57. Сила омеги

Утро после битвы выдалось тихим и безмятежным, словно сама природа решила дать измученным бойцам короткую передышку. Солнце, поднявшееся над горизонтом, заливало клинику мягким золотистым светом, и его лучи, проникая сквозь неплотно задёрнутые шторы, рисовали на стенах причудливые узоры из света и тени. Воздух, прохладный и свежий, пах влажной землёй, прелой листвой и едва уловимым ароматом каких-то поздних цветов, которые ещё не сдались наступающей осени. Джисон сидел на ступеньках крыльца, обхватив колени руками, и смотрел, как ветер играет с опавшими листьями, закручивая их в маленькие вихри и унося куда-то вдоль по пустынной улице. Его тело всё ещё ныло после вчерашнего боя — на плече красовался свежий синяк, оставленный чьим-то локтем, на запястьях до сих пор не до конца зажили следы от верёвок, а в боку при каждом глубоком вдохе что-то неприятно покалывало, — но эта боль была почти приятной. Она напоминала ему о том, что он жив. Что он вернулся. Что он снова со своей стаей, со своим альфой. И всё же внутри него зрело что-то ещё. Что-то, что не давало ему покоя с самого пробуждения, что заставляло его сердце биться чуть быстрее, а мысли — крутиться вокруг одного и того же, как заезженная пластинка. Он устал быть тем, кого нужно защищать. Эта мысль, сначала смутная и неоформленная, постепенно обретала чёткость, прорастала в его сознании, как дерево прорастает сквозь асфальт — упрямо, неизбежно, неостановимо. Сколько раз за последние недели он оказывался в положении жертвы? Сколько раз Минхо, Чан, Феликс — вся его стая — рисковали собой, чтобы спасти его? Сначала — зов Хонджуна, едва не свёдший его с ума. Потом — похищение, когда он, как беспомощный щенок, был утащен в логово врага. Потом — вчерашняя битва, где он, конечно, сражался, но всё равно оставался в тени Минхо, под его защитой, под его крылом. Он был благодарен. Бесконечно, безмерно благодарен. Но благодарность и гордость — это две разные вещи, и где-то глубоко внутри его гордость была уязвлена. Он был омегой — да, он принял это, он не стыдился этого. Но быть омегой не означало быть слабым. Не означало всё время прятаться за чужой спиной. Не означало быть тем, кого вечно нужно спасать. Он хотел быть равным. Хотел, чтобы Минхо видел в нём не просто пару, не просто объект для защиты, а полноценного боевого партнёра. Хотел доказать — себе, своему альфе, всей стае, — что он чего-то стоит. Что его сила, пусть иная, не альфа-мощь, а что-то более тонкое, более гибкое, тоже может быть оружием. Эта мысль жгла его изнутри, не давая покоя, и он знал, что должен поговорить об этом с Минхо. Должен — даже если этот разговор будет трудным. Даже если Минхо не поймёт. Даже если он снова попытается его защитить. Дверь клиники скрипнула за его спиной, и Джисон вздрогнул, выныривая из своих размышлений. Он не обернулся — он и так знал, кто это. Узнал по шагам, по запаху, по тому теплу, которое разлилось в груди при приближении альфы. Минхо опустился на ступеньку рядом с ним. Их плечи соприкоснулись — привычный, почти интимный жест, который стал для них естественным, как дыхание. Несколько минут они сидели молча, и это молчание было уютным, как старое, разношенное одеяло. Но Джисон знал, что не может откладывать разговор. Не сейчас. — Минхо, — начал он, и его голос, хоть и тихий, прозвучал в утренней тишине отчётливо и ясно. — Я хочу поговорить с тобой. Альфа повернул голову и посмотрел на него. В его глазах, обычно таких холодных и сдержанных, сейчас светилось любопытство, смешанное с лёгкой тревогой. Он всегда чувствовал, когда что-то было не так. Всегда знал, когда Джисон волновался. — О чём? — спросил он, и его голос был мягче, чем обычно. — Обо мне. О нас. О том, как мы сражаемся. Джисон перевёл дыхание, собираясь с мыслями. Он знал, что слова, которые он сейчас произнесёт, могут задеть Минхо. Но он также знал, что не может больше молчать. — Вчера, во время битвы… ты снова защищал меня. Ты всё время был впереди, принимал на себя главные удары, а я… я снова был в твоей тени. Как всегда. Минхо нахмурился. — Это моя обязанность, — сказал он, и в его голосе прозвучало лёгкое недоумение. — Я — альфа. Ты — мой омега. Моя главная задача — защищать тебя. — Я знаю, — быстро ответил Джисон, боясь, что его неправильно поймут. — Я знаю, и я бесконечно благодарен тебе за это. Но я не хочу быть просто омегой, которого нужно защищать. Я хочу быть твоим партнёром. Равным. Я хочу сражаться рядом с тобой, а не за твоей спиной. Он замолчал, переводя дыхание, а потом добавил — тише, почти шёпотом: — Я устал быть обузой, Минхо. Я устал, что меня всё время спасают. Я хочу сам кого-то спасти. Минхо долго молчал, глядя на него. Его лицо было непроницаемым, но Джисон, наученный читать малейшие изменения в его выражении, заметил, как дрогнули уголки его губ, как мелькнула в глазах тень какого-то сложного, невыразимого чувства. Может быть, понимания. Может быть, гордости. Может быть, страха. — Ты не обуза, — сказал он наконец, и его голос был низким, почти рокочущим. — Ты никогда не был обузой. Но я… я боюсь. Боюсь потерять тебя. После того, как тебя похитили, после того, как я чуть не умер от яда, зная, что ты там, в руках Хонджуна, один… я поклялся себе, что больше никогда не допущу этого. Что всегда буду между тобой и опасностью. Джисон почувствовал, как его сердце сжимается от этих слов. Он протянул руку и накрыл ладонь Минхо своей, чувствуя под пальцами тепло его кожи, лёгкую дрожь, которую альфа не мог скрыть. — Я понимаю, — сказал он. — Я понимаю твой страх. Но пойми и ты меня. Я не могу всё время прятаться за твоей спиной. Это разрушает меня изнутри. Я должен доказать — себе, тебе, всем, — что я чего-то стою. Что я не просто омега, которого нужно защищать, а полноценный член стаи. Воин. Он сжал пальцы Минхо сильнее, заставляя альфу посмотреть ему в глаза. — Я хочу тренироваться. Серьёзно, по-настоящему. Не так, как раньше — просто отрабатывать удары и защиту. Я хочу научиться сражаться так, чтобы ты мог положиться на меня в бою. Чтобы мы были партнёрами. Равными. Минхо смотрел на него долгим, изучающим взглядом. Джисон почти физически ощущал, как в голове альфы крутятся мысли, как он взвешивает все «за» и «против», как его инстинкт защитника борется с уважением к желанию Джисона. Эта внутренняя борьба отражалась в его глазах — в том, как сузились зрачки, как напряглась челюсть, как пальцы свободной руки сжались в кулак и снова разжались. А потом он выдохнул — длинно, тяжело, словно сбрасывая с плеч невидимый груз. — Хорошо, — сказал он. — Я согласен. Но при одном условии. — Каком? — спросил Джисон, чувствуя, как сердце забилось быстрее. — Мы сражаемся вместе, — сказал Минхо, и его голос прозвучал твёрдо, как сталь. — Не ты впереди, не я впереди. Вместе. Плечом к плечу. И если я скажу отступать — ты отступаешь. Если я скажу, что ситуация слишком опасна — ты слушаешься. Я не могу обещать, что перестану тебя защищать. Это не в моей природе. Но я могу обещать, что буду уважать твоё право сражаться. Джисон почувствовал, как на глаза наворачиваются слёзы. Это было именно то, чего он хотел. Не разрешения быть безрассудным, а признания его права быть воином. Признания его силы. — Спасибо, — прошептал он, и его голос дрогнул. — Спасибо, Минхо. Вместо ответа Минхо притянул его к себе и поцеловал в макушку — нежно, почти благоговейно. И в этом поцелуе было всё. Обещание. Поддержка. Любовь. Тренировку назначили на полдень. Минхо, оправившийся после ранения быстрее, чем ожидал Док Кан, настоял на том, чтобы провести её лично, но при этом позвал Чана — для объективности и чтобы тот мог оценить сильные и слабые стороны Джисона со стороны. Они встретились на знакомой поляне в лесу — той самой, где прошло столько тренировок и где Джисон впервые по-настоящему потерял контроль над своим зверем. Деревья, окружавшие поляну, всё ещё хранили следы их предыдущих занятий: на коре старого дуба виднелись тонкие борозды от когтей, а земля в центре была плотно утоптана их шагами. Пахло хвоей, влажным мхом и чем-то ещё — едва уловимым, терпким запахом звериной шерсти, который въелся в это место за долгие недели тренировок. Чан уже ждал их, сидя на поваленном стволе старой берёзы. Он был одет в свободную футболку и спортивные штаны, и его лицо, обычно такое добродушное, сейчас было сосредоточенным и серьёзным. При виде Джисона и Минхо он поднялся и кивнул в знак приветствия. — Ну что, — сказал он, разминая плечи, — начнём? Минхо вышел в центр поляны и жестом пригласил Джисона последовать за ним. — Сегодня мы будем работать не над силой, — сказал он, и его голос, хоть и спокойный, звучал по-учительски строго. — Сила у тебя есть. То, чего тебе не хватает — это умения использовать её эффективно. — Что ты имеешь в виду? — спросил Джисон, становясь напротив. — Ты дерёшься как альфа, — сказал Минхо. — Пытаешься задавить противника мощью, скоростью, напором. Это работает, когда ты сильнее врага. Но ты — омега. Твоя сила не в грубой мощи, а в другом. В гибкости. В интуиции. В способности чувствовать противника и предугадывать его движения. Он подошёл ближе и остановился в нескольких шагах от Джисона. — Я видел, как ты двигаешься в бою. У тебя отличная реакция, быстрые рефлексы. Но ты тратишь слишком много энергии на каждое движение. Ты пытаешься подражать мне, Чану — альфам, которые полагаются на физическую силу. Это неправильно. Ты должен найти свой собственный стиль. Джисон задумался над его словами. Он вспомнил вчерашний бой, свои движения, свои удары. Минхо был прав — он действительно пытался копировать его стиль, его манеру боя, не задумываясь о том, подходит ли это ему самому. — Хорошо, — сказал он. — Тогда научи меня. Не тому, как драться как ты, а тому, как драться как я. Минхо кивнул и повернулся к Чану. — Чан, ты будешь его противником. Не поддавайся, но и не калечь. Мне нужна честная оценка его текущего уровня. Чан усмехнулся и вышел в центр поляны. — Не волнуйся, — сказал он Джисону, становясь в боевую стойку. — Я буду нежным. Джисон фыркнул, но внутри напрягся. Чан был одним из сильнейших бойцов в стае, уступая разве что самому Минхо. Его тело, мускулистое и поджарое, казалось высеченным из камня, а его глаза, обычно такие добрые, сейчас смотрели остро и оценивающе. Он не собирался поддаваться, и это было именно то, что нужно Джисону. Они начали. Первые несколько минут Джисон пытался драться в своём обычном стиле — быстрые атаки, мощные удары, попытки пробить защиту Чана. Но альфа, будучи более опытным и физически более сильным, легко блокировал все его выпады. Его движения были экономными и точными, он не тратил энергию на лишние жесты, и каждая его контратака достигала цели. Джисон пропустил удар в плечо, потом ещё один — в корпус, и отступил, тяжело дыша. — Ты слишком предсказуем, — заметил Чан, опуская руки. — Твои движения — они правильные, но… механические. Ты думаешь о каждом ударе, вместо того чтобы доверять инстинктам. — Я пытаюсь контролировать себя, — ответил Джисон, вытирая пот со лба. — В этом и проблема, — сказал Минхо, подходя ближе. — Ты слишком много думаешь. Ты боишься потерять контроль, боишься, что зверь внутри тебя вырвется наружу. Но именно этот страх и мешает тебе использовать его силу. Джисон замер. Его рука невольно потянулась к шее, туда, где пульсировала метка — знак его принадлежности к стае Минхо. — Я не хочу становиться зверем, — сказал он. — Я видел, что бывает, когда оборотень теряет контроль. Это… это страшно. Минхо подошёл к нему и положил руку на плечо. — Я и не прошу тебя становиться зверем, — сказал он мягко. — Я прошу тебя принять его. Перестать бороться с собой. Зверь — это не враг, Джисон. Это часть тебя. И если ты примешь эту часть, она станет твоим союзником, а не врагом. Джисон поднял голову и посмотрел на альфу. В его глазах, обычно таких холодных и отстранённых, сейчас горело что-то тёплое — вера. Непоколебимая, абсолютная вера в него. — Давай попробуем по-другому, — сказал Минхо, отступая на шаг. — Закрой глаза. Джисон подчинился. Он закрыл глаза и почувствовал, как мир вокруг него меняется. Исчезли деревья, исчезла поляна, исчез Чан, стоящий неподалёку. Остались только звуки — шелест ветра в кронах, далёкое пение птицы, размеренное дыхание Минхо. И запахи — хвоя, влажная земля, звериная шерсть, и что-то ещё, что было только у Минхо. Запах дома. — А теперь представь свет, — голос Минхо звучал глухо, как сквозь толщу воды. — Тот самый, которому учил тебя Док Кан. Представь, что он горит внутри тебя. Но не пытайся его контролировать. Просто наблюдай за ним. Джисон представил. Тёплый шарик в груди вспыхнул, разгоняя тьму, и зверь внутри него, обычно беспокойный и настороженный, затих. Но в этот раз Джисон не пытался его подавить. Он просто позволил ему быть. Позволил ему дышать. Позволил ему двигаться. — А теперь открой глаза. Джисон открыл. Мир вокруг него стал ярче, чётче, словно кто-то снял с его глаз мутную пелену. Он чувствовал всё — каждую травинку под ногами, каждое дуновение ветра, каждое биение сердца Чана, стоящего напротив. И в то же время он чувствовал странное спокойствие. Не пустоту, а наполненность. Словно он наконец-то перестал бороться с самим собой и просто позволил себе быть. — Вот так, — сказал Минхо, и в его голосе прозвучало удовлетворение. — А теперь — снова в бой. Но в этот раз не думай. Чувствуй. Чан снова принял боевую стойку, и Джисон бросился в атаку. На этот раз всё было иначе. Он не думал о том, какой удар нанести, как блокировать ответную атаку, куда отступить. Его тело двигалось само, повинуясь инстинктам, которые он так долго подавлял. Зверь внутри него не рвался наружу — он был с ним заодно, и их движения были синхронными, как танец. Чан явно заметил разницу. Его бровь приподнялась в удивлении, когда Джисон легко ускользнул от его удара и контратаковал — быстро, точно, без лишних движений. Он не пытался пробить защиту Чана грубой силой — вместо этого он использовал его же инерцию, уходя в сторону и заставляя противника терять равновесие. Его когти, выпущенные лишь наполовину, царапнули по руке Чана, оставляя тонкую, едва заметную полосу на коже. — Хорошо, — сказал Чан, отступая. — Очень хорошо. Джисон остановился, тяжело дыша. Его тело гудело от напряжения, но это было приятное чувство. Чувство того, что он наконец-то делает всё правильно. Минхо подошёл к нему и положил руку на плечо. — Ты понял? — спросил он. — Кажется, да, — ответил Джисон, и в его голосе прозвучало удивление. — Это… это было совсем по-другому. Я не боролся с собой. Я просто… был собой. — Именно, — кивнул Минхо. — В этом и есть твоя сила. Не в грубой мощи, не в скорости, не в агрессии. А в способности принимать себя. В способности доверять своим инстинктам. Ты никогда не будешь драться как я или как Чан. Ты будешь драться как Джисон. И это гораздо сильнее. После тренировки, когда они возвращались в клинику, Чан поравнялся с Джисоном и тихо сказал: — Знаешь, я давно наблюдаю за тобой. С самого твоего обращения. И я должен признать — ты изменился. Сильно изменился. — В какую сторону? — спросил Джисон, не глядя на него. — В хорошую, — ответил Чан. — Ты стал увереннее. Сильнее. Но главное — ты перестал бояться себя. А это самое важное для оборотня. Принять свою природу и использовать её, а не бороться с ней. Джисон кивнул, чувствуя, как внутри разливается тепло. Он знал, что Чан прав. Долгое время он видел в своём звере врага — что-то чужеродное, что нужно подавлять и контролировать. Но теперь он начинал понимать: зверь — это не отдельное существо. Это часть его самого. И принятие этой части делало его не слабее, а сильнее. Вечером того же дня, когда солнце уже начало клониться к закату, а небо окрасилось в оттенки оранжевого и пурпурного, Минхо получил сообщение от Йеджи. Разведка, которую они с Рюджин провели днём, дала результаты: Сонхва был замечен у старого моста на восточной окраине города. Он был один, если не считать небольшой охраны, и, судя по всему, искал какие-то редкие травы или ингредиенты для лекарства. Возможно, того самого, рецепт которого был в дневнике отца Джисона. Возможно, чего-то ещё. — Это шанс, — сказал Минхо, откладывая телефон. — Сонхва — правая рука Хонджуна. Если мы сможем поговорить с ним без боя, возможно, мы узнаем что-то, что поможет нам закончить эту войну. — Или это ловушка, — заметил Чан. — Может быть, — согласился Минхо. — Но я чувствую — это не так. Сонхва не стал бы рисковать собой просто ради того, чтобы устроить засаду. Он слишком ценен для Хонджуна. Слишком… важен. Джисон, сидящий на кушетке, поднялся. — Я пойду, — сказал он, и его голос прозвучал твёрже, чем он ожидал. — Я хочу поговорить с ним. Минхо повернулся к нему и посмотрел долгим, изучающим взглядом. В его глазах боролись противоречивые чувства — страх за Джисона и уважение к его решимости. — Я пойду с тобой, — сказал он наконец. — Нет, — Джисон покачал головой. — Если мы пойдём вдвоём, это будет выглядеть как агрессия. Сонхва знает меня. Я провёл несколько дней в их логове. Я говорил с ним. Он… он не враг, Минхо. Он просто человек, который любит и хочет жить. Минхо долго молчал, обдумывая его слова. Потом он медленно кивнул. — Хорошо. Но я буду рядом. На расстоянии. Если что-то пойдёт не так, я вмешаюсь. — Договорились, — сказал Джисон. Старый мост находился на восточной окраине города, там, где цивилизация отступала, уступая место дикой природе. Река, через которую он был перекинут, давно обмелела, и её русло заросло камышом и кустарником. Сам мост был заброшен уже много лет — его деревянные перила покосились, а доски настила местами провалились, обнажая ржавые металлические балки. Но место было красивым: закатные лучи окрашивали старые камни в тёплые золотистые тона, а вода в реке, спокойная и гладкая, как зеркало, отражала небо. Джисон пришёл один. Минхо, верный своему слову, остался на расстоянии — Джисон чувствовал его присутствие где-то позади, в лесу, но не видел. Это придавало ему уверенности, не лишая самостоятельности. Сонхва уже ждал его. Он стоял на середине моста, опираясь на старые, выщербленные перила, и смотрел на воду. Его фигура, очерченная закатными лучами, казалась почти призрачной, нереальной. Рядом с ним стояли двое охранников — Джисон узнал их, это были те самые «рядовые» члены стаи, которых упоминала Рюджин. При виде Джисона они напряглись, но Сонхва жестом остановил их. — Оставьте нас, — сказал он, и его голос, хоть и слабый, прозвучал властно. Охранники переглянулись, но подчинились, отойдя на почтительное расстояние. Джисон медленно подошёл к Сонхва и встал рядом, тоже глядя на воду. Солнце уже почти скрылось за горизонтом, и на реку опускались сумерки, окрашивая всё вокруг в мягкие, приглушённые тона. — Я знал, что ты придёшь, — сказал Сонхва, не поворачивая головы. — Ты не из тех, кто прячется за чужими спинами. — Я устал прятаться, — ответил Джисон. — Я хочу, чтобы эта война закончилась. Сонхва горько усмехнулся. — Я тоже. Но она не закончится, пока я жив. Хонджун не остановится, пока не найдёт способ спасти меня. А единственный способ — это ты. Джисон повернулся к нему и посмотрел в его лицо. В сумеречном свете оно казалось ещё бледнее, чем обычно, а глаза — глубоко запавшими, окружёнными тёмными кругами. Болезнь пожирала Сонхва изнутри, и это было видно невооружённым глазом. — Я понимаю, почему Хонджун это делает, — сказал Джисон. — Я видел, как он смотрит на тебя. Как он боится тебя потерять. Я сам чувствовал то же самое, когда мой альфа был ранен, когда он умирал от яда, а я ничего не мог сделать. Я понимаю отчаяние, которое движет им. Сонхва посмотрел на него, и в его глазах мелькнуло что-то — может быть, удивление, может быть, уважение. — Ты странный, — сказал он. — Ты — враг. Ты должен ненавидеть нас. А вместо этого ты говоришь о понимании. — Я не прощаю вас, — ответил Джисон. — То, что вы сделали — убийство сторожа, угрозы моей стае, моё похищение, — это нельзя простить. Но я понимаю. Понимание — это не слабость. Это первый шаг к тому, чтобы найти другое решение. — Другого решения нет, — сказал Сонхва, и в его голосе прозвучала безнадёжность. — Мы искали. Годами. Врата между мирами — единственный способ. — Но какой ценой? — спросил Джисон. — Ты готов умереть, чтобы жить? Готов уничтожить других, чтобы спасти себя? Сонхва замолчал. Его пальцы, лежащие на перилах, сжались, костяшки побелели. — Я не боюсь смерти, — сказал он наконец. — Я боюсь оставить его одного. Хонджуна. Ты не знаешь его так, как знаю я. Ты видел только альфу, воина, лидера. Но я знаю его другим. Знаю, как он смеётся, когда думает, что никто не слышит. Знаю, как он плакал, когда мы потеряли первого члена нашей стаи. Знаю, как он поёт в душе, фальшивя так, что уши вянут. Он… он не просто альфа. Он — моя жизнь. И я не могу оставить его. Джисон слушал, и внутри него что-то дрогнуло. Он вспомнил Минхо — не такого, каким его видели другие, а такого, каким его знал только он. Вспомнил, как альфа улыбается, когда думает, что никто не видит. Как он перевязывал ему рану в тот день, и его пальцы дрожали. Как он сказал «Ты мне нужен» — тихо, почти шёпотом, словно эти слова были самым большим секретом в его жизни. — Я понимаю, — сказал он. — Правда, понимаю. Но именно поэтому я не могу позволить вам продолжать. Потому что где-то там, в вашей стае, есть те, кто любит так же сильно, как и мы. Сан и Уён. Ёсан и Минги. Чонхо. Они тоже чьи-то пары, чьи-то любимые. Они тоже заслуживают жить. Не в вечной войне, не в страхе, а в мире. Сонхва долго молчал, глядя на тёмную воду реки. Потом он медленно, словно преодолевая сопротивление, повернулся к Джисону. — Что ты предлагаешь? — спросил он. — Я не знаю, — честно ответил Джисон. — Но я знаю, что должен быть другой путь. Путь, который не требует крови. Я найду его. Мы найдём. Вместе. Сонхва посмотрел на него, и в его глазах — впервые за всё время их разговора — мелькнуло что-то похожее на надежду. — Передай Минхо, что я хочу встретиться с ним, — сказал он. — На нейтральной территории. Без оружия. Без охраны. Только он, я и, возможно, ты. Мы должны поговорить. По-настоящему. Джисон кивнул. — Я передам. Он развернулся и пошёл обратно, чувствуя, как внутри разливается странное, почти забытое чувство. Надежда. Надежда на то, что эта война может закончиться иначе. Не смертью, а миром.