Часть 10

К июльским дням, медленно перетекающим в август, Дин всё ещё не готов признать, что ему нравится терапия. Но ему становится легче от мысли, что каждую неделю у него есть это время с Билли. Когда в остальные дни всё начинает наваливаться и становиться слишком тяжело, он снова загоняет это поглубже внутрь себя. Он понимает, что это, наверное, не самый здоровый способ справляться, но знание, что позже у него будет выделенное время, чтобы всё обсудить, помогает. Помогает и то, что встречи ограничены по времени. Так всё разбивается на небольшие, более управляемые и перевариваемые куски. Они много говорят о диссоциативной амнезии и о том, как она защищала его. Дин спрашивает, возможно ли, что он прожил бы всю жизнь, так ничего и не вспомнив, и она пожимает плечами с той же лёгкостью и говорит, что никто на самом деле этого не знает. — Не очень обнадёживает. Она кивает. — Тебе хотелось бы, чтобы всё было чётко и однозначно. Нам всем этого хочется, но так не работает. — Почему сейчас? — у него были годы относительного покоя, и он бы многое отдал, чтобы вернуть их. С тех пор как всё началось, уже нельзя просто взять и откатить назад. — Иногда один момент словно открывает шлюзы. Иногда это цепочка мелких событий, дающих трещины. А как тебе самому кажется, почему всё началось сейчас? Дин думал об этом и у него есть несколько предположений. — Поход к стоматологу меня выбил из колеи. С этого всё по-настоящему началось. — Когда ты был у стоматолога до этого? — Года три назад. На самом деле четыре с половиной, но у человека ведь могут быть свои маленькие секреты. — Но тогда у тебя не было такой реакции. — Нет. Мне, конечно, не нравилось, и я ждал, когда всё закончится, но это было совсем не так. Билли молчит, и Дин знает, что это молчание почти как новый вопрос. Ему хочется свалить всё на то, что он увидел Аластара в новостях, но хотя он уже говорил Билли, что его обидчик был полицейским, имён он не называл. Так кажется безопаснее. Да и реакция у стоматолога и усилившиеся кошмары начались раньше. — Мы смотрели дом. Я и Кас. Отличный дом. Вообще идеальный. Но когда я возвращался из мастерской, меня накрыло странное чувство тревоги. Оно не отпускало. В итоге, хотя дом был именно таким, как мы хотели, мы не стали соглашаться на покупку. — Место, похожее на то, где произошел травмирующий опыт, действительно может вызывать сильную тревогу. Он качает головой. — Я даже не думаю, что помнил достаточно, чтобы тревожиться. Просто… было ощущение, что что-то не так. — Возможно, тело отреагировало на что-то подсознательно. — Наверное, — он нервно проводит рукой по волосам. — Потом мы посмотрели ещё один дом. Всё было нормально, пока не пришло время идти к гаражу. Он был отделен от дома. Тогда у меня случилась полноценная паническая атака. Я тогда не понимал, почему. В тот момент я всё ещё не мог разобраться в образах, которые видел. — Это звучит очень тяжело. — Да, — отвечает он рассеянно. Мысль вертится где-то рядом, почти уловимая, что-то, что могло бы связать всё воедино. Но он не может за неё ухватиться. — Кас тогда был молодцом. Я уже сходил к своему врачу, и она показала мне дыхательные упражнения и всякое такое. Он помог мне через это пройти. — Он стал для тебя хорошей поддержкой. — Это правда. И это действительно так. Только Дин не уверен, как долго это продлится, когда он чувствует, что во многом ввёл Каса в заблуждение. Он вспоминает их первый раз, как был уверен, что Кас первый, кто вообще к нему прикасался, кто был внутри него. От одной мысли о том, как он невольно обманывал мужа во многих аспектах их жизни, его начинает мутить. — Ты о чём-то задумался, — замечает Билли. Дин широко улыбается ей, но в его голосе слышится горечь. — Просто думаю, что раньше, когда я ничего не знал, было легче. Она не улыбается в ответ. — Это важное замечание. Господи. Дин всего лишь пытается сменить тему. Какое ещё важное замечание? Он вздыхает. — Да ну? — Работа с этой травмой перевернула твою жизнь. Тебе приходится не только разбираться с тем, что произошло много лет назад, но и оплакивать воспоминания о детстве, которое, как тебе казалось, у тебя было. Дин усмехается. — Даже без этих воспоминаний у меня не было идеального детства. Отец старался изо всех сил, но после смерти мамы он совсем расклеился. Полгода пил, с трудом цеплялся за работу. Мы часто переезжали. Вот что меня больше всего удивляет… даже несмотря на то, что всё это происходило, когда я вспоминаю те годы, то, что мы так долго жили в одном месте, кажется чем-то хорошим. — Сколько тебе было, когда умерла мама? — Четыре. Сэм был совсем младенцем, — Дин невольно вздрагивает. — Он её даже не помнит. — Четыре — это совсем мало. Что ты сам о ней помнишь? Дин чувствует, как начинает закрываться. Не так, как при диссоциации, а резко, почти раздражённо. Эти воспоминания слишком личные. Они только его. — Немного. — Ты не хочешь о ней говорить. — А это обязательно? Билли качает головой. — Только если сам захочешь. Ты думаешь, после переезда сюда твой отец хоть немного пришёл в себя? Дин задумывается. — Нет. Но, наверное, он смог хотя бы взять себя в руки и удержаться на работе. — И именно через его работу ты впервые столкнулся со своим обидчиком. Они уже обсуждали это на предыдущих встречах. Билли прекрасно знает, что отец Дина работал с полицейским управлением и именно так Аластар оказался в их гараже. Дин не понимает, к чему она ведёт, поэтому просто кивает. — Твой отец был механиком, — говорит Билли, делая пометку в блокноте, и твою ж мать, Дину очень хочется узнать, что именно она записывает. — Как и ты. Дин слегка улыбается. Если отец и сделал что-то хорошее, то это было именно это. — Он научил меня всему, что я знаю. Когда мне исполнилось десять, он уже разрешал пользоваться всеми инструментами. Он хмурится и потирает висок. Билли внимательно смотрит на него. — Генри, — тихо говорит Дин. Билли сначала выглядит растерянной, потом понимает. — Твой племянник. Дин кивает, чувствуя тяжесть внезапного осознания. — Кажется, я понял, что всё это запустило. Генри скоро исполнится десять. — И столько же было тебе, когда началось насилие. — Он такой маленький. Он родился раньше срока, знаешь? Всегда был меньше других детей. Я думаю о нём и… — голос срывается, он сглатывает. — Что вызывает у тебя такие сильные эмоции прямо сейчас? Тупой вопрос. — А ты как думаешь? Билли спокойно продолжает смотреть на него. Она немного напоминает ему Каса. Голос Дина становится жёстче. — Если бы кто-нибудь сделал с ним что-то подобное, я бы его убил. — Ему повезло, что у него есть ты. Дин не ожидал такого ответа, но принял его. — Да. — Ты немного рассказал мне о Генри. А каким ты был в десять лет? — Эм… — Дин не знает, с чего начать. — Обычным ребёнком, наверное. Билли кивает. — Как Генри. — Ну… у Генри идеальная жизнь. Полная семья, кто-то всегда дома после школы, куча кружков, — он улыбается. — Он играет на кларнете в школьном оркестре. Честно говоря, ужасно играет. — А ты? У Дина есть короткий ответ, но почему-то он всё равно медлит. — Я заботился о Сэме. После смерти мамы это всегда было моей обязанностью. Повисает пауза. — Когда тебе было четыре, — тихо уточняет Билли. Дин ёрзает в кресле. — Мне было не сложно, — быстро отвечает он. — И больше было некому. — У тебя не было взрослого, который заботился бы о тебе так, как сейчас заботятся о твоём племяннике. — Я не говорю, что мой отец был идеальным, но он делал всё, что мог, — Дин чувствует, как внутри поднимаются злость и раздражение. — Всё было бы иначе, если бы мама осталась жива. — Похоже, ты считаешь, что он справлялся как мог. Но при этом он не смог тебя защитить. Дин хватает подушку и сжимает её в руках. — Я никогда не рассказывал ему, что происходит. — Это довольно типично. Насильники умеют запугивать так, что жертвы боятся кому-то рассказать. — Наверное, — Дин смотрит в пустоту. — Может, я мог бы остановить это, если бы рассказал. — Давай остановимся на этом. Ты считаешь, что насилие продолжалось из-за тебя? — Я знаю, что это не моя вина… но, может, всё не длилось бы так долго, если бы я кому-то рассказал. — Сколько это продолжалось? Дин с самого начала сказал, что это длилось годами, но подробности они не обсуждали. Он сжимает челюсть. — Всё закончилось только когда умер отец. Мне было почти пятнадцать. — Это очень долго. — Да, я, блядь, знаю. — Ты винишь себя за то, что это продолжалось так долго. — Господи, ты просто капитан очевидность, да? В десять лет — ладно. Я был ребёнком. Но почти пятнадцать? И я просто позволял этому происходить? — он сглатывает подкатившую тошноту. — Может, мне это нравилось. Может, поэтому у меня муж, а не жена. — Дин, — мягко говорит она. — То, что с тобой произошло, не было твоей виной. Ты был ребёнком… — Он пытается возразить, но она поднимает руку, и он замолкает. — Даже в пятнадцать. Ты был ребёнком, которым манипулировал и причинял боль взрослый, судя по всему, очень влиятельный человек. У тебя не было взрослых, на которых ты мог бы положиться. Как ты думаешь, какой выбор у тебя был, но которого ты не сделал? Дин молчит. Он понимает, что в целом она говорит разумные вещи, но не может избавиться от ощущения, что его случай был другим. Он не был таким ребёнком, как Генри. Не мягким, не защищённым. Он слишком рано столкнулся с реальностью и привык к ответственности. Должна быть другая причина, почему он ничего никому не сказал. — У меня был… точнее есть… дядя. Мы не родственники, но он всегда был моей семьей. Если бы он знал… думаю, он бы помог. — Расскажи мне о своём дяде. Дин рассказывает. О том, как Бобби приютил их после смерти Джона, как удержал его на плаву, когда Дин больше всего хотел пуститься во все тяжкие. Он рассказывает, как завидовал Сэму, который часто оставался у Бобби на выходные, пока сам Дин должен был оставаться дома и помогать отцу. Он даже немного смеётся, рассказывая, как теперь Бобби возится с Генри, балует его так, как никогда не позволил бы себе баловать Сэма и Дина. — Похоже, вы с ним очень близки. Что ты рассказал ему о том, через что сейчас проходишь? — Ничего. Он… не думаю, что он поймёт всё это. — Всё это? Дин неопределённо машет рукой. — Это. Терапию. — Ты боишься, что он не одобрит. — Он просто… старой закалки. — Поэтому проще ничего не говорить. Дин кивает. — Раньше ты сказал, что убил бы любого, кто попытался бы причинить вред твоему племяннику. — Это, наверное, больше образно. — Конечно. Но дело в том, что ты хотел бы знать, если бы с ним что-то случилось. Дин ёрзает в кресле и качает головой. — Я понимаю, к чему ты клонишь. Но ты не знаешь Бобби. Он бы не понял, что с этим делать. Билли кивает, и Дин уже думает, что выиграл этот раунд. — Иногда, когда мы заранее решаем, как человек отреагирует, мы лишаем себя возможности для честного разговора. — Слушай, я знаю, что ему не всё равно и что он любит меня. Просто он из тех, кто, узнав, захочет пойти и разобраться с этим парнем. — Похоже, он очень тебя защищает. Так же, как ты защищаешь Генри. Дин обдумывает это. Ему всегда казалось, что Бобби прикроет его при любых обстоятельствах. Но за эти годы Бобби и так пришлось разгребать немало его проблем. — Наверное, — говорит он. На мгновение в голове вспыхивает образ Бобби, который решительно идёт разбираться с Аластаром, с дробовиком наперевес. Эта мысль даже приносит странное удовлетворение, но почти сразу её сменяет резкая тревога. Это слишком опасно. — Судя по тому, что ты рассказываешь, он для тебя как второй отец. — Во многом даже первый, — вырывается у Дина прежде, чем он успевает подумать. Он чувствует укол вины за то, что хоть и словесно, но предал Джона. — В смысле… рядом с ним я мог быть ребёнком. — Да, — мягко говорит Билли. — Это и было твоей задачей. Быть ребёнком.

***

В следующий раз, когда Дин встречается с Билли, он не тратит время на светскую болтовню, потому что у него на уме кое-что другое, что сильно его тревожит.  — Ладно, но я не понимаю. Ты говорила, что мой мозг заставил меня забыть, но это ведь не совсем так. Не было же такого, что каждый раз всё ощущалось как в первый. Дин прекрасно помнит, в каком напряжении он находился, как нервничал по вечерам в выходные. Он вспоминает, как едва мог дышать, ожидая, что вот-вот подъедет Аластер. Тот шел легкой походкой, а на его лице застывала отвратительная ухмылка, маскирующаяся под улыбку. — Ты прав, — соглашается Билли. — Каждый раз быть застигнутым врасплох было бы ещё тяжелее. Как ты уже понял, воспоминания никуда не исчезали. Но когда жить с ними каждый день становилось невозможно, твой мозг находил способ спрятать их, чтобы ты мог функционировать в других сферах своей жизни. — Типа… раскладывал по отсекам? Она задумывается. — Да. Только представь, что этот отсек сделан из толстой стали и обит свинцом. — И оно просто отключается? — У всех это происходит по-разному… — Ты же знаешь, что меня уже тошнит от этого выражения? — Знаю, — она улыбается. — Хотела бы я давать более конкретные ответы, но правда в том, что не существует одного сценария, как это происходит и как потом проявляется. Они ненадолго замолкают. — То есть вот я здесь, все это чувствую, а в следующую секунду все просто… исчезает. — У некоторых людей, — начинает она, затем смеётся, когда Дин приподнимает брови. — У некоторых были своего рода маркеры, после которых включалась амнезия. Почти как ритуалы. Я читала исследование о женщине, которую в детстве насиловали в кабинете директора. Для неё щелчок двери за спиной, когда она выходила, означал, что можно продолжать школьный день, будто ничего не произошло. — Господи… — почти шипит Дин. — Это ужасно. Билли смотрит на него мягко. — Трудно представить, сколько силы требовалось, чтобы носить это внутри и при этом вести себя так, будто всё нормально. — Да, это… — он замолкает. — А, я понял. Ловко это я конечно… — Сейчас тебе может так не казаться, Дин, но тебе в каком-то смысле повезло. Многие люди с подобной травмой начинают разрушать себя. Многие погибают. Иногда случайно, иногда покончив с собой, так и не получив шанс разобраться с этим. Дин долго молчит, обдумывая её слова. — Когда всё это прошлое начало возвращаться… единственное, что помогало, знаешь… это выпивка. Она кивает. — Это очень распространено. Злоупотребление алкоголем или веществами и травма часто идут рука об руку. — Это было куда проще, чем вся эта хрень. Он понимает, что она не собирается просто так согласиться с его выводом. — В каком-то смысле, возможно. На поверхностном уровне. Но это не убирает глубинную боль, и двигаться дальше невозможно, пока с ней не разобраться. Странно думать о том, что амнезия позволила ему прожить десятилетия, успеть построить вокруг себя систему поддержки, оставаясь в неведении о том, что произошло. Она дала ему возможность сначала оказаться в безопасности, а уже потом столкнуться с этим, вместо того чтобы эта боль разъедала его изнутри всю жизнь, день за днём. — Наверное, мне повезло, что у меня была передышка все эти годы, — Он поднимает воображаемый тост. — Диссоциативная амнезия… настоящий герой. Она улыбается, но затем её лицо меняется, и голос звучит мягко, когда она говорит:  — Ты что-то вспомнил. — Да, —  говорит Дин, слегка задыхаясь от нахлынувших воспоминаний. Этот момент не такой пугающий, но Дин помнит его почти так же отчетливо, как и насилие. Холодный ночной воздух, темные тени, тянущиеся через двор от света в гараже. Неровные плиты, из которых была выложена импровизированная дорожка к дому. — Говорить или дышать? — спрашивает она, переходя сразу к сути. Он знает, что обычно она задаёт открытые вопросы, но сейчас даёт ему два простых варианта, и оба правильные. Это ощущается почти как подарок. — Говорить, — отвечает он, удивляясь, как быстро принимает решение. — Хорошо. Когда будешь готов. Он понимает, что «когда» условно, ведь время сессии ограничено, но то, что она даёт ему паузу, помогает собраться. — После. Когда всё заканчивалось, я шёл домой в темноте. Считал шаги. Один, два, три, четыре. К шести он уже был вне досягаемости света из гаража и, оказавшись в тени, снова смог вздохнуть полной грудью. — Я помню. Это было… как будто возвращаешься в своё тело. Как будто картинка становится чёткой, когда надеваешь 3D-очки. Пятнадцать, шестнадцать, семнадцать, восемнадцать. — Их должно было быть двадцать девять. С того момента, как я выходил из гаража, и до того, как касался ручки задней двери дома. Иногда, приближаясь к дому, он корректировал шаги. Делал несколько больших прыжков или, наоборот, мелкие, осторожные шажки. — Ровно двадцать девять, — он поднимает взгляд от ковра, куда всё это время смотрел, и его накрывает новое осознание. — Вот почему тот дом, который мы смотрели с Касом, казался неправильным. Я всё повторял, что гараж слишком близко к дому. Я даже не осознавал, что отсчитываю шаги. Моё сознание не понимало, что происходит. — Он тихо выдыхает. — Моё тело помнило. — Да, — мягко говорит Билли. — Именно так. Они долго сидят в тишине. — Значит, я теперь не смогу жить нигде, где между домом и гаражом не будет двадцати девяти шагов, не сходя с ума? — А как тебе кажется? — Думаю… теперь, когда я знаю, всё будет нормально. Она кивает. — В этом и сила того, что ты здесь делаешь. Когда ты понимаешь связи и эмоции, которые с ними связаны, ты начинаешь возвращать себе контроль. Дин откидывается на спинку дивана. — Чёрт. Ненавижу это. — Вечное настроение на терапии, — легко говорит она. — Но, судя по тому, что ты рассказал, не обращать на это внимание у тебя не очень-то получалось. — Она дает ему еще немного времени, чтобы прийти в себя. — Что ты чувствуешь теперь, когда к тебе вернулось это воспоминание? — Усталость, — говорит он, и это правда. Руки и ноги тяжёлые, будто он пробежал марафон. — Но… вроде немного легче. Билли улыбается. — Вот зачем мы делаем это. Он тяжело опускается на подушку. — Ты ведь обожаешь быть правой, да? — Я люблю помогать людям становиться лучшей версией себя. — Угу, — снова ворчит Дин с преувеличенной драматичностью. Но в нем загорается крошечная надежда на то, что, может быть, все это не будет длиться вечно.

***

Дин не может поверить в свою удачу в то утро выходного, когда просыпается в субботу и понимает, что проспал всю ночь без единого пробуждения. Яркое летнее солнце уже поднимается в небе. Он даже немного сонный от такого непрерывного сна, но просыпаться медленно — без будильника, без резкого пробуждения от кошмаров — настолько приятно, что жаловаться не хочется. Он лежит в постели, тёплый и расслабленный, слушает, как Кас ходит внизу по дому, затем лениво потягивается. Наконец откидывает одеяло и босиком направляется в ванную. Наверное, просто совпадение, говорит он себе. Редкий случай, когда звёзды сложились так, чтобы дать ему нормально выспаться. Может, терапия помогает, осторожно подсказывает другая часть его сознания. Это звучит подозрительно похоже на Билли. — Не сейчас, — бормочет он. — Я вообще-то пытаюсь пописать. Кас поднимает взгляд от газеты, когда Дин спускается вниз. — Доброе утро, спящая красавица. Дин наклоняется, целует его и садится за стол. — Утро. — Хорошо поспал? — Очень. Кас поднимается. — Кофе? — Я сам могу. — Знаю. Но я уже встал. Глаза Дина загораются, когда Кас возвращается с дымящейся кружкой любимого напитка. — Боже, ты просто совершенство. — Я? Или кофе? — Вы оба. Дин делает глоток. Как и его муж, кофе горячий и идеальный. Когда Кас снова садится, он хлопает себя по коленям, и Дин, откинувшись на спинку стула, поочерёдно кладёт туда ноги. Кас начинает массировать ступни, длинными движениями проводя по подошвам, вдавливая большие пальцы в свод стопы. Дин тихо выдыхает. — Ты меня балуешь. — Меньшее, что я могу сделать, — говорит Кас. Они долго сидят в приятной тишине. С улицы доносится пение птицы, которая словно выкладывается изо всех сил. — Итак, что у нас сегодня на повестке дня? Кас с нежностью смотрит на него.  — Все, что пожелаешь. Дин просматривает лежащую на столе газету. — Есть какие-нибудь дома, которые стоит посмотреть? — Они совсем сбились с курса, пока разбирались с его проблемами, но ему действительно стало лучше, и пора вернуться к прежним делам. — О, — тихо говорит Кас. — Я подумал… может, пока отложим это. — Так мы уже откладывали, — замечает Дин. Они не ездили смотреть дома с тех пор, как он не смог пройти через двор последнего. — Слушай, я знаю, я тогда сорвался, но… — он сглатывает. — Теперь я понимаю, в чём дело. Со мной всё будет нормально. Он не рассказал Касу о воспоминании. О том, как ритуал двадцати девяти шагов помогал справиться с ситуацией. Нет смысла вываливать на него это. К тому же, как он сказал Билли, теперь, когда он понял связь, он будет вести себя иначе. — Я уверен, что так и будет, — говорит Кас, но голос звучит не слишком убедительно. — Просто я подумал, что, может, нам стоит немного изменить приоритеты. Дин выпрямляется и опускает ноги на пол. — Кас, я понимаю, что я выбил нас из колеи почти на всё лето. Но покупка дома — наша давняя цель. Ты был невероятно терпелив, но нет смысла дальше откладывать. Я справлюсь. — Я ценю это, Дин, правда, — он отводит взгляд. — Я просто подумал, что, может, лучше сосредоточиться на чём-то одном. — Думаю, такие вещи мы должны решать вместе, — начинает Дин, но за четырнадцать лет с этим человеком он выучил все его привычки. Он внимательно смотрит на мужа. — Что ты мне не договариваешь? Кас теребит ручку кружки. — Я не хотел, чтобы ты об этом переживал. Не сейчас, когда на тебя так много навалилось. — Кас. Кас делает глубокий вдох и медленно выдыхает. — Наша страховка не покрывает твою терапию. У Билли нет договора с ними. Чёрт. Дин даже не подумал об этом. Обычно всеми подобными вещами занимается Кас. — Ну… может, мне и не понадобится много сеансов, — говорит он, хотя сам слышит, насколько это неубедительно. Взгляд Каса становится жёстким. — Сеансов будет столько, сколько потребуется. Мы не будем экономить на твоём здоровье. — Но, Кас… — у него подгибаются колени, а кофе внезапно кажется кислым. Они столько работали ради этого, столько откладывали. А теперь он спустит их накопления и вернёт их туда, откуда они начинали. — Может, я найду кого-нибудь подешевле. — Даже не думай. Найти специалиста по твоему направлению и так сложно, не говоря уже о том, чтобы найти человека, с которым у тебя есть взаимопонимание. Тебе ведь нравится Билли, да? Нравится. Но, может, понравился бы и кто-то другой. Кто-то, кого покрывает страховка. Мысль о том, чтобы начать сначала, рассказывать всё заново чужому человеку… от одной только идеи его начинает подташнивать. — Нравится, но… — Никаких «но». Ты для меня важнее любого дома. Он не верит, но проглатывает протесты. Проще перевести всё в шутку. — Никаких «но», значит? Что-то ты сегодня слишком серьёзный. Где мой Кас, который обычно отвлекается на более… приятные вещи? — Он подпирает подбородок рукой и окидывает мужа долгим взглядом. К его облегчению, Кас смеётся. — Вот это можно добавить в наш список дел. Но настроение уже не то, и Дина снова накрывает ощущение, что на каждый обнадёживающий момент терапии приходится сотня других, готовых утянуть его на дно. Суббота проходит тихо. Они делают дела по дому, запускают стирку. Пока Кас работает над презентацией для библиотечной конференции, Дин готовит несколько блюд, чтобы заморозить их на неделю вперед. Он заметил, что в дни терапии к вечеру от него почти нет никакой пользы, как от апельсина, из которого выжали все до последней капли. В такие дни они часто заказывают еду, но Дин понимает, что если деньги станут проблемой, он готов взять на себя дополнительную готовку. Это один из тех самых тихих домашних дней, которые Дин так любит. Такой, о котором он когда-то даже не мечтал, и который теперь особенно ценит. Но наслаждаться им полностью мешает тянущее чувство вины, которое отзывается во всём, что он делает. Его не покидает ощущение, что все последние решения были неправильными, что он ведёт себя эгоистично. К тому времени, как они поднимаются наверх готовиться ко сну, Дин отчаянно пытается отогнать мысль, что Кас поставил покупку дома на паузу, потому что не хочет снова связывать своё будущее с Дином так, как хотел этого раньше. И Дин не может его винить. Конечно, Кас хочет оставить себе пространство для манёвра — Дин в каком-то смысле стал для него почти чужим человеком. Вряд ли он совсем не сомневается в своих приоритетах, пусть даже на самом глубинном, подсознательном уровне. Но Дин в таких вещах разбирается отлично, и он уверен, что эти вопросы рано или поздно всё равно всплывут на поверхность. Кас, кажется, не замечает его напряжения. Он поворачивается к Дину, его рука скользит по плечу и вниз по руке. — Последний пункт в нашем списке дел. Дин помнит, что Кас говорил, что его здоровье — приоритет. Но сегодняшний день ясно показал, что ему нужно подумать и о потребностях Каса. — Чёрт возьми, да, — говорит он и наклоняется, чтобы поцеловать его. Губы Каса мягкие, он пахнет мятной зубной пастой. Кас поднимает руку, обхватывает ладонью лицо Дина и отвечает сначала мягко, потом с нарастающей настойчивостью. Дин старается перестать думать и сосредоточиться на ощущениях, заземлиться в моменте, чувствуя, как сильные руки Каса гладят его по спине. Это знакомо и приятно, и тело Дина начинает откликаться. В паху разливается тепло, он просовывает ногу между ног Каса, притягивая его ближе. Кас наполовину перекатывается на него сверху, лениво двигая бёдрами. Дин запускает пальцы в волосы мужа, углубляя поцелуй, чувствуя, как сердцебиение ускоряется уже от приятного возбуждения. Тем не менее Дин чувствует: Кас сдерживается. Он больше не торопится, как раньше. Каждый раз, когда они в последнее время занимаются сексом, Кас будто специально даёт Дину понять, что тот в любой момент может остановиться и уйти. И хотя секс сегодня первым предложил именно Кас, Дин думает, что это только после того, как он сам поднял эту тему утром. Это совсем не то, чего Дину сейчас хочется. Поэтому он берёт инициативу в свои руки. Тянется к Касу, целует его, и Кас сразу стонет ему прямо в губы. Дину приходится прервать поцелуй, чтобы улыбнуться. Это у него хорошо получается. Не теряя времени, он уверенно запускает руку в трусы Каса и быстрыми, решительными движениями доводит его до полной эрекции. — Я хочу, чтобы ты трахнул меня. Кас приподнимается на локте, чтобы посмотреть Дину в глаза. Судя по всему, его устраивает то, что он там видит, потому что он коротко целует Дина в губы, затем опускается ниже, прокладывая поцелуями дорожку вдоль шеи. Зубы слегка царапают место у плеча, одна рука дразняще скользит по его груди. Дин тихо выдыхает, подаваясь бёдрами вверх, когда Кас смещается и наклоняется, чтобы провести языком по его соску. Дин ласкает спину Каса, обхватывает его ягодицы, чтобы притянуть еще ближе, и пытается усадить Каса на себя. Но Кас сопротивляется. Его рот оставляет горячий влажный след на животе Дина, пока он сжимает его через ткань белья. Он доводит Дина медленно, пока тот не начинает болезненно нуждаться в большем, и только тогда просовывает язык под резинку трусов. Когда они оба оказываются обнажёнными, Кас устраивается между его ног и берёт член Дина в рот, умело работая губами и языком. Он знает, сколько времени нужно Дину, знает, как не зайти слишком далеко, потому что Дин любит кончать, когда Кас внутри него. Когда Кас решает, что Дин готов, он опирается на одну руку и, наклоняясь через грудь Дина, тянется к ящику прикроватной тумбочки. Через мгновение он снова устраивается рядом, вводя скользкие от смазки пальцы, медленно раскрывая Дина, пока тот целует всё, до чего может дотянуться — острый край челюсти, плечо, верхнюю часть руки. Когда Дин начинает ерзать под его прикосновениями, Кас снова целует его, затем откидывается назад и медленно поглаживает свой член, ожидая, когда Дин, как обычно, заберётся сверху и опустится на него. Но у Дина другие планы. Последнее время он только и делает, что отнимает. Отнимает время и силы Каса своими проблемами, тратит их накопления, ставит на паузу их мечту о доме. Он может хотя бы что-то сделать для него. Лёжа на спине, Дин разводит ноги и сгибает колени. — Давай так. Рука на члене Каса замирает. — Дин. — Я хочу, — настаивает он. — Я могу. Кас переворачивается на бок. — Мне не нужно, чтобы ты это делал. — Теперь я знаю, — говорит Дин. — Я могу. — Дин, я этого не хочу. Конечно, он этого не хочет. Это ведь напоминание о том, какой Дин грязный, сломленный и использованный. Дин не может сдержаться и хватает Каса за плечо, пытаясь притянуть его к себе. Кас вырывается и садится так, чтобы Дин не мог до него дотянуться, а затем включает прикроватную лампу. Свет режет глаза, и Дин прикрывает их рукой. — Что происходит, Дин? — снова этот слишком мягкий тон. Тот самый, от которого Дин чувствует себя ребёнком, который ничего не понимает. Стыд в животе смешивается с этим ощущением и вспыхивает раздражением. Резко сев, Дин хватает с пола трусы и, отвернувшись от Каса, натягивает их. — Я понял. — Понял что? — Кас звучит искренне растерянным. — Будет проще, если тебе не придется думать обо мне в таком ключе. — Нет. Совсем нет. Просто… если мы собираемся попробовать что-то новое, разве не стоит сначала это обсудить? — То, что ты трахаешь меня — не что-то новое. Он уже на ногах, и теперь между ними широкая кровать, словно разверзшаяся пропасть. — Я не понимаю, что ты пытаешься доказать, — медленно говорит Кас. — Мне не нужно, чтобы ты это делал. — А если мне нужно? У меня вообще есть право голоса? Кас моргает. — Конечно есть. Но сначала надо поговорить. Дин качает головой. — Я видел твою реакцию. Этого достаточно. — Я отстранился, потому что был застигнут врасплох. Не потому что не хочу тебя, — он устало проводит рукой по волосам. — Нам просто нужно, чтобы мы оба были готовы. Где-то глубоко Дин понимает, что он прав. Даже принимает это. Но его мгновенная реакция гораздо менее великодушна. — А, значит, теперь это я тебя принуждаю? Будто ты вообще знаешь, каково это. Дин ждёт, что Кас вздрогнет, но вместо этого его взгляд становится жёстким. — Ты приписываешь мне слова, которых я не говорил. Если хочешь поговорить, мы найдём вариант, который устроит нас обоих. Но ты не можешь… использовать меня вот так. Когда Дин уже научится не идти до конца, когда неправ? Видимо, не сегодня. Он усмехается. — Не переживай. Ты выразился предельно ясно. Он тянется к дверной ручке. Кас поднимается, будто собирается пойти за ним. Дин резко указывает на него пальцем. — Не надо. Он тяжело спускается вниз. Кас не идёт за ним. Дин жалеет, что не может налить себе выпить, и думает о том, чтобы сесть в Импалу и уехать, чтобы наконец сделать это. Он представляет, как виски обжигает его горло, как оно притупляет и успокаивает ту часть его мозга, которая никак не может заткнуться. Но чтобы одеться, придётся вернуться наверх и столкнуться с Касом, а на это у него не хватает смелости. Он бродит по дому, пока желание немного не утихает. Потом садится на диван, закрыв лицо руками. Он обещал Касу не пить. И он действительно не пьёт. Но Кас не понимает, каково это — не иметь возможности сбежать от собственного разума. Никто не понимает, через что он проходит. И он просто слишком устал. Дин чувствует себя мучительно одиноким, хотя понимает, что сам в этом виноват. Он загнал Каса в угол, где любой вариант оказывается неправильным. Проигнорировать просьбу Дина и рисковать снова сделать его жертвой или послушаться и оставить его вариться в собственных мыслях. Кас просто уважает его границы, и Дин понимает, что сам не дал Касу того же. Столько терапии, а он всё равно не может подняться наверх и поговорить с мужем. Он думал, будет иначе. Думал, что будет ходить на сеансы, нехотя говорить об этом и постепенно станет легче. Да, он многое понял о себе и о том, что с ним произошло, но правда в том, что ему стало хуже. Это только усиливает мысль, что он безнадёжен, что его уже не спасти. На последнем сеансе Билли спросила, как работают техники заземления, и он соврал, что нормально. Она улыбнулась, и он понял, что это именно то, что она хотела услышать. Но на самом деле они не работают. В её кабинете у него ещё хоть как-то получается, но одному — нет. Всё чаще его накрывают страх и паника, пытаясь утянуть его в свою пучину. Но все довольны его прогрессом, гордятся им. У него просто нет сил снова их разочаровать. Тем не менее очевидно, что ему не становится лучше, и прошло уже достаточно времени, чтобы Кас тоже это понял. Ссоры вместо честного разговора только подтвердят опасения Каса и подтолкнут его к решению. Им обоим станет легче, когда Кас поймет, что с него хватит. Когда Дин возвращается в спальню, он не понимает, спит ли Кас или просто делает вид, но они не разговаривают. Дин чувствует себя отвратительно.  Он тянет Каса за собой на дно, предоставляя ему возможность наблюдать за катастрофой, которая всегда была частью жизни Дина. Ему удавалось скрывать это годами, но теперь все вылилось наружу. Билли объясняла ему, что травма буквально меняет мозг, формирует новые связи, из-за которых развивается ПТСР. Но Дин начинает подозревать, что был сломан ещё до того, как началось насилие. Может, поэтому Аластар выбрал именно его. Он не думает, что заслужил это. Дин не пожелал бы такого даже своему злейшему врагу. Но он снова задаётся вопросом, почему позволял этому продолжаться так долго. В каком-то извращённом смысле, может, именно такая жизнь ему и была предназначена, а годы с Касом — просто ложь. Теперь у него будто две жизни, две стороны, которые он не может соединить. Если он сам не может разобраться, то как он может ждать, что это сделает Кас? Несмотря ни на что, он хочет, чтобы Кас обнял его, прижал к себе, чтобы Дин почувствовал биение его сердца, теплое дыхание. Между ними всего несколько дюймов, но Дин понимает, что упустил свой шанс. Он отворачивается и пытается уснуть. Небо начинает светлеть, когда он наконец засыпает.