Часть 9

Дин сам приезжает на следующий сеанс. Нельзя сказать, что он горит желанием возвращаться, и он признаёт, что на секунду подумывает просто проехать мимо здания и вместо этого отправиться на Импале в долгую поездку за город. Но он всё-таки послушно заезжает на парковку и несколько минут сидит в машине, собираясь с духом. Когда он заходит в приёмную, там сидит ещё один человек. Молодая женщина, опустив голову, смотрит в телефон. Это немного выбивает Дина из колеи. А если он встретит кого-то знакомого? На прошлой неделе он был настолько погружён в собственные проблемы, что даже не заметил, что в этом кабинете работают ещё два психотерапевта. Конечно, в приёмной будут другие люди. Это логично. Он пытается напомнить себе, что в этом нет ничего постыдного, но всё равно радуется, когда Билли открывает дверь кабинета и просто приветливо улыбается ему, не называя его по имени. Он снова садится на диванчик, Билли устраивается в кресле напротив. Несколько минут они разговаривают о пустяках, после чего Билли меняет тему. — Итак, на прошлой неделе мы говорили о диссоциации, и вы выбрали три техники, чтобы справляться с ней. Как успехи? — В смысле, сделал ли я домашнее задание? — Можем назвать это так, если вам удобнее, — Когда Дин не отвечает, она продолжает: — Вам приходилось использовать какие-то из техник? — Да, — говорит Дин. — Даже не одну, но, как дурак, я вспомнил о них только недавно. — Это всё новое для вас, так что не стоит себя ругать. Важно, что вы вспомнили и воспользовались. — Она ждёт, пока Дин неохотно согласится. — Какую именно вы использовали? — С текстурами. Дин сидел в машине, собираясь выехать с парковки возле работы, когда мимо пронеслись две полицейские машины с воющими сиренами. Его сразу накрыла паника, и он не смог пошевелиться. Ему стало еще хуже от того, что он был в машине один, и хотя люди, которых он знал и которым доверял, находились всего в нескольких шагах, в здании, он не мог представить, что вернется туда и попытается объяснить, что случилось. — Хорошо, давайте поговорим о том, что это вызвало. — Я… увидел полицейские машины и начал терять контроль. Он знает, что Кас сказал ей, что в его прошлом было сексуальное насилие, но Дин не уверен, что готов обсуждать детали. — Что вы имеете в виду, когда говорите «терять контроль»? Можете описать, что именно вы чувствовали? Дин вспоминает и пытается подобрать слова. — Меня напугали сирены, и этого, кажется, хватило, чтобы запустить реакцию «бей или беги». В руках появилось странное покалывание, а перед глазами все поплыло. — Вы были за рулём? — Нет, я был на парковке у работы. — Хорошо. Похоже, вы довольно хорошо распознаёте физические реакции. — Наверное. — Что произошло дальше? Даже воспоминания о охватившей его панике вызывают отвращение, поэтому он старается не торопиться. — Я бы сделал упражнение с цветами, но в машине ничего синего не было. — Вы можете выбрать любой цвет, который хотите, но похоже, вы приняли разумное решение. Какие текстуры вы нашли? Не замечая, Дин начал растирать кончики пальцев друг о друга. — Руль, обивка сидений, стекло, — он вспоминает, что даже поднял руку и провёл пальцами по внутренней стороне крыши в тот самый момент.— Наверное, выглядел как идиот, который ласкает свою машину. — Как вы чувствовали себя после этого? — Лучше, — признаётся он. — Менее… неуправляемо, наверное. — Он задумывается ещё на секунду. — И злился, что это сработало. Билли улыбается. — Расскажите подробнее. — Просто… это так тупо. Медленно дыши, потрогай кожу…Если бы я делал это всё время, я бы вообще здесь сидел? — А как вы думаете? Дин скручивает пальцы на коленях. — Не знаю. Просто кажется глупым, что такая мелочь может помочь. — Иногда людям кажется, что большие проблемы требуют больших решений. Я не пытаюсь преуменьшить то, через что вы прошли, но часто, независимо от источника травмы, реакции оказываются довольно предсказуемыми, — она загибает пальцы. — Панические атаки, тревога, депрессия, флэшбеки, диссоциация. Чтобы проработать травму, сначала нужно почувствовать себя в безопасности. Работа с этими симптомами — первый шаг. Дин переваривает это. Сама мысль о проработке травмы звучит ужасно. — А если я не хочу? — Вы сами задаёте темп, вы здесь главный, — говорит она спокойно, без раздражения от того, что вновь напоминает ему об этом. — На прошлой неделе вы говорили, как сильно ненавидите чувство потери контроля во время паники и диссоциации. Дин закатывает глаза. — Есть люди, которым это нравится? Билли пропускает это мимо ушей. — Понимание связи между реакциями тела и травмой позволяет использовать эти техники и, как вы сказали, даёт вам некоторый контроль. Это звучит логично, хотя Дин всё ещё обдумывает её слова. — Это был просто испуг или что-то более конкретное? Вот за это ей и платят, думает Дин. Она действительно хороша. — Ну… — он не может смотреть на неё и замолкает. Пауза затягивается, и он начинает чувствовать себя неловко. Но от неё не исходит ни осуждения, ни нетерпения, и он всё-таки поднимает взгляд. — Я… Она понимает. — О таком бывает трудно говорить. Давайте сначала немного подышим вместе, а потом попробуем снова. Дин кивает. На диванчике лежит декоративная подушка, и он нервно берёт её, устраивая на коленях. Глупо, но кажется, будто она даёт хоть какую-то защиту. Край подушки обшит плетёной тесьмой, и он, сам того не замечая, начинает снова и снова проводить по ней пальцами. Билли ведёт его через дыхание. Вдох, задержка, медленный выдох. Дин закрывает глаза, цепляясь за подушку и голос Билли. Когда он снова открывает глаза, становится спокойнее. Он видит, что она собирается заговорить, но его накрывает потребность выпалить всё сразу. — Насилие началось, когда мне было десять. Это был друг моего отца. Полицейский. Это продолжалось годами, но, видимо, меня так сильно это сломало, что я всё заблокировал до недавнего времени. Так что… да, из-за полицейских машин меня и накрыло. Взгляд Билли тёплый, но в нем ни капли жалости. — Мне очень жаль, что это произошло с вами, Дин. Никто не заслуживает такого. Кас говорил это. И Сэм тоже. Но от Билли звучит иначе. Будто весомее. Где-то глубоко внутри Дин впервые верит в эти слова. Тем не менее Дин чувствует, как его защитные барьеры начинают возвращаться на место. — Ну… прошлое не изменить, так что… — Это правда, — соглашается она. — То, что произошло, всегда остаётся тем, что произошло. Наша цель — помочь вам научиться с этим справляться. Дин вдруг спрашивает: — Вы мне верите? Она слегка пожимает плечами. — У меня нет причин не верить. — Но как я могу быть уверен, что не схожу с ума? Что если я всё это выдумал? Часть его всё ещё хочет, чтобы это оказалось неправдой, хочет вернуться к чему-то более понятному, вроде опухоли мозга, которая когда-то пугала его до чёртиков. — Ложные воспоминания встречаются крайне редко, но, похоже, вас это беспокоит. — Да, но вы не считаете меня сумасшедшим? — Я думаю, вы переживаете очень сложную ситуацию. — Которая может существовать только у меня в голове. — Там и находится наш мозг, так что… Она пытается смягчить разговор, но Дин не отступает. — Вы не ответили. Что если я всё выдумал? — А вы думаете, что выдумали? — Нет, — в глубине души он без тени сомнения знает, что это не так. — Я знаю, что это произошло. Я знаю, что это случилось. Но я не могу это доказать. — Что бы изменилось, если бы вы могли? — Я бы знал, что не сумасшедший. — Это облегчило бы переживание насилия? Он задумывается. — Может. Не знаю. Они сидят в тишине. — Вы сказали, что начали вспоминать недавно. Тогда же начались панические атаки? Дин вспоминает. — Первая была пару месяцев назад. Тогда казалось, что просто ни с того ни с сего, — он замирает. — Хотя… подождите. Я ещё до этого сорвался у стоматолога. — Что произошло? — Я и так не люблю стоматологов, но держался нормально, пока этот парень не склонился надо мной, и меня словно парализовало. Я помню, как просто смотрел на лампу, — он растерянно моргает, глядя на нее. — Похоже, это была диссоциация, но я тогда не понял. — Это должно было быть очень тяжело. — Я ничего не сказал. Не попросил остановиться. Просто досидел до конца, будто всё нормально. А потом меня вырвало на парковке. Неужели все началось с этого? С похода к стоматологу? — У некоторых людей есть явные триггеры. Вид или звук, которые возвращают их к пережитой травме. Запах тоже может играть очень важную роль. Иногда связь между ними не так очевидна, но когда мозг решает, что вы в опасности, тело реагирует соответствующим образом. Дин проводит рукой по волосам. — Реагирует на то, чего я даже не помнил? — Да. Это вполне логично. Дин подаётся вперёд. — Правда? — С травмами есть одна особенность: тело их запоминает. Вы знакомы с посттравматическим стрессовым расстройством? — Конечно. Военные с этим сталкиваются. — Об этом часто говорят, когда речь идёт о военных, но посттравматическое стрессовое расстройство может развиться у любого человека, пережившего травмирующее событие. Это может быть автомобильная авария. Страх перед операцией. Стихийное бедствие. Вообще любое событие, которое оказалось слишком сильным стрессом, и когда защитные механизмы просто не справились. Даже если в итоге всё закончилось хорошо. Например, тяжёлая болезнь близкого. Сердечный приступ или что-то подобное. Человек выздоровел, всё позади, вы понимаете, что сейчас вы в безопасности… но вещи, которые напоминают о том времени, всё равно могут вызывать сильную тревогу или панические атаки. Как вам кажется, что в такой ситуации может стать триггером? Что может выбить человека из равновесия? — Ну… например, проехать мимо больницы, где он лежал? — Безусловно. Например, просмотр сериала, где персонаж переживает что-то похожее. Или если мимо проезжает скорая. Дин чувствует, как взгляд начинает расфокусироваться, и сильнее сжимает декоративную подушку. — Это был свет. У стоматолога. Именно он меня накрыл. Билли едва заметно кивает, а лицо остаётся непроницаемым. — В гараже, где меня… насиловали, был один единственный источник света. Знаете, такие рабочие лампы, которые можно прицепить куда угодно? Он уже упоминал об этом Касу почти мимоходом, но сейчас впервые позволяет себе задержаться на этой мысли, вместо того чтобы сразу оттолкнуть её. Дин вспоминает, как смотрел на эту лампу, потому что больше смотреть было некуда. Можно было притвориться, что слёзы текут только из-за невыносимо яркого света, бьющего в глаза. Он едва моргает, вспоминая, как вдруг снова ощущает шершавое дерево под собой, царапины, добавляющиеся к синякам от того, как его прижимали к верстаку. — Дин, — он слышит своё имя будто издалека. — Дин, давайте подышим. Попробуйте со мной. Медленно вдохните через нос, на счет «четыре». Он какое-то время слышит её голос, но почти не понимает слов. Постепенно он всё-таки начинает следовать её подсказкам и ловит себя на том, что дышит всё глубже, пока снова не возвращает контроль. Даже тогда его трясёт, холодный пот стекает между лопатками. — Вот так, вы молодец, — говорит она мягко. — Эта дрожь — признак того, что адреналин снова покидает ваш организм. Как вы себя чувствуете? Дин даже не может посмотреть на неё. — Мне было так страшно, — его голос тихий, почти детский, и ему самому неловко от этого. — Мне было страшно всё время. Он дрожит, и какая-то отстранённая часть его думает, что, возможно, сейчас он наконец расплачется. — Мне очень жаль, что это произошло. Вы заслуживали защиты и безопасности. Он не отвечает, все еще пытаясь вернуться в настоящее, и чувствует знакомую тяжесть в груди, как будто это то, что удерживает его на плаву. Но ему это не нравится. Если в этом и заключается суть терапии, то он не в восторге. Конечно, он нашел общий язык с кем-то, и это, наверное, важно, но он чувствует себя совершенно незащищенным и уязвимым. Когда он пришёл, ему и так было паршиво, а теперь сердце всё ещё колотится от воспоминаний о гараже, об Аластаре, и какой в этом смысл, если ему только хуже? Он думал, разговоры должны помогать. Помогать двигаться дальше, вернуться к нормальной жизни. Разумом он понимает, что все это нужно проговорить и проработать с Билли, но вместо этого он замыкается в себе и предпочитает решать проблемы привычным для себя способом, то есть никак. Она сказала, что он может вести себя так, как ему удобно, и он так и делает. Но делает он это не тем, что говорит, что всё происходит слишком быстро, и не тем, что просит немного притормозить, пока не почувствует себя готовым продолжать. Он просто замыкается в себе, отвечая односложными словами, пока она пытается снова возобновить разговор. В конце концов она бросает взгляд на часы. — У нас еще есть немного времени. Мы могли бы сделать еще несколько дыхательных и успокаивающих упражнений, перед тем, как вы уйдете. Не поднимая глаз, Дин качает головой. — Нет. Я в порядке. Она смотрит на него серьёзно. — Это тяжёлая работа, Дин. Тяжёлая и болезненная, но в конечном итоге стоящая того. Я здесь, чтобы помочь вам, но не недооценивайте то, насколько это изматывает. Мы пройдем через это вместе.  Мы, — с пренебрежением думает он, и ему стоит немалых усилий не усмехнуться. Она-то сидит в своём удобном кабинете и пытается разобраться с его проблемами. — Не перегружайте себя. Отдыхайте, пейте больше воды, используйте дыхательные практики и техники, которые у вас теперь есть. Господи, как будто можно компенсировать годы изнасилований достаточным количеством гребаной воды. Он этого не говорит. Просто кивает и поднимается на ноги. — Берегите себя. Увидимся на следующей неделе.

***

— Как прошел день? — спрашивает Кас, поцеловав его в знак приветствия. Формально речь о работе, но Дин прекрасно знает, что Кас отлично помнит, какой сегодня день. Несмотря на то, что с момента сеанса до этого момента прошло больше половины рабочего дня, Дин отвечает, почти не разжимая челюсти. — Отлично. Лучше не бывает. С нетерпением жду следующего раза. Кас садится рядом. — Настолько хорошо? — Ага. Обожаю вспоминать дерьмо, которое должно было остаться похороненным. Если это называется прогрессом, мне такой прогресс не нужен. — Я даже представить не могу, как тебе тяжело. Но я так горжусь тобой и всегда готов помочь, чем смогу. — Мне нужен новый грёбаный мозг. У тебя случайно не завалялся? — Хотел бы я иметь возможность тебе его дать. Больше всего сейчас Дину хочется выпить, но они с Касом убрали весь алкоголь из дома, и Кас ясно дал понять, что так и будет продолжаться. В тот момент Дину казалось правильным откопать свою заначку, как будто он хотел доказать мужу, что ему можно доверять. Теперь он старается не обижаться на то, что у него отобрали еще одну вещь, которая его спасала. Но в целом у них с Касом дела идут неплохо, и, как бы Дин ни злился, он не может не признать, что это с лихвой компенсирует все остальное. Он глубоко вздыхает. — Может, ты сможешь компенсировать это другими способами, — многообещающе мурлычет Дин, глядя на Каса из-под ресниц. Кас улыбается. — Это я могу. Когда ночью они ложатся в постель, Кас приподнимается на локте и улыбается ему. — Хочешь, я помассирую тебе спину? Это было бы приятно, но Дин уверен, что он уже достаточно ясно выразился раньше. — Нет, чувак. Я хочу отсосать тебе. На лице Каса мелькает удивление и тут же исчезает. — Я бы никогда не отказался, — говорит он, касаясь ладонью щеки Дина. — Но мы никуда не спешим. — У меня для тебя отличные новости, — говорит Дин, стараясь, чтобы его голос звучал непринужденно. — Мы уже давно прошли этап, где тебе нужно меня соблазнять. — Да, я знаю, но… Дин прерывает его поцелуем, потом отстраняется, глядя прямо в глаза. — Я знаю, чего хочу. Он берёт руку Каса и кладёт туда, где его возбуждение уже становится очевидным. Кас приподнимает бровь. — Я чувствую.  Он на мгновение отворачивается, чтобы выключить прикроватную лампу, а затем снова тянется к Дину. Это приятно. Тёплые сильные руки Каса лежат на нём, его язык исследует рот Дина. Когда Дин выцеловывает дорожку вниз по телу Каса, тот выдыхает с довольным вздохом, как и всегда. Тихо стонет, едва Дин берёт его член в рот. Кас остаётся нежным. Он гладит Дина по волосам вместо того, чтобы вцепиться в них, и не позволяет бёдрам толкаться вверх, чтобы трахать его рот. Может, он просто хочет растянуть удовольствие и сделать всё медленнее. Но Дин не может не задуматься: вдруг дело не только в этом? Конечно, он ценит, что Кас такой внимательный и заботливый. Но в последнее время инициатива всегда исходит только от него. Дин невольно думает: а что, если он однажды просто перестанет? Кас вообще заметит? Может, даже вздохнёт с облегчением. Стараясь не утонуть в этих мыслях, Дин тянется ко второй руке Каса и прижимает её к своей голове. Наконец Кас будто понимает намёк и держит Дина уже сильнее, позволяя бёдрам медленно покачиваться. Хотя он так быстро выключил свет. Не то чтобы это было чем-то необычным для них, но сейчас Дину кажется, что Касу просто легче не смотреть на него в этот момент. Дин продолжает работать языком. Он проводит им вверх-вниз по всей длине, потом нежно обводит головку и дразнит её так, как Кас любит. Его успокаивает то, как Кас резко выдыхает, как стонет его имя, когда уже близок к оргазму. Сегодня ему требуется чуть больше времени, чем обычно. Дин старается сделать всё ещё лучше: тянется вверх и слегка потягивает сосок, удваивая усилия. Наверное, Кас отвлекается и думает, не делает ли Дин сейчас то, к чему его когда-то склонял Аластар. Когда Кас наконец кончает, Дин проглатывает каждую каплю. Это меньшее, что он может сделать. Трудно продолжать чувствовать себя нежеланным, когда Кас резко притягивает его вверх и целует. Глубоко, жадно, слизывая с его языка собственную сперму. Они быстро меняются местами. Кас стягивает с Дина одежду. — Я люблю тебя, — шепчет он и повторяет это ещё раз, прижавшись губами к линии подбородка Дина. Целует кожу над бешено стучащим сердцем и повторяет признание снова. Он медленно раздевает Дина, прикасаясь к нему с благоговением и нежностью. Дин выгибается под этими руками, задыхается, когда Кас наконец берёт его в рот. Дин почти ослеп от желания и, к счастью, забывает обо всем на свете, сосредоточившись только на собственном удовольствии, пока не кончает с протяжным стоном. Кас поднимается, вытирает рот и сгребает мужа в объятия. Этого хватает, чтобы хоть немного заглушить сомнения, и в этот раз Дин проводит меньше времени, лежа без сна и глядя в потолок, прежде чем уснуть.

***

К тому времени, как наступает Четвертое июля, он уже месяц ходит на терапию. По их семейной традиции, Четвертое июля они проводят у Бобби, и Дин понимает, что впервые за несколько недель они соберутся все вместе. Нельзя сказать, что он избегал брата, но в последнее время их общение ограничивалось короткими встречами. К его облегчению, Генри не выглядел расстроенным, когда впервые увидел Дина после школьного концерта. Если бы так было, Дин, возможно, попытался бы извиниться, но мальчик был просто рад его видеть, и Дин решил не поднимать эту тему. Может, это было трусливо, но как вообще начать такой разговор с ребёнком?Твоего дядю Дина обидел плохой человек, когда он был в твоем возрасте, и нет, такого разговора точно не будет. Сэм не злился на Дина за то, что тот облажался и не ответил на звонки, когда Генри заболел. По крайней мере, он ничего такого Дину не сказал. Было очевидно, что он разговаривал с Касом, потому что, когда Дин извинился, первым делом Сэм сказал, что рад, что Дин согласился на терапию. Это не означало, что он простил его, Дин это понимал. К тому же от этого становилось только хуже. Будто он беспомощный, сломленный и нуждается в бережном обращении. Сэм должен был злиться. Должен был накричать на него. Это хотя бы было бы честно. Но Дин, похоже, стал слишком хрупким, чтобы справляться с последствиями своих идиотских поступков. Но Дин старается. Он не скажет, что ему это нравится. Даже близко нет. Но, когда появилась хоть какая-то рутина, сеансы с Билли стали переноситься немного легче. В них появилась своего рода цикличность. Он приходит напряжённый, взвинченный, уже заранее защищающийся, переживает о том, о чём они будут говорить. Потом, чаще всего, она подводит его к какому-нибудь новому осознанию того, что с ним произошло. После этого ему некоторое время паршиво, но Билли уверяет, что это нормально и необходимо для процесса восстановления. Он кивает, будто верит ей, но в глубине души всё ещё допускает мысль, что она просто очень убедительный садист. Кроме того, теперь у него есть официальное название того, что с ним произошло — диссоциативная амнезия. Билли впервые упомянула это на третьем сеансе. — Ранее мы говорили о диссоциации. — Да. — И о том, что её цель — защитить тебя от происходящего в моменте. Дину уже не нравилось, куда это ведёт. — Да. — Иногда при тяжелой травме эти воспоминания вызывают слишком сильный стресс и угрозу, поэтому мозг создает так называемую диссоциативную амнезию, чтобы защитить себя. Дин решил, что просто решил избавиться от этих воспоминаний, спрятав их глубоко внутри, где они не смогут всплыть на поверхность. От слова амнезия он встревоженно вскочил. — Что, типа раздвоения личности или что-то такое? Спокойствие Билли ни на секунду не дрогнуло. — Из того, что ты рассказал, у меня нет оснований предполагать у тебя диссоциативное расстройство личности. Но ты прав — это тоже относится к диссоциативным расстройствам. Дин начал ходить по комнате, пытаясь переварить информацию. — Но я же помню, что произошло. — При тяжёлой травме воспоминания не исчезают навсегда. Они всегда остаются, даже если ты не можешь получить к ним доступ. Как мы с тобой обсуждали в прошлый раз, иногда тело начинает реагировать на триггеры раньше, чем ты осознанно вспоминаешь травму. — Чёрт, — прошипел Дин. — ты  всё время говоришь «тяжёлая травма». Я, выходит, ещё сильнее сломан, чем думал. — Ты не сломан, — твёрдо уверяет Билли. — Мы можем поговорить о том, насколько тебя это расстраивает, но ты был ребёнком, который стал жертвой ужасного и травмирующего опыта. Дин почувствовал, как часть сопротивления уходит, и снова сел, подтягивая подушку на колени. — Извини. — Не нужно извиняться передо мной. По сути, несмотря на всё это, ты смог прожить полноценную и счастливую жизнь, — она удерживает его взгляд, перечисляя достижения: — Успешная карьера, любящий брак, крепкие семейные связи. Ты проявил невероятную устойчивость. — Ну да, легко быть устойчивым, когда ты, чёрт возьми, не помнишь, что с тобой произошло. — Твой мозг тебе не враг. Он защищал тебя так долго и так хорошо, как мог. Сейчас все эти симптомы, какими бы неприятными они ни были, возникают потому, что мозг пытается тебя защитить. Наша задача — безопасно отделить воспоминания от травматической реакции. — Ну да, только справляется он хреново. — Это действительно очень сложно, но главное, что ты сейчас здесь и пытаешься с этим разобраться. Дин всё ещё взвинчен. Само наличие названия делает всё более реальным и более пугающим. — А если я больше ничего не вспомню? А если я не хочу вспоминать? — Дин, что я сказала тебе в самом начале, на первом сеансе? Дин сглотнул. — Что ты не будешь заставлять меня делать что-то. — Именно. Но правда в том, что по мере того, как ты будешь чувствовать себя со мной спокойнее и безопаснее, ты можешь вспомнить больше. И если это произойдёт, мы воспользуемся нашими инструментами, чтобы с этим справиться. — Я охуеть как ненавижу это дерьмо. — Да, — говорит Билли и на секунду замолкает, затем добавляет: — Это пиздец как тяжело. Мелочь, но это заставляет Дина чуть больше ей доверять, и он даже умудряется улыбнуться. — Тебе вообще можно так говорить? — Что-то подсказывало мне, что ты не будешь против. Подъезжая к дому Бобби, Дин видит свою семью, собравшуюся во дворе. Рука Сэма небрежно лежит на плечах Эйлин. Бобби стоит на крыльце и наблюдает, как играет Генри, с широкой улыбкой, которую даже не пытается скрыть. Кас сидит рядом в машине, глаза тёплые, такие синие. Дин думает, что, может быть, Билли права насчёт того, чего ему удалось добиться в жизни, несмотря ни на что. Он уверен, что Генри не рассказали правду о том дне, когда он заболел в школе, что Дин был в отключке пьяный посреди дня. Но всё равно он боится, что мальчик мог уловить раздражение родителей и теперь обижен. Когда Генри бежит к Импале, что-то в груди Дина сжимается. Он невольно улыбается, когда мальчишка уже начинает тараторить, ещё до того как Дин заглушает двигатель. Когда он выходит из машины, Генри замолкает на полуслове, и у Дина сердце уходит в пятки, но Генри лишь облизывает кончик пальца и проводит им по едва заметному пятнышку на двери машины. — Готово, — объявляет он, полируя место своей футболкой до блеска. — Спасибо, дружище, — говорит ему Дин, пока Кас достаёт еду с заднего сиденья. — Дядя Бобби сказал, что в этом году купил особенно крутые бенгальские огни. — Особенно крутые? — Ага. Они, наверное, весь двор взорвут! — Да неужели? Бобби стоит на крыльце, скрестив руки на груди. — Я отправлю тебя на Луну на одном из них. Генри резко оборачивается, сияя. — Меня? — Нет, твоего большого дядю Дина. Конечно тебя. — Это было бы круто! — Генри убегает к матери, продолжая что-то бормотать себе под нос. — Этот парень мог бы и со стеной разговаривать, — с теплотой говорит Бобби. Сэм вздыхает. — Иногда я мечтаю о его молчаливом, угрюмом подростковом возрасте. Бобби фыркает и кивает на Дина. — Лучше надейся, что он пойдёт в него. Из этого я годами слова вытянуть не мог. Дин чувствует, как по спине пробегает холодок, когда Сэм ловит его взгляд. Он ничего не говорил Бобби о своих воспоминаниях. Господи, он даже не хочет думать, как Бобби отреагировал бы на то, что он ходит на терапию. Дин почти видит его нахмуренные брови и слышит, как тот бормочет что-то про «шарлатанскую чушь». Сэм, должно быть, чувствует его напряжение, потому что сразу меняет тему. — Пирог привёз? — Конечно привёз. Чтобы выиграть немного времени, Дин оборачивается к машине проверить, не нужна ли Касу помощь, но тот уже всё вытащил. Бобби придерживает входную дверь, пока они поднимаются на крыльцо. — Заносите всё внутрь, а я вам, парни, пива принесу. Чёрт. Они об этом не говорили. — Вообще-то, — спокойно говорит Кас, встав чуть впереди Дина, — мы с Дином устроили трезвые каникулы. Бобби хмурится. — Это ещё что за хрень? — Способ очистить организм от токсинов. Кас проходит в дом, а Бобби поворачивается к Дину с выражением лица, ясно говорящим, что это самая глупая вещь, которую он когда-либо слышал. Дин благодарен Касу за прикрытие, но всё равно слегка закатывает глаза в сторону Бобби, надеясь показать что-то вроде: что не сделаешь ради любимых. — Ну… ладно, — медленно говорит Бобби, явно не убеждённый. — Лишние калории, да и я уже не молодею, — Дин хлопает себя по животу. Бобби оживляется. — Значит, пирог тебе тоже не понадобится. — Давай-ка без крайностей. Вечер проходит довольно приятно. Хорошо снова быть вместе, еда, как всегда, отличная. Дин пьёт свой дурацкий лимонад и старается расслабиться. Кас уделяет ему больше внимания, чем обычно, предлагает доложить еды, а возвращаясь с добавкой, целует его в макушку. Взгляд Сэма постоянно скользит по нему, и от этого Дин невольно стискивает зубы. Он рад, что его отвлекает Генри, который едва дожидается наступления темноты. Дин выводит его во двор и зажигает с ним огни, пока на небе еще видно солнце. Эйлин ведёт себя с ним как обычно, и за это он бесконечно благодарен. Он больше не обманывается, будто она не знает всего, что знает Сэм, поэтому её открытая улыбка становится для него одним из обнадеживающих и светлых моментов вечера. Она рассказывает милые истории о Генри, а Дин благодарит за фотографии и сообщения, которые она всё это время присылала, даже когда у него не всегда находились силы отвечать. — Может, я и предвзята, — говорит она, наблюдая, как Генри кружится с двумя бенгальскими огнями. — Но с этим малышом все становится лучше. Дин полностью согласен. Он снова думает о том, как многое меняется от поколения к поколению. Он знает, что никогда не был таким, как Генри. Даже в девять лет. Но пытается вспомнить, каким он мог быть, как смотрел на мир, о чём мечтал до того, как его жизнь превратилась в бесконечный кошмар. Находясь здесь, у Бобби, когда жаркое летнее солнце садится над домом и его свалкой металлолома, почти не изменившимися за годы, Дина накрывает волна эмоций. Он вспоминает, как разрывался между мыслями о том, что Сэм здесь, в безопасности, вдали от Аластара, и о том, что его чуть не разорвало на части от боли, когда он увидел, как Бобби уезжает с ним. Может быть, ему стоило что-то сказать Бобби. Он начинает думать о том, что все могло бы сложиться иначе, если бы он набрался смелости и открылся кому-то, кому угодно. Но ему приходится прервать эти мысли, потому что одна только мысль об упущенной возможности ввергает его в пучину отчаяния. Он не отключается, но настолько погружается в свои мысли, что не слышит, как Бобби зовет его по имени. Бобби слегка хлопает его по плечу. — Пошли, поможешь мне с пирогом. — Конечно. Извини. Дин идёт за ним в дом. Оставшись на кухне вдвоём, Бобби поворачивается к нему. — Что с тобой происходит? — Со мной? Ничего. Всё нормально. Бобби прищуривается, и его взгляд ясно говорит: «Не ври мне».  — Ты сам на себя не похож. Дин выдавливает смешок, открывает ящик и достаёт нож. — А на кого я должен быть похож? — Эти… трезвые каникулы. У вас с Касом всё в порядке? Голос Бобби становится мягче, и Дин сглатывает ком в горле. — Да, у нас всё хорошо, правда, — дела у них идут гораздо лучше, и он может говорить об этом убедительно. Благодаря этому ему легче дается следующая ложь. — Просто он хотел попробовать, а я его поддерживаю. — Он всегда был немного помешан на здоровье. Дин улыбается. — Помнишь, как он пытался пересадить меня с кофе на чай? Бобби смеётся. — Если он начнёт втягивать тебя в эту «кумбайю» с самокопанием и разговорами о чувствах — дай знать. Я приеду тебя спасать. Улыбка Дина становится натянутой. Не рассказывать Бобби — определённо правильное решение. — Обязательно.