59. Выбор Хёнджина

Ночь после праздника в кафе выдалась тихой и удивительно спокойной, словно сама природа решила вознаградить стаю за пережитые испытания. Небо было чистым, усеянным мириадами звёзд, и их холодный, мерцающий свет заливал пустые улицы призрачным серебром, превращая знакомый город в нечто сказочное и почти нереальное. Ветер, тёплый и ласковый, лениво шевелил листву старых деревьев, и этот мягкий шелест звучал как колыбельная — убаюкивающая, успокаивающая, дарящая долгожданное чувство безопасности. Феликс лежал на раскладушке в подсобке клиники, укрытый старым, но чистым одеялом, и смотрел в потолок. Спать не хотелось. Тело устало, мышцы ныли после недавних боёв и долгих переходов, но разум оставался болезненно ясным, прокручивая в голове события прошедшего вечера, словно заезженную пластинку. Он снова и снова возвращался к тому моменту, когда Хёнджин появился на пороге кафе, когда его тёмные, миндалевидные глаза встретились с его собственными, когда он сел рядом — так близко, что Феликс чувствовал исходящее от него тепло. Его локоть. Хёнджин коснулся его локтем. Это было случайно, незначительно, длилось всего мгновение, но Феликс до сих пор ощущал это прикосновение, словно оно оставило на коже невидимый отпечаток. Он знал, что это глупо — так остро реагировать на такое простое, будничное касание. Знал, что его сердце не должно биться так быстро при одной только мысли о человеке, которого он едва знал. Но ничего не мог с собой поделать. Хёнджин был как загадка, которую Феликс отчаянно хотел разгадать. Каждый его жест, каждое слово, каждая улыбка — всё казалось наполненным скрытым смыслом, который ускользал от понимания, как вода сквозь пальцы. Он был опасен — Феликс чувствовал это инстинктивно, нутром, той частью своей сущности, которая умела распознавать угрозу. Но он также был... притягателен. Словно пламя, на которое невозможно смотреть без того, чтобы не захотеть прикоснуться, даже зная, что обожжёшься. «Кто ты?» — этот вопрос снова и снова всплывал в его мыслях, не находя ответа. Феликс перевернулся на бок, подтянул одеяло выше, укутываясь в него, как в кокон. В подсобке было прохладно, но не холодно. Док Кан давно ушёл домой, оставив клинику на попечение стаи. Чан с братьями патрулировали территорию, Минхо и Джисон уединились в процедурной, а Йеджи и Рюджин, скорее всего, уже спали в выделенной им комнате. Феликс остался один. Как всегда. Одиночество было его старым, привычным спутником. Оно не давило так, как раньше, но всё ещё ощущалось — глухое, тянущее чувство пустоты где-то под рёбрами, которое невозможно было заполнить ни разговорами с друзьями, ни участием в общих делах, ни даже смехом, который искренне вырывался у него за столом в кафе. Все вокруг находили друг друга. Минхо и Джисон, чьи взгляды, встречаясь, загорались тем самым тёплым светом, который говорил больше любых слов. Йеджи и Рюджин, которые держались за руки с той естественной нежностью, на которую способны только по-настоящему влюблённые. Даже Чан, казалось, был доволен своей жизнью, полной случайных связей и необременительных приключений. И только Феликс оставался один. Он сжал в руке кулон, который всё ещё висел у него на шее. Маленький, прохладный, с гладкой поверхностью, он приятно оттягивал шею. Хёнджин дал ему этот амулет, сказав, что он защищает от плохих снов. Феликс не знал, правда ли это, но с тех пор, как он начал носить его, кошмары действительно отступили. Было ли это действие талисмана или просто сила самовнушения — он не знал. Но он был благодарен. За это и за то, что Хёнджин тогда, в лесу, не ушёл сразу, а задержался, чтобы сказать: «Не вздумай умереть до этого». Эти слова до сих пор звучали в его голове, как обещание. Или как угроза. Феликс не мог понять. Он вообще многого не понимал, когда дело касалось Хёнджина. За окном начинало светать. Небо из чёрного становилось серым, потом розовым, и первые лучи солнца, пробиваясь сквозь щели в жалюзи, рисовали на стенах тонкие золотистые полосы. Феликс смотрел на них, и его мысли, уставшие от бесконечного кружения, постепенно замедлялись, уступая место чему-то похожему на спокойствие. Он не знал, что принесёт новый день, но чувствовал — что-то должно измениться. Что-то уже менялось, неотвратимо и стремительно, как течение реки, которое невозможно остановить. Он так и не уснул. Просто лежал с открытыми глазами, пока солнце не поднялось выше и клиника не начала наполняться привычными утренними звуками: шагами, приглушёнными голосами, звоном посуды на кухне. Пора было вставать. Утро прошло в привычных хлопотах. Док Кан, пришедший раньше обычного, раздал указания, и Феликс вместе с остальными занялся подготовкой клиники к возможному притоку раненых. Война с Хонджуном не закончилась, и хотя после разговора на мосту появилась робкая надежда на мир, никто не позволял себе расслабиться. Оружие было начищено, бинты пересчитаны, запасы лекарств пополнены. Каждый занимался своим делом, но в воздухе висело то особое, напряжённое ожидание, которое бывает перед решающим событием. Феликс поймал себя на том, что постоянно поглядывает на дверь. Он делал это неосознанно, словно ждал, что кто-то войдёт. И когда в полдень дверь клиники действительно отворилась и на пороге появилась знакомая фигура, его сердце пропустило удар. Хёнджин вошёл, как всегда, бесшумно, словно тень. На нём была лёгкая чёрная куртка, накинутая поверх простой белой футболки, и тёмные джинсы, подчёркивающие его длинные ноги. Волосы, слегка растрёпанные ветром, падали на глаза, придавая ему вид загадочный и немного опасный. В руках он держал небольшой свёрток, завёрнутый в плотную коричневую бумагу. — Доброе утро, стая, — произнёс он, обводя взглядом собравшихся. Его голос, как всегда, звучал лениво и уверенно, но Феликс уловил в нём едва заметную нотку волнения. Или ему показалось? — Для кого-то, может, и доброе, — отозвался Чан, выходя из процедурной с мотком бинтов в руках. — А для нас — просто очередной день выживания. — Ну, — Хёнджин улыбнулся краешком губ, — я могу попытаться сделать его чуть менее мрачным. Он подошёл к столу и положил свёрток на столешницу. Бумага развернулась, и под ней оказалась небольшая корзинка с выпечкой — свежие булочки, ещё тёплые, источающие аромат корицы и ванили, аккуратно разложенные на льняной салфетке. Запах, сладкий и уютный, мгновенно наполнил комнату, и даже Док Кан, выглянувший из подсобки, одобрительно хмыкнул. — Надеюсь, ты не отравил их, — пошутил Лукас, но его рука уже потянулась к корзинке. — Если бы я хотел вас отравить, выбрал бы способ поизящнее, — парировал Хёнджин, не сводя взгляда с Феликса. Ликс стоял в стороне, чувствуя, как щёки начинают гореть. Он не знал, почему Хёнджин смотрит на него так — пристально, не отводя глаз, словно видит только его одного среди всех присутствующих. От этого взгляда внутри всё переворачивалось, и он не мог решить, нравится ему это или пугает. Минхо, сидевший на кушетке с Джисоном, с интересом наблюдал за происходящим. Джисон, заметив смущение Феликса, тихо улыбнулся и подмигнул ему, мол, не робей. — У нас есть разговор, — произнёс Хёнджин, наконец отводя взгляд от Феликса и поворачиваясь к Минхо. — О Хонджуне и Сонхва. И о том, что будет дальше. Минхо выпрямился, и его лицо стало серьёзным. — Говори. Хёнджин обвёл взглядом стаю, взвешивая свои слова. — Сонхва предложил встречу, — начал он. — Это хороший знак. Но Хонджун об этой встрече не знает. Сонхва действует втайне, и если Хонджун узнает, что его пара ведёт переговоры с противником... — он покачал головой, — это может закончиться плачевно. Для всех. — Ты знаешь Сонхва? — спросил Джисон, подаваясь вперёд. — Немного, — уклончиво ответил Хёнджин. — Достаточно, чтобы понимать: он не блефует. Он действительно хочет мира. Но Хонджун... — он помолчал, подбирая слова, — Хонджун одержим. Его любовь к Сонхва превратилась в идею фикс. Он не остановится, пока не получит то, что считает нужным. И если Сонхва встанет между ним и его целью, Хонджун может сломаться. А сломленный альфа опаснее любого врага. Тишина повисла в комнате. Феликс слушал, затаив дыхание, и в его груди разрасталось странное, тревожное чувство. Он перевёл взгляд на Хёнджина, и в этот момент тот посмотрел на него — быстро, мимолётно, но этого было достаточно, чтобы между ними пробежала невидимая искра. — И что ты предлагаешь? — спросил Минхо. — Я предлагаю использовать эту встречу, — ответил Хёнджин. — Но не как переговоры о мире, а как разведку. Сонхва расскажет нам то, что знает, а мы решим, как действовать дальше. Минхо задумался. Джисон взял его за руку, и альфа, взглянув на него, чуть заметно кивнул. — Хорошо, — сказал он. — Мы пойдём на встречу. Но у меня есть условие. — Какое? — спросил Хёнджин. — Ты пойдёшь с нами, — сказал Минхо. — Не как участник переговоров, а как гарант безопасности. Ты знаешь Хонджуна лучше нас, знаешь его методы. Если это ловушка, ты поможешь нам выбраться. Хёнджин выдержал его взгляд, и на его губах заиграла лёгкая усмешка. — Сочту за честь, — сказал он. Когда все разошлись по своим делам, Феликс вышел на крыльцо клиники, чтобы подышать свежим воздухом. Солнце стояло высоко, заливая улицу ярким светом, и лёгкий ветер приятно холодил разгорячённую кожу. Он прислонился к перилам и закрыл глаза, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Присутствие Хёнджина выбивало его из колеи, заставляло чувствовать себя уязвимым и растерянным, и это ему не нравилось. Вернее, нравилось и не нравилось одновременно, что было ещё хуже. Он услышал шаги за спиной — лёгкие, уверенные, — и не нужно было оборачиваться, чтобы узнать их. — Не помешаю? — голос Хёнджина прозвучал совсем близко. — Ты уже помешал, — ответил Феликс, не открывая глаз. — Но оставайся. Я всё равно не смогу тебя выгнать. Хёнджин тихо рассмеялся и встал рядом, опираясь на перила. Их плечи почти соприкасались, и Феликс снова почувствовал это тепло — исходящее от чужого тела, такое притягательное и опасное одновременно. — Ты сегодня какой-то напряжённый, — заметил Хёнджин. — Плохо спал? — Вообще не спал, — признался Феликс, открывая глаза и глядя прямо перед собой. — Почему? Феликс не ответил. Он не знал, как объяснить, что мысли о Хёнджине не давали ему уснуть, что он ворочался до рассвета, прокручивая в голове каждый их разговор, каждый взгляд, каждое случайное прикосновение. Это было слишком личное, слишком уязвимое, чтобы произносить вслух. Хёнджин, казалось, понял его молчание. Он тоже смотрел вдаль, и его профиль, очерченный солнечным светом, был похож на изящную скульптуру. — Ты знаешь, почему я попросил ужин? — спросил он вдруг. Феликс повернул голову и посмотрел на него. — Потому что ты голоден? Хёнджин рассмеялся, и его смех, тёплый и искренний, разлился в воздухе, как мёд. — Нет. Потому что я хотел побыть с тобой наедине. Без стаи, без войны, без всех этих... сложностей. Просто ты и я. Феликс замер. Его сердце пропустило удар, а потом забилось с удвоенной силой. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова не приходили. Он просто смотрел на Хёнджина — на его лёгкую улыбку, на ямочки на щеках, на глаза, в которых плясали тёплые искры, — и чувствовал, как внутри что-то тает, ломается, уступая место чему-то новому, пугающему и прекрасному. — И ты всё ещё хочешь этого? — спросил он наконец. — Ужина со мной? — Больше, чем когда-либо, — ответил Хёнджин, и в его голосе не было ни капли насмешки. Феликс сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле. — Тогда, может быть... сегодня? — предложил он, и его голос дрогнул. — Если ты не занят. Хёнджин повернулся к нему, и его лицо озарилось такой открытой, почти детской радостью, что у Феликса перехватило дыхание. — Сегодня, — согласился он. — Я знаю одно место. Там тихо, и никто не помешает. Он протянул руку — ладонь вверх, в приглашающем жесте. Феликс, поколебавшись лишь мгновение, вложил свою ладонь в его. Пальцы Хёнджина, тёплые и сильные, сжались вокруг его руки, и это прикосновение показалось Феликсу самым естественным, самым правильным из всего, что случалось с ним за долгое время. Они ушли из клиники, не сказав никому ни слова. Джисон, стоя у окна, видел, как две фигуры — одна тёмная, другая светлая — растворяются в тени деревьев, и на его губах заиграла лёгкая, понимающая улыбка. — Кажется, у нашего банши появился кто-то, кто видит его, — тихо сказал он. Минхо, подошедший сзади, обнял его за плечи и прижал к себе. — Давно пора, — ответил он. Хёнджин привёл Феликса к старой беседке, спрятанной в глубине леса, на берегу небольшого озера. Это место казалось забытым и нетронутым — дикие цветы, пробивающиеся сквозь щели в каменных плитах, густые заросли кустарника, окружающие беседку со всех сторон, и гладкая, как зеркало, вода, в которой отражалось закатное небо. Ветер, тёплый и нежный, шелестел листьями, и этот звук, смешиваясь с пением птиц, создавал ощущение уединённого рая, спрятанного от всего мира. — Откуда ты знаешь это место? — спросил Феликс, оглядываясь по сторонам. — Я много гулял, — уклончиво ответил Хёнджин, усаживаясь на деревянную скамью, увитую диким виноградом. — И умею находить красивые места. Феликс сел рядом, и Хёнджин достал из корзины, которую он, оказывается, захватил с собой, несколько свёртков с едой. Там были фрукты, сыр, свежий хлеб и маленькие пирожные, политые глазурью. Всё это он разложил на салфетке, и вскоре импровизированный ужин был готов. — Ты приготовил это сам? — удивился Феликс. — Возможно, — загадочно улыбнулся Хёнджин. — Или, возможно, купил в той самой пекарне, где вы взяли булочки. Выбирай версию, которая тебе больше нравится. Феликс улыбнулся и взял кусочек сыра. Он ел, не чувствуя вкуса, потому что всё его внимание было сосредоточено на Хёнджине. На том, как он двигается, как говорит, как смотрит на него. В угасающем свете дня его лицо казалось ещё более прекрасным, а глаза — ещё более глубокими. Феликс мог смотреть на него бесконечно. — Расскажи мне о себе, — попросил он. — Кто ты, Хёнджин? Откуда ты пришёл? Почему помогаешь нам? Хёнджин долго молчал, глядя на воду. Его лицо стало серьёзным, и тень, упавшая на его глаза, придала ему выражение задумчивой грусти. — Я пришёл издалека, — начал он наконец. — Из места, которого больше нет. У меня была стая... семья. Мы жили обособленно, вдали от всех, и не вмешивались в чужие войны. Но однажды пришли они — охотники. Те, кто считает, что все оборотни должны быть уничтожены. Они нашли нас, выследили, напали ночью. Я был молод, слишком слаб, чтобы сражаться. И я выжил только потому, что спрятался, как трус, пока мою семью убивали. Он замолчал, и его пальцы сжались в кулаки. — Я долго ненавидел себя за это, — продолжил он. — Потом я перестал чувствовать что-либо вообще. Я стал свободным агентом, наёмником, который делает то, что выгодно, и не привязывается ни к кому. Так было проще. Так было безопаснее. Я думал, что одиночество — это сила, что отсутствие привязанностей делает меня неуязвимым. Он повернулся к Феликсу, и в его глазах блеснула такая откровенная боль, что у Феликса сжалось сердце. — Но потом я увидел вас, — тихо сказал Хёнджин. — Твою стаю. То, как вы сражаетесь друг за друга, как вы готовы умереть друг за друга, как вы любите друг друга. Я увидел это и понял, что ошибался. Одиночество — это не сила. Это тюрьма. И я устал в ней сидеть. Феликс смотрел на него, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. Он знал это чувство. Слишком хорошо знал. Одиночество, которое казалось спасением, а на самом деле было медленной смертью. Он жил с этим всю свою жизнь. — Я понимаю, — прошептал он. — Я тоже так долго был один. Думал, что мой дар — проклятие, что я всегда буду изгоем. Но потом появились Минхо, Чан, Джисон... и я понял, что семья — это не те, с кем ты родился. Это те, кто остаются рядом, когда всё плохо. Хёнджин улыбнулся, и в его улыбке было столько тепла, что у Феликса перехватило дыхание. — Вот почему ты мне интересен, Ли Феликс, — сказал он. — Ты — банши. Ты слышишь смерть. Но ты всё ещё веришь в жизнь. Ты всё ещё способен любить. Это... вдохновляет. Он поднял руку и осторожно, словно боясь спугнуть, заправил прядь волос за ухо Феликса. Пальцы его были тёплыми, и их прикосновение к коже послало по телу Ликса волну дрожи. Они сидели близко, очень близко, и воздух между ними, казалось, звенел от напряжения. — Я не прошу тебя доверять мне сразу, — тихо сказал Хёнджин. — Я знаю, что я сложный, что у меня много тёмных сторон. Но я хочу попробовать. Хочу быть кем-то для тебя. Если ты позволишь. Феликс смотрел в его глаза — тёмные, глубокие, полные искренности, — и чувствовал, как внутри него рушатся последние стены. Он так долго боялся этого. Так долго убегал от собственных чувств, от желания быть любимым. Но сейчас, рядом с Хёнджином, этот страх казался нелепым. — Я тоже хочу попробовать, — сказал он, и его голос, хоть и дрожал, был полон решимости. Хёнджин улыбнулся, и эта улыбка, настоящая, открытая, озарила его лицо, делая его ещё красивее. Он наклонился ближе, и Феликс, затаив дыхание, закрыл глаза, чувствуя, как их губы почти соприкасаются... Но вместо поцелуя Хёнджин остановился, и его дыхание, тёплое и неровное, коснулось губ Феликса. — Не здесь, — прошептал он. — Не сейчас. Я хочу, чтобы это было по-настоящему. Не потому, что мы одни в лесу, а потому, что ты этого хочешь. По-настоящему хочешь. Феликс открыл глаза и посмотрел на него. В его груди боролись разочарование и благодарность — разочарование от того, что поцелуй не случился, и благодарность за то, что Хёнджин не спешил. Это было неожиданно. Это было... уважительно. И это заставляло Феликса чувствовать себя ещё более особенным. — Я хочу, — сказал он. — Но пусть это будет не сейчас. Пусть это будет, когда всё закончится. Хёнджин кивнул, и его рука, лежащая на колене Феликса, легонько сжалась. — Тогда у нас есть ради чего жить, — сказал он. Они возвращались в клинику уже в полной темноте, но Феликсу не было страшно. Рядом с Хёнджином он чувствовал себя в безопасности, чувствовал себя... не одиноким. Впервые за долгое время он шёл и улыбался, не замечая ни прохладного ветра, ни усталости, ни тяжёлых мыслей, которые так долго преследовали его. Когда они вышли из леса, Хёнджин остановился и взял его за руку. — Я не знаю, что будет дальше, — сказал он. — Но я хочу, чтобы ты знал: я выберу тебя. Когда придёт время, я выберу тебя. Феликс сжал его пальцы в ответ. — И я выберу тебя, — прошептал он. Они смотрели друг на друга, стоя на границе леса и города, и в этом моменте, полном обещаний и недосказанности, было что-то по-настоящему важное. Выбор был сделан. И оба знали это.