61. Дневник отца

Джисон проснулся от ощущения, что кто-то смотрит на него. Это было странное, почти мистическое чувство, которое он научился распознавать за месяцы, проведённые среди оборотней. Не взгляд враждебный, не тяжёлый, не прожигающий — а мягкий, внимательный, полный той спокойной нежности, на которую способен только тот, кто любит. Джисон не открывал глаз сразу. Он лежал, притворяясь спящим, и наслаждался этим мгновением, растягивая его, как тянучую карамель. Он чувствовал, как тёплое дыхание Минхо касается его щеки, слышал ровный, спокойный стук его сердца где-то совсем рядом, ощущал, как его пальцы, лёгкие, как пёрышко, перебирают пряди его волос. Это было так хорошо, так уютно, так правильно, что Джисону хотелось застыть в этом моменте навечно, спрятаться в нём, как в коконе, отгородившись от всех угроз и тревог. Но реальность настойчиво напоминала о себе. Солнце, уже поднявшееся над горизонтом, пробивалось сквозь жалюзи и рисовало на стенах узкие полосы света. В клинике слышались приглушённые голоса — стая просыпалась, наполняя помещение привычной утренней суетой. Джисон вздохнул и наконец открыл глаза. Минхо сидел на стуле рядом с кушеткой, подавшись вперёд и подперев подбородок рукой. Его лицо, озарённое мягким утренним светом, казалось почти безмятежным, но Джисон, знавший его лучше, чем кто-либо, заметил лёгкие тени под глазами, выдававшие бессонную ночь. Альфа так и не лёг спать. Он просидел рядом, охраняя его сон. — Ты опять не спал, — тихо сказал Джисон, и его голос, хриплый со сна, прозвучал укоризненно. — Мне не нужно так много сна, как тебе, — ответил Минхо, и уголок его губ дрогнул в слабой улыбке. — Как ты себя чувствуешь? Джисон прислушался к себе. Тело всё ещё ныло после недавних боёв — на плече расцветал синяк, полученный во время битвы на пустыре, запястья, перетянутые когда-то верёвками, всё ещё хранили следы грубого плетения, а в боку при резком движении что-то неприятно тянуло. Но всё это было ерундой. Царапинами, которые заживут через пару дней. — Нормально, — ответил он, садясь на кушетке и потягиваясь. — Только в боку колет. — Это пройдёт, — Минхо протянул руку и помог ему подняться. — Док Кан оставил завтрак на столе. Поешь и займёмся дневником. Джисон кивнул, чувствуя, как внутри разливается тепло от этой простой, будничной заботы. Он всё ещё не мог до конца привыкнуть к тому, что Минхо — его альфа, его пара, его самый близкий человек — может быть таким... домашним. Несмотря на всю свою холодность и сдержанность, в глубине души он был теплее, чем кто-либо из тех, кого Джисон знал. Завтрак прошёл в тишине, нарушаемой только звоном посуды и приглушёнными разговорами остальных членов стаи. Чан и его братья, позёвывая, пили кофе и обсуждали планы на день. Йеджи и Рюджин, сидя в углу, тихо переговаривались, и их головы то и дело соприкасались — привычный жест интимности, который уже ни у кого не вызывал удивления. Ли Феликс, бледный, но спокойный, помогал Доку Кану разбирать медикаменты, и Джисон заметил, что его друг то и дело поглядывает на дверь, словно ожидая кого-то. Хёнджин не появился ни вчера вечером, ни сегодня утром, и это явно беспокоило Феликса, хотя тот и старался не подавать виду. Джисон подошёл к нему, когда они остались вдвоём в подсобке. — Ты в порядке? — спросил он, облокачиваясь на дверной косяк. Феликс поднял голову, и его глаза, обычно такие тёплые и ясные, сейчас были затуманены тревогой. — Я не знаю, — честно ответил он. — Вчера, после... после того, как мы расстались, он сказал, что выберет меня. А теперь он не приходит. Я не могу перестать думать, что это значит. — Может быть, он просто занят, — предположил Джисон. — Ты же знаешь, у него свои дела. Он не из тех, кто будет сидеть на месте. — Знаю, — Феликс вздохнул и сжал кулон, висящий на шее. — Просто... я боюсь. Боюсь, что он передумает. Боюсь, что я снова останусь один. Джисон положил руку на плечо друга и легонько сжал. — Ты не один, — сказал он твёрдо. — Ты никогда не был один. У тебя есть я, есть Минхо, вся стая. А Хёнджин... если он действительно тебя выберет, он вернётся. Дай ему время. Феликс кивнул, но тревога в его глазах не исчезла. Джисон понимал его. Ожидание всегда было самым мучительным. Но он также знал, что Ли Феликс сильнее, чем сам о себе думает. Он справится. Оставив друга с его мыслями, Джисон уединился в дальней комнате, где они с Доком Каном оборудовали что-то вроде кабинета. Здесь стоял старый письменный стол, заваленный бумагами, книгами и картами, а на стенах висели полки с медицинскими справочниками и какими-то старинными томами в потёртых переплётах. Именно сюда Джисон принёс дневник отца, аккуратно завёрнутый в кусок мягкой ткани, и именно здесь он собирался провести ближайшие часы в поисках ответа. Он сел за стол, разложил дневник перед собой и открыл его на первой странице. Почерк отца — размашистый, неровный, с острыми углами букв — был ему до боли знаком, хотя Джисон почти не помнил его. Странное чувство: словно он прикасался к чему-то священному, к частичке человека, которого давно не было рядом, но который, возможно, всё ещё был жив. Он читал медленно, вдумчиво, стараясь не упустить ни одной детали. Записи отца были разрозненными, обрывочными, как будто он делал их наспех, между делом. Здесь были описания разных существ — оборотней, кицунэ, банши, — заметки о их повадках, слабостях, способностях. Были рисунки — анатомические схемы, карты местности, символы, значения которых Джисон не понимал. Были личные размышления, полные тревоги и сомнений, и было что-то ещё, что Джисон не сразу заметил. Среди записей, касающихся лечения оборотней, он наткнулся на странный фрагмент. Почерк здесь был более мелким и аккуратным, чем в остальных местах, словно отец старался уместить как можно больше информации на ограниченном пространстве. Джисон наклонился ближе, вглядываясь в выцветшие чернила. «...болезнь, известная как Разлом, поражает оборотней, чья связь с собственной сущностью была нарушена. Причины могут быть разными: травма, сильный стресс, воздействие тёмной магии. Симптомы: постепенное угасание жизненных сил, ослабление звериной стороны, утрата способности к полноценной регенерации. Без лечения Разлом неизбежно приводит к смерти». Джисон замер. Сердце забилось быстрее. Он читал дальше, жадно впитывая каждое слово. «Однако Разлом можно исцелить. Для этого необходимо редкое сочетание трав, произрастающих в местах силы, где границы между мирами истончаются. Основной компонент — Лунная слеза, собранная в полнолуние и освящённая даром того, кто был обращён, но не утратил человеческой сущности. Второй компонент — корень Мирового древа, растущего на стыке миров. Третий — капля крови того, кто любит поражённого и готов отдать за него жизнь». Руки Джисона дрожали. Он перевернул страницу, но следующая была вырвана. Дальше шли записи о чём-то другом, не связанном с Разломом. Но Джисон уже знал достаточно. Лунная слеза у них была — та самая, что он сорвал в пещере, рискуя жизнью. Корень Мирового древа... он не знал, где его найти, но это была реальная зацепка. А капля крови того, кто любит... за это можно было не беспокоиться. Хонджун отдал бы за Сонхва всю свою кровь, до последней капли. Джисон вскочил со стула и бросился искать Минхо. Он нашёл его в процедурной, где альфа разговаривал с Чаном о планах на день. Его лицо было сосредоточенным, но при виде Джисона оно мгновенно смягчилось. — Что случилось? — спросил Минхо, заметив его взволнованный вид. — Я нашёл, — выдохнул Джисон, прижимая дневник к груди. — Минхо, я нашёл способ вылечить Сонхва! Чан и Минхо переглянулись. Их лица выражали удивление и недоверие. — Что ты имеешь в виду? — медленно спросил Чан. Джисон положил дневник на стол и раскрыл на нужной странице. Он показал им фрагмент о Разломе, и они оба склонились над пожелтевшими страницами, вчитываясь в выцветшие строки. — Здесь написано, что болезнь Сонхва, возможно, называется Разлом, — объяснил Джисон. — И её можно вылечить. Нужны три компонента: Лунная слеза, корень Мирового древа и кровь того, кто любит. Лунная слеза у нас есть — я собрал её для Лукаса. Осталось найти корень Мирового древа. Минхо выпрямился и посмотрел на Джисона долгим, изучающим взглядом. В его глазах читалась сложная гамма чувств — удивление, гордость и что-то ещё, похожее на благоговение. — Ты понимаешь, что это значит? — тихо спросил он. — Да, — ответил Джисон, и его голос дрожал. — Это значит, что мы можем спасти Сонхва. Без открытия врат. Без войны. И тогда Хонджуну больше не нужно будет преследовать меня. Чан выдохнул и провёл рукой по волосам. — Но корень Мирового древа... звучит как что-то из легенд. Где его искать? Джисон закусил губу. — Я не знаю, — признался он. — Но в дневнике могут быть ещё подсказки. Мне нужно продолжить чтение. Минхо подошёл к нему и положил руки на плечи, заставляя посмотреть ему в глаза. — Мы найдём его, — сказал он твёрдо. — Вместе. Ты уже сделал невозможное. Осталось совсем немного. Джисон кивнул, чувствуя, как внутри разливается тепло. Впервые за долгое время у него появилась настоящая, осязаемая надежда. Надежда на то, что эта война может закончиться миром. Что им не придётся больше проливать кровь. Что Сонхва будет жить, и Хонджун, потерявший смысл воевать, отступит. Вся стая собралась в процедурной, чтобы обсудить находку. Джисон подробно пересказал всё, что узнал из дневника, и показал им нужные страницы. Реакция была разной: Док Кан, внимательно изучив текст, одобрительно хмыкнул и заявил, что такое сочетание компонентов действительно могло бы исцелить болезнь, связанную с разрывом связи с сущностью. Чан и его братья, как всегда, отнеслись к новости с осторожным оптимизмом. Йеджи и Рюджин, переглянувшись, предложили свою помощь в поисках корня Мирового древа. Ли Феликс, слушавший молча, под конец сказал: — Я слышал о Мировом древе в видениях. Оно растёт где-то на границе между мирами, в месте, где ткань реальности истончается. Возможно, мой дар поможет нам найти его. Джисон благодарно улыбнулся другу. Идея была рискованной, но именно Феликс, слышащий голоса и видящий знамения, мог вывести их к нужному месту. — Тогда решено, — подвёл итог Минхо. — Мы разделимся. Чан, ты с братьями останешься здесь, чтобы охранять территорию. Йеджи, Рюджин, вы пойдёте с Джисоном и мной. Феликс, ты будешь нашим проводником. Он помолчал, обводя взглядом свою стаю. — Это опасно, — сказал он. — Места силы, где истончается граница между мирами, кишат тварями, которые не принадлежат ни одному из миров. Но мы должны попытаться. Ради Сонхва. Ради мира. Никто не возразил. Все понимали, что это их лучший — возможно, единственный — шанс закончить войну. Вечером, когда все разошлись по комнатам, Джисон снова сидел над дневником. Он перелистывал страницы, пытаясь найти ещё хоть что-нибудь о Мировом древе. Минхо сидел рядом, и его присутствие успокаивало, давало силы. — Ты волнуешься? — спросил альфа. — Немного, — признался Джисон. — Но больше... надеюсь. Минхо взял его за руку и переплёл их пальцы. — Я горжусь тобой, — сказал он. — Ты не сдался. Ты нашёл способ. Ты веришь в лучшее. Это то, что делает тебя особенным. Джисон поднял голову и посмотрел на него. В глазах Минхо, освещённых мягким светом лампы, горел тот самый огонь, который он так хорошо знал. Огонь любви. — Я люблю тебя, — сказал Джисон. — Я знаю, — ответил Минхо, наклоняясь и касаясь его губ своими. — Я тоже тебя люблю. Поцелуй был нежным, полным обещания. Они знали, что впереди их ждёт много опасностей. Но сейчас, в этот момент, они были вместе. И это было всё, что имело значение. Ночь наступила быстро, но сон не шёл к Джисону. Он лежал в темноте, прижимаясь спиной к груди Минхо, и смотрел в потолок. Его мысли снова и снова возвращались к дневнику, к записи о Разломе, к корню Мирового древа. Он не знал, где его искать. Не знал, смогут ли они его найти. Но он знал, что должен попытаться. Ради Сонхва. Ради Хонджуна. Ради мира. И ещё он знал, что Минхо будет рядом. Всегда. С этой мыслью он наконец закрыл глаза и провалился в беспокойный, но глубокий сон. Ему снились леса, окутанные туманом, и дерево, чьи корни уходили глубоко в землю, а крона терялась в облаках. Мировое древо. Он шёл к нему, держа за руку Минхо, и где-то впереди, среди теней, мерцал тёплый свет. Они почти были у цели.