Часть 7

Работа — это хорошо. Когда он на работе, вокруг люди: клиенты заходят и выходят весь день, звон дверного колокольчика всегда оповещает о новом госте. Грохочут электроинструменты, шипят гидравлические подъёмники. Двигатели рычат, ревут, урчат, кто-то перекрикивается через весь цех. Этого хватает, чтобы Дин не закапывался в собственных мыслях и мог сосредоточиться на делах у себя в кабинете, даже если внимание всё равно быстро ускользает. Кажется, он уже не способен полностью погрузиться во что-то. Часть его мозга постоянно занята переработкой воспоминаний. Зато теперь, когда сигналы, которые его мозг пытался до него донести, стали явными, сны хотя бы перестали быть загадочными. Но облегчения это не приносит от слова совсем. Вместо того чтобы прятать тревогу за обманчивыми слоями автокатастроф и полицейских, удерживающих его, каждую ночь он заново переживает воспоминания о том, как один конкретный человек прижимает его к полу. Так что да, работа — это хорошо. Хотя, кроме Каса и Сэма, никто не знает, через что он проходит, именно здесь Дин чувствует себя больше всего собой. Ну… прежним собой, по крайней мере. Он даже доволен тем, как справляется, и сегодня, когда внимание снова начинает расплываться, он с облегчением поднимает взгляд и видит Бенни, стоящего в дверях его кабинета. Дин откидывается на спинку кресла и разминает плечи. — Привет, дружище. — Есть минутка? — Конечно. Заходи. Бенни входит и закрывает за собой дверь, и этого уже достаточно, чтобы Дин мгновенно насторожился. Что бы они ни хотели сказать друг другу, обычно это можно сделать при всех — и, как правило, так и происходит, хотя бы ради того, чтобы посмеяться всей командой. Стараясь не ерзать, Дин ждет, пока Бенни устроится в кресле напротив. — Что случилось? Бенни достаёт телефон. — Я видел твоё последнее письмо сотрудникам. Дин кивает. У него появились новые идеи по организации работы, и записывать их куда лучше, чем лежать ночью, уставившись в потолок после кошмара. — Это уже четвёртое за тридцать шесть часов. — Да, знаю, многовато. Просто стараюсь записывать идеи, пока они приходят. — Дело в том, что прошлой зимой мы многое изменили. Дин смотрит на него внимательно. — Всегда есть что улучшить. Это моя работа. — Мы понимаем, — говорит Бенни, растягивая слова своим южным успокаивающим акцентом, словно Дина нужно уговаривать. И Дин тут же напрягается. — Мы? — Он старается, чтобы в голосе не прозвучало обвинение. — Ты сейчас от лица всего коллектива? — Бенни поднимает руку, пытаясь сгладить ситуацию, но Дина уже понесло. Он сам не замечает, как встаёт. — Если у людей есть претензии, пусть приходят и говорят их мне в лицо. — Я именно это и пытаюсь сделать. Слушай, Дин, никто не возмущается, просто люди немного подавлены — им кажется, будто вся их предыдущая работа была проделана зря. Может, стоит провести собрание, объяснить причины твоих решений? Это помогло бы с поднятием мотивации и все такое. — Ты сейчас учишь меня, как делать мою работу? — Бенни пытается ответить, но Дин не даёт. — Может, сам хочешь всё возглавить и попробовать удержать это место на плаву? Он и сам не понимает, зачем это сказал — обе марстерские работают прекрасно. Но какого чёрта Бенни критикует его за то, как он ведёт собственный бизнес? Бенни тоже поднимается. — Ладно. Слушай. Я знаю, что ты мой босс, но мы ведь ещё и друзья, так? — Стиснув челюсти, Дин кивает. — В общем… То, что происходит сейчас. Как друг я переживаю за тебя, — Дин не может заставить себя посмотреть ему в глаза. — Ты вносишь все эти изменения, рассылаешь письма среди ночи. Конечно, ты имеешь полное право вести бизнес как считаешь нужным, но мы привыкли чувствовать себя… командой, понимаешь? — Прости, — отстраненно отвечает Дин. Он думал, что делает правильно, когда занимает разум и руки во время того, как накатывает паника, вместо того чтобы наливать себе выпивку посреди ночи. Но, похоже, что бы он ни делал, кому-то это всё равно не нравится. Он тяжело опускается обратно в кресло. — Я приторможу. Он почти ждёт, что Бенни просто развернётся и уйдёт, но тот снова садится. — У тебя всё нормально? — Просто разбираюсь с кое-каким дерьмом. И да, прежде чем спросишь — у нас с Касом всё нормально. Бенни смотрит на него с тёплой добротой в глазах. — Ты не обязан ничего рассказывать. Просто знай, что у тебя здесь есть друзья. Дин это ценит, правда ценит, но это не то же самое, что сказать кому-то, что ты потерял работу или у тебя обнаружили рак. — Спасибо. И передай остальным, что все нововведения пока на стопе. — Мы все еще можем… — Нет, всё нормально, — Бенни будто хочет добавить что-то ещё, но Дин кивает на компьютер. — Мне нужно вернуться к работе. — Ладно, босс. Дин провожает его взглядом, а когда дверь закрывается, тяжело опускается в кресло перед компьютером. Экран светится перед ним, но он ничего не видит. Внутри всё бурлит. Стыд обжигает щёки — за то, что не смог сдержаться. Страх ледяной иглой колет под рёбрами: а вдруг его секрет теперь перестанет быть секретом? Он резко отмахивается от этих мыслей, как от дыма, и цепляется за то, что легче вынести. Ярость. Она разливается по венам тёплой, почти приятной волной, вытесняя тревогу и панику, которые всегда прятались где-то на краю сознания. Это старое, знакомое чувство. До встречи с Касом оно было его постоянным спутником — из-за него он напивался в барах и лез в драки, ища выхода для кипящей внутри злости. «Сейчас, — думает Дин, — было бы чертовски приятно разбить что-нибудь.» Его пальцы сжимаются в кулаки. Прежде чем он натворит то, о чём потом пожалеет, Дин собирает сумку, хватает термос и выходит из кабинета. Идя к выходу, он старается не смотреть на Бенни и лишь кивает Чарли, показывая, что едет во вторую мастерскую. В машине он бьёт ладонью по рулю, пока кожа не начинает гореть, и злость не начинает спадать. Он только отталкивает людей вокруг, втягивает их в своё дерьмо. Они этого не заслуживают. Коллеги, брат, Кас… Дин будто взрывается посреди их аккуратных, спокойных жизней, разбрасывая осколки, что бы он ни делал. Ему хочется уехать, ехать на запад, пока не закончится дорога, пока он не скроется из виду. Ему хочется найти бар и напиваться, пока не перестанет думать. Он делает глубокий вдох и пытается расслабиться. Он не станет этого делать, потому что сегодня у Генри концерт, и он не хочет все испортить.

***

К началу концерта Дин уже отходит от разговора с Бенни. И все же, сидя на жестких деревянных трибунах в спортзале начальной школы, Дин задается вопросом, правильно ли он поступил, не сбежав из города. Дети сидят на складных стульях на полу спортзала, разбитые по возрастам. Четвёртые классы — самые младшие, и, если честно, играют они ужасно. Кларнеты визжат, трубы ревут, а когда дирижёр опускает палочку, пара детей продолжает играть, как будто финишируют в одиночку после забега. Генри, как и остальные, одет нарядно. Мальчики в поло с названием школы и брюках, девочки — в юбках и платьях. Девочки в целом выглядят более собранными, в то время как мальчики ёрзают и вертятся. Дин видит, что Генри старается следить за дирижёром, но в конце всё же задевает кларнетом пюпитр. Девочка, с которой он делит стойку, закатывает глаза так, как умеют только обиженные десятилетние дети, прежде чем наклониться и собрать разлетевшиеся листы. Краем глаза Дин замечает, что плечи его брата трясутся, и, обернувшись, видит, что тот пытается скрыть смех, прикрывая лицо рукой. Эйлин рядом с ним держится чуть лучше.  Дин толкает его локтем. — Что смешного? — Эйлин только что спросила, можно ли ей снова выключить слуховые аппараты. При этих словах Дин фыркает так громко, что люди в ряду перед ним оборачиваются. Дину плевать, что они подумают, потому что кто, черт возьми, снимает детский школьный концерт на огромный iPad? Но он всё же пытается замаскировать звук под кашель, когда Кас пихает его локтем. — Я больше никогда не поведу вас в оперу. Дин прикусывает язык. — Обещаешь? Кас протягивает телефон, привлекая внимание Сэма. — Я записал последнюю… песню, если хотите переслушать. Сэм показывает воздушные кавычки, беззвучно произнося «песню». Дин умоляюще смотрит на мужа. — Пожалуйста. Разве нас уже недостаточно наказали? Кас улыбается, едва заметно, в основном глазами, и Дину становится теплее. Он наклоняется ближе. — Отправь Бобби. Не могу поверить, что он умудрился этого избежать. Они остаются и на выступления пятых и шестых классов, потому что, оказывается, невежливо уходить сразу после выступления того ребёнка, ради которого ты пришёл. Дин считает, что это правило должно распространяться только на родителей. Для дядей должны быть особые условия. Но, по крайней мере, старшие дети играют заметно лучше. — Это только мне так кажется, или эти ребята и правда хороши? — тихо бормочет Кас ему на ухо. — Им просто ничего другого не оставалось, кроме как стать лучше чем предыдущие, — усмехается Дин. Кас улыбается и слегка толкает его коленом. Двери спортзала распахнуты настежь, но все равно душно и жарко из-за поздней весны. Несколько человек обмахиваются программками — обычными листками с перечнем песен и именами детей.  Дин, может, и несет всякую чушь во время концерта, но свою программку он аккуратно сложил и спрятал в карман, чтобы забрать домой и положить в коробку с памятными вещами Генри. Там у него школьные фотографии, на которых год за годом запечатлена широкая улыбка его племянника, а свет отражается от его очков. Он все еще почему-то ниже ростом, чем большинство других учеников его класса, но уже перестает быть похожим на маленького мальчика, и Дин иногда видит проблески того, как он будет выглядеть, когда вырастет. Концерт заканчивается бурными овациями. Дин не может понять, вызваны ли они искренней поддержкой детских музыкальных талантов или искренним облегчением от того, что все закончилось и они наконец-то могут встать с этих тесных и неудобных трибун. Наверное, и тем, и другим. Выйдя из спортзала, они стоят в коридоре и ждут Генри. Сэм и Эйлин болтают с другими родителями и знакомят их с Дином и Касом. Наконец Генри выходит из музыкального кабинета, бережно уложив кларнет в футляр, и бежит им навстречу. — Мороженое, — объявляет он первым делом. Сэм прикладывает руку к уху. — Что? «Спасибо всем, что пришли на мой концерт»? — Спасибо всем, что пришли на мой концерт, — выпаливает Генри скороговоркой. — А теперь можно мы пойдем за мороженым? — Сегодня вечером у нас уроки, — напоминает Эйлин, но по взгляду, которым она обменивается с Сэмом, Дин понимает, что все уже решено. — Спроси у своих дядей, не хотят ли они тоже пойти? Подпрыгивая на носках, Генри поворачивается к ним: — Дядя Кас, дядя Дин, вы хотите с нами за мороженым? Дин морщит лицо. — Фу. Никто не любит мороженое. У Генри отвисает челюсть. — Все любят мороженое. Кас поднимает руку и отбивает племяннику «пять». — Не слушай дядю Дина. Он ошибается во многих вещах. — Подожди, — обвиняюще говорит Генри. — Мы же в прошлый раз ели мороженое у вас дома. — Конечно ели, — отвечает Дин. — Все любят мороженое. Генри смеётся, и они направляются к выходу. — Поедешь с нами в Импале? — спрашивает Дин. — Да. Вот, пап, — Генри поворачивается и всучивает футляр с кларнетом отцу. — Мы вам вообще там нужны? — спрашивает Сэм. — Просто привезите его потом домой. Эйлин смотрит на него с возмущением и показывает жест, для понимания которого Дину не нужен язык жестов. Пошёл ты. — Я не для того весь вечер терпела боль в заднице на жестких деревянных трибунах, чтобы не получить мороженое. Сэм улыбается и берёт её за руку. — Увидимся на месте. Всю дорогу Генри болтает без умолку: жалуется, как ненавидит эти брюки, рассказывает, какая у него командирша соседка по пюпитру, и размышляет, увидят ли они ночных жаб. Голос Генри для Дина — как музыка. Малыш такой искренний, такой открытый и добрый. Дин знает, что это не может длиться вечно, но надеется, что так будет еще какое-то время. Судя по всему, не только у них возникла такая идея, потому что из дверей кафе-мороженого выходит целая вереница семей. Несмотря на родительские предупреждения не пачкать красивую одежду, некоторые дети бегают, кричат и карабкаются на невысокую стену, отделяющую парковку от тротуара.  — Хочешь пойти поиграть, пока мы ждём? — спрашивает Сэм. Генри долго смотрит на детей. — Я лучше побуду с вами. У Дина слегка сжимается сердце, но Кас быстро меняет тему, спрашивая Генри, какие книги ему привезти в следующий раз, когда тот придёт к ним. Пока Генри отвлечён, Эйлин подходит к Дину. — Как дела? Вопрос довольно невинный, но они уже поздоровались перед началом концерта, и Дин вдруг задается вопросом, не кроется ли за этим что-то большее. Он попросил Сэма ничего не говорить, но с чего бы еще Эйлин так настойчиво интересоваться его делами? Он на мгновение поджимает губы.  — Все хорошо. А у тебя? Если он не ошибается, Эйлин задерживает взгляд чуть дольше, будто пытается передать что-то важное. — Теперь точно лучше, — наконец говорит она. Дин смеется, но смех кажется немного натянутым. — Ну, им ведь нужно с чего-то начинать. — Учителя музыки — святые люди. — Уверен, тот парень-дирижер сейчас дома двойной мартини наливает. — Он точно заслужил. Купив мороженое, они находят место, где можно посидеть на улице, чтобы Эйлин было лучше слышно. Генри с удовольствием ест какую-то яркую мерзость со вкусом праздничного торта. Дин ест свой рожок и старается не отвлекаться на то, как Кас облизывает свой. Но это не помогает, и Кас бросает на него призывный взгляд, медленно обводя языком пломбир. — Фу, — громко говорит Сэм, и Генри поднимает голову. — Что такое? Кас тут же начинает есть скромно, но улыбку скрыть невозможно. — Ничего, о чём тебе придётся беспокоиться ещё очень долго, — успокаивает его Сэм, и у Дина резко сводит желудок. Встав на ноги, он идет к мусорному баку в конце тротуара и выбрасывает остатки своего рожка, даже не облизав его напоследок.  Когда он возвращается, Кас смотрит на него. — Ты в порядке? — Плотный ужин, — коротко отвечает Дин. Дин не может налюбоваться на Генри. В нем есть что-то такое чистое, доверчивое и неиспорченное. Он такой хороший мальчик, всегда задает вопросы. Он нежный и послушный. Если бы кто-то попытался причинить ему вред, Дин убил бы этого человека голыми руками. Ему кажется, что он справляется. Даже когда тревога начинает трепетать где-то в груди, как пойманная птица. Его мозг осторожно касается воспоминаний, к которым Дин не хочет возвращаться, и он незаметно пытается замедлить дыхание. Только не сейчас, чёрт возьми. Разве он не может просто провести нормальный вечер с семьёй? Кончики пальцев начинает покалывать, время странно растягивается. Люди вокруг продолжают говорить как обычно, но между словами будто возникают длинные провалы пустоты, пока он пытается осмыслить услышанное и сформулировать ответ. Ему кажется, что Сэм и Эйлин переглядываются, но он так сосредоточен на том, чтобы не сорваться, что не может быть в этом уверен. Когда они наконец заканчивают с мороженым, Эйлин напоминает Генри ещё раз поблагодарить Дина и Каса. Тот подходит обнять их на прощание. Дин наклоняется, чтобы обнять его, чувствует, что он очень маленький и хрупкий, и осознание того, как легко его можно сломить, подчинить себе и подавить, обрушивается на него, как товарный поезд. Он прижимает его к себе еще крепче, желая уберечь его от уродливых реалий жизни. Он не отпускает его, пока Кас не кладет руку ему на плечо. — Дин? Генри начинает вырываться. — Отпусти, дядя Дин. В ужасе Дин сразу разжимает руки. Поднимает голову и чувствует, как по щекам текут слёзы. Сэм делает шаг вперёд. — Дин, что… — Я в порядке, — резко говорит он, отстраняясь от Каса и вытирая лицо рукавом. Генри держится за руку матери и смотрит на него широко раскрытыми, испуганными глазами. Никогда раньше он так на него не смотрел. — Уведи его отсюда, — говорит Дин Сэму. Генри оглядывается через плечо, пока Эйлин уводит его. Дин видит, как она что-то тихо говорит ему. Когда он отворачивается, Сэм и Кас разговаривают вполголоса. Внутри у Дина бушует всё сразу. Ему хочется закричать, ударить что-нибудь, рухнуть на землю и разрыдаться, или выблевать мороженое, которое до сих пор холодом лежит в желудке. Кас и Сэм одновременно смотрят на него. Слёзы продолжают течь, как бы он ни пытался их остановить. — Дин, — говорит Сэм слишком спокойным голосом, и от этого Дину становится ещё хуже. Он понятия не имеет, что собирается сказать брат, но точно знает, что не хочет это слышать. — Не надо, Сэм. Получается громче, чем он хотел. Несколько человек, всё ещё доедающих мороженое, оборачиваются. — Давай вернёмся к машине, — говорит Кас. Обычно его голос успокаивает, но сейчас Дина раздражает, что с ним говорят как с неуправляемым ребёнком. Ребёнком. Кас тянется к его руке, и Дин резко отдёргивается. — Со мной не надо нянчиться. — Мы не враги тебе, — говорит Сэм, и в его глазах мольба, которую Дин ненавидит видеть. — Обещаю. — Я не сумасшедший, — настаивает Дин, хотя внутри он чувствует, как всё трещит по швам. Теперь очередь Каса. — Никто и не говорит, что ты… Дин почти выплёвывает слово: — Десять, — Дин отчетливо это помнит. Как быстро угасло воодушевление от того, что он уже большой и может допоздна не ложиться спать и помогать отцу в гараже. — Мне было десять, когда всё началось, ясно? Сэм заметно вздрагивает, а лицо Каса становится невыносимо грустным. И да, Дину должно быть неприятно, но сейчас он испытывает лишь самодовольство от того, что все так вышло. Они должны выглядеть именно так. Несмотря на то, что они хотели, чтобы он открылся и поговорил об этом, он не мог не заметить, что ни один из них не задал ему этот конкретный вопрос. С тех пор как к нему вернулись воспоминания, он ходит с этим чертовым ужасом в душе и смертельно устал. — Вы просили, чтобы я рассказал, но вы бы видели свои лица. Я знаю, что вы на самом деле не хотите этого слышать. Кас качает головой. — Это неправда, Дин. — Прости, — тихо говорит Сэм. — Я хочу быть рядом, но не хочу сделать тебе хуже. Дин дёргает головой в сторону машины Сэма, где всё ещё ждут Эйлин и Генри. — Просто береги его. — Да. Конечно, — отвечает Сэм. — Он и Кас снова переглядываются. — Ладно… наверное, я поеду. — Он продолжает стоять, и только когда мимо проходит какая-то  семья, напряжение немного спадает. Сэм проводит рукой по волосам. — Спасибо, что пришли сегодня. Для Генри это было важно. Конечно. Теперь Генри, наверное, вообще больше не захочет видеть Дина. И внезапно его пронзает новая мысль, острая и холодная, как лезвие. — Сэм… — Брат оборачивается. Дин подходит ближе, понижая голос. — Я… я не сделал ему больно? — Нет, — сразу успокаивает его Сэм. — Нет, он просто растерялся, вот и всё. — Я не хотел его пугать. Передай, что мне жаль. — Сам ему скажешь в следующий раз, когда увидитесь. Дин уверен, что вряд ли будет следующий раз, но он понимает, что Сэм хочет этим сказать. Они не собираются держать Генри подальше от него, несмотря на то, что он сейчас сам не свой. Эта доброта режет глубже, чем он ожидал. И он не уверен, что заслуживает её.

***

— Хочешь поговорить об этом? — осторожно спрашивает Кас, когда они возвращаются домой. — А что тут говорить? — отвечает Дин. — Это случилось. И меня это сломало. Кас снова замолкает, и Дин понимает, что загнал его в угол. Что Кас должен сказать? Соврать, что всё в порядке? Согласиться, что Дин разваливается? Выхода нет, и Дину хочется, чтобы ему было всё равно. Но Кас старается, и Дин садится рядом с ним на край кровати и делает глубокий вдох. — Сначала он был добрым, — зрение немного мутнеет, когда он вспоминает. — Мне нравилось, когда он приходил. Он говорил хорошие вещи. Смотрел, как я работаю, говорил, что у меня получается. Говорил отцу, что тому повезло с умным сыном… Даже одёргивал его, если тот на меня кричал, — Дин качает головой. — Помнишь, когда Генри был маленьким, Сэм с Эйлин чуть ли не за каждую мелочь его хвалили? — Кас кивает, на губах мелькает осторожная, почти молниеносная улыбка. — Ты думал, они его разбалуют. Мне никто никогда не говорил, что я молодец. Отец никогда не замечал всего, что я делал по дому. Только напоминал присматривать за Сэмми, будто я и так этого не делал. Я думал, мне не нужно это одобрение… а теперь вспоминаю, как жадно я этого хотел. Внутри словно загорался крошечный огонёк радости и счастья, когда Аластар хвалил его внимательность или взъерошивал волосы своей большой рукой. Другие друзья отца были просто вежливы, но Аластар всегда пытался включить его в разговор, приносил конфеты и другие угощения. — Теперь всё так очевидно, — тихо говорит Дин. — Чувствую себя идиотом, что не понимал этого раньше. — Ты был ребёнком, — говорит Кас. — Он знал, что ты не поймёшь. Дин верит в это, но лишь отчасти. Он облизывает пересохшие губы. — Наверное. В общем… он был добрым, пока однажды не перестал таким быть. — Он ни за что не станет делиться с Касом кровавыми подробностями, — Я оказывался на спине на верстаке и смотрел на мерцающую лампу над головой, пока всё не заканчивалось. Даже это, похоже, слишком. Кас рядом напрягается, и между ними повисает тяжёлая тишина. — Наверное, вот почему… — начинает он, подбирая нужные слова. — Наверное, вот почему мы поступаем так, как поступаем. Дину требуется секунда, чтобы понять. Он никогда не хотел, чтобы Кас был сверху во время секса. Он проводит рукой по затылку. — Да… наверное. Странно осознавать, что то, чего он даже не помнил, влияло на их сексуальную жизнь все эти годы. — Прости, я знаю, что дело не в этом, — быстро добавляет Кас. — Просто… я не знаю, что сказать. — Я понимаю. Это тяжело слушать, — Попробуй пожить в моей шкуре, хочет сказать он, но держит это при себе. — Ты на это не подписывался. — Я обещал любить тебя в болезни и в здравии, — голос Каса становится твёрдым. — В радости и в горе, и я намерен сдержать слово. Дин вспоминает день их свадьбы: они оба улыбаются, от их бутоньерок исходит аромат гардений, нежные цветы хрустят под ногами, когда они прижимаются друг к другу, танцуя на банкете под радостные возгласы и улыбки друзей и родственников. — Ты не знал, во что ввязываешься, — говорит Дин, сидя на краю кровати. Вся злость из него уходит. — Теперь всё иначе. — Да, — соглашается Кас, и сердце Дина пропускает удар. — Но это не меняет нас. Мне больно слышать об этом. Я злюсь и… мне невыносимо думать, как тебе было страшно и больно. Дин… тебе было всего десять. При этих словах плечи Каса начинают дрожать, а голос срывается на рыдания. Дин чувствует, как в его груди нарастает волнение, и готовится сглотнуть комок в горле, как всегда делает, когда Касу больно. Он может по пальцам одной руки пересчитать случаи, когда видел, чтобы Кас плакал, но вот он сидит на их кровати, закрыв лицо руками, и рыдает.  Дин обнимает его, чувствуя только усталость и тяжёлое беспокойство. Лучше бы он держал это в себе. Мало того, что у него есть эти воспоминания, так он ещё и ранит ими других. — Прости, — Кас тянется за салфеткой с тумбочки. — Наверное, это копилось с тех пор, как ты рассказал. Дин вспоминает, что не плакал так с тех пор, как к нему вернулись воспоминания. Он чувствует боль в груди, слезы текут по его лицу, но его останавливает какое-то оцепенение, напряжение, которое нарастает, пока не достигает предела. Наверное, это еще один признак того, насколько он сломлен. Он целует Каса в висок. — Прости, что расстроил тебя. Он вспоминает Генри, который с широко раскрытыми глазами пытается вырваться из его рук. Он должен стать лучше. Кас кладёт голову ему на плечо. — Я люблю тебя.