Часть 16

В следующий раз, когда Дин видит Билли, он пересказывает ей, что произошло в тот момент, когда к ним пришла Джоди. Она сидит и внимательно слушает, не перебивая, пока он излагает всю историю. Теперь ему легче пройти через этот рассказ — прошло достаточно времени, чтобы привыкнуть к случившемуся, — и он почти с воодушевлением делится им, потому что нельзя отрицать: история получилась большая и драматичная. К тому же ему никогда не надоест видеть, как её глаза расширяются от удивления, или слышать тихий вздох в ответ на его слова. Он не думает, что она какая-то бесчувственная машина, но знает, что за годы ей довелось услышать многое, и ему странно приятно ощущать, что его травма — не из разряда «ну и что, такое я уже тысячу раз видела». И да, возможно, его потребность чувствовать себя особенным в глазах своего терапевта — это тоже тема для обсуждения, но это подождёт до другого дня. — В общем, — заканчивает он. — Это было жутко, насколько всё казалось реальным. Будто я секунду назад сидел у себя на диване — и вот уже там, в лесу. Мне за первое настоящее воспоминание полагается наклейка или как? — Я знаю, что ты любишь использовать юмор, чтобы абстрагироваться от боли, — говорит она, и Дин одновременно и любит, и ненавидит то, как хорошо она его уже знает. — Но для тебя это, должно быть, было ужасно. — Хреново было. Когда меня отпустило, я каким-то образом оказался на полу, зажатый между диваном и стеной. Но Кас был рядом, и он знал, что нужно сесть близко, но не слишком. Он следил, чтобы не загнать меня в угол, и спрашивал, прежде чем дотронуться. Я всё равно был в раздрае, но, кажется, это помогло мне прийти в себя. — Вы оба освоили множество инструментов справляться с этим, и это помогает вам действовать вместе в моменты стресса. — Ага, — говорит Дин. — И после этого я был выжат, но в то же время как-то… даже неплохо себя чувствовал. — Что именно в этом опыте заставило тебя почувствовать себя хорошо? — Ну, Джоди, похоже, считает, что информация о трупе может помочь в доказательстве его вины. И хотя само воспоминание было паршивым, оно было таким реалистичным, что я отчетливо видел все детали и смог подробно все описать. Они много говорили о его желании работать с Джоди и о том, чего он может ожидать от этого. Билли старалась сдерживать его ожидания, вместе с ним продумывая, что он будет делать, если из этого ничего не выйдет, так что он не удивляется, что она не разделяет его энтузиазма в полной мере. — Значит, возможность двигаться к этой цели принесла удовлетворение. — Да, конечно. И ещё… было приятно как будто немного контролировать то, что и когда я вспоминаю. — Всё получилось именно так, как ты надеялся. Дин улыбается. — Именно. — А после той ночи? Как ты себя чувствовал? — Сначала нормально. Даже радовался тому, как всё в целом прошло. А потом через пару дней меня накрыло. Я проснулся и просто не смог заставить себя встать с кровати. Её взгляд становится тревожным. — И что ты сделал, когда это случилось? — Сказал Касу, отпросился с работы. Немного поспал ещё, а когда после этого всё равно было не по себе, позвонил тёще, и мы пошли гулять. Билли откидывается на спинку кресла, на губах играет улыбка. — И как это было? Ладно, Дин ждал этого одобрительного взгляда за то, как он со всем справился, но теперь, когда получил его, уступать так просто он не собирался. Он закатывает глаза. — Нормально было. Теперь довольна? Она приподнимает бровь. — А ты? Он невольно улыбается и кивает. — В ответ на очень сложную ситуацию ты показал много действительно хороших способов справляться, Дин. Это показывает, какой путь ты прошёл с тех пор, как мы начали работать вместе. И хотя тебе должно быть очень приятно это слышать, мы еще не коснулись сути самого воспоминания. — Да,— Дин на мгновение сжимает челюсть. — Есть сила в том, чтобы рассказать о случившемся как о какой-то истории. Сила, которая возникает из способности взять повествование под контроль и в каком-то смысле вернуть себе этот опыт. Но иногда это также может служить способом дистанцироваться от собственных чувств и эмоций. Дин чувствует вспышку раздражения. Он что, никогда не сможет сделать это правильно? Как бы хорошо он ни справлялся, как бы они оба ни были довольны, она всё равно находит новый способ подтолкнуть его дальше. Почему нельзя просто дать ему хоть иногда передохнуть на чёртовом успехе? Такое ощущение, что, с чем бы он ни столкнулся и как бы ни справлялся, всегда будет что-то еще. Что-то, что ему нужно сделать, что-то, что можно улучшить. Такое ощущение, что она постоянно меняет правила игры, как только он приближается к цели. Это никогда не закончится, и это, блядь, нечестно. Эмоции поднимаются в нём волной — сложная смесь, которой он не может дать точного определения. В ней есть раздражение, злость и тяжёлая доля безнадёжности. Всё это нарастает внутри, вспыхивает, как обратная тяга, пока ему не кажется, что он сейчас лопнет. Он чувствует, как всё тело сжимается, руки сами сжимаются в кулаки, в груди возвращается та старая, знакомая скованность. Голос Билли мягкий, спокойный. — Что с тобой сейчас происходит, Дин? — Я был просто ребёнком, — говорит Дин, и голос его срывается. — Я этого не заслужил. И тут он начинает рыдать, и вместе со слезами из его тела уходит все напряжение. Его уже тошнит от собственных слёз, но он не сопротивляется, пока новые волны рыданий сотрясают его. Это почти приятно, как будто он отпускает все проблемы. Сквозь размытую от слёз картинку он видит, как Билли наклоняется вперёд, подвигает к нему коробку с салфетками и, к его удивлению, берёт одну себе. Этого достаточно, чтобы он судорожно вдохнул и вытер глаза и нос. Честно говоря, если вы довели своего психотерапевта до слез, вам положен один сеанс бесплатно. — Вот так, — говорит она, промакивая собственные глаза. Дин качает головой, растерянно. — Почему я не мог сказать это раньше? Я же знал… ну, думал, что знаю, но… — Между тем, чтобы понимать что-то разумом, и тем, чтобы по-настоящему это почувствовать, может быть целая пропасть. — Это было так неправильно. То, что со мной случилось. Это было пиздец как неправильно. — Да, — соглашается Билли. — У меня так много отняли, — Дин слишком вымотан, чтобы даже злиться. — Да, — подтверждает Билли. — Но вот в чём дело. Тот испуганный ребёнок, который лишился столького… он всё ещё внутри тебя. И ему по-прежнему нужно всё то, чего он тогда не получил. — Отлично, — бормочет Дин, потому что это звучит как очередная неудача. — Это так, — говорит Билли. — Потому что, даже если ты тогда не получил того, что тебе было нужно, даже если люди в твоей жизни так сильно тебя подвели, всё равно есть тот, кто может это дать. — Я, — тихо говорит Дин. — Ты. Они долго сидят в тишине, пока Дин собирается с мыслями, выигрывая немного времени, когда проходит через маленький кабинет, чтобы выбросить смятые салфетки. Она терпеливо ждёт, пока он возвращается и снова садится на своё место на диванчике. — Но после всего этого времени разве я не должен… Билли поднимает руку. — Давай я тебя остановлю прямо здесь. Если бы я могла вычеркнуть одно слово из английского языка, это было бы «должен». «Должен» — это слово извне. Это место, где твой внутренний опыт сталкивается с внешним миром. Обычно оно рождается из чувства вины, из ощущения, что твои переживания не соответствуют тому, что считается нормальным, — она делает паузу, переводя дыхание, и Дин уверен, что она произносила эту речь уже много раз. — Здесь нет единственно правильного способа действовать, кроме как прислушиваться к себе и исходя из этого понимать, что тебе нужно. Поэтому, когда ты ловишь себя на слове «должен» в этом процессе, это хороший момент остановиться и разобраться, откуда оно берётся. Дин понимает, к чему она клонит, и, несмотря на то что после слёз у него немного ноет голова, он уже достаточно пришёл в себя, чтобы не удержаться и слегка её поддеть: — То есть ты, по сути, даёшь мне индульгенцию на то, чтобы не делать всё, что мне не хочется? Она смотрит на него выразительно, и он улыбается. — Я говорю о том, чтобы на минуту остановиться и понять, откуда это берётся. Иногда слово «должен» может быть полезным. Может, тебе не хочется приводить кухню в порядок, но ты знаешь, что потом сможешь спокойно расслабиться. Может, не хочется пить больше воды, но ты знаешь, что обезвоживание портит тебе настроение. В таких случаях осознать это и действовать действительно помогает. Но когда тебе начинает казаться, что ты должен чувствовать себя определённым образом или должен с чем-то справляться, остановись и спроси себя: почему? Кто это решил? Откуда это идёт? — Я знаю, что стал лучше справляться с этим, но иногда всё равно чувствую себя паршиво, когда требую большего от Каса. Например, если мне снится кошмар и приходится будить его, чтобы прийти в себя. — Тебе кажется, что ты не должен его беспокоить. Дин кивает. — И как будто это шаг назад, когда я так делаю. Будто он будет разочарован так же, как я разочарован в себе. — Потому что тебе кажется, что восстановление должно идти по прямой линии. — Я знаю, что это нереально, но да. Билли смотрит на него с лёгким вызовом. — Звучит так, будто ты решаешь за Каса, что он чувствует, не спрашивая его. Дин, немного смущённо, соглашается. — Он говорит, что ему не в тягость. — Тогда твоя задача — верить, что он честен с тобой. — А если мне кажется, что нет? — Билли молча ждёт, приподняв бровь, пока Дин не приходит к очевидному выводу. — Тогда я говорю с ним об этом. Понял. — Хорошо. Вернёмся к тому, как ты можешь сам давать себе то, что тебе нужно. Дин настораживается, но говорит: — Ладно. — Чего тебе не хватало в детстве? Ну да. Не быть изнасилованным, — хочется сказать ему, но он знает, что она только мягко укажет на его попытку отшутиться, поэтому он заставляет себя копнуть глубже. — Эм… чтобы меня защищали. И любили. — Может, когда-нибудь он сможет сказать это без дрожи в голосе, но сегодня не тот день. — Хотелось просто быть в безопасности. Билли кивает. — Это всё очень важно. И, судя по тому, что ты мне рассказал, хотя это и не было напрямую связано с насилием, все то время, что ты посвящал заботе о брате, означало, что у тебя никогда не было возможности побыть ребенком. — Я не возражал… — ответ вырывается автоматически, но Дин обрывает себя. — Я знаю, что отец требовал от меня не то, что должен был, но… я так горжусь тем, каким вырос Сэмми. — Разве не может быть так, что верны оба варианта? — О… — говорит Дин. — Думаю, может. — Отлично. Это уже хорошая отправная точка. Как для тебя выглядит быть в безопасности и любимым? Ставить свои потребности на первое место? — Но у меня это уже есть. Сейчас, в смысле. — Это правда, у тебя во взрослой жизни есть поддержка. Но давай поговорим о тех моментах, когда тебе становится плохо, когда появляются все эти «должен». Что ты мог бы делать, чтобы относиться к себе по-доброму? — Я… — Дин сглатывает. — Я, конечно, склонен себя гнобить. К её чести, Билли не отмечает, насколько это мягко сказано. — Сначала это может казаться глупым, но попробуй представить себя ребёнком, который слышит всё то, что ты говоришь себе. Некоторым, например, помогает написание письмо самому себе в детстве. Дин закатывает глаза, слабо, но искренне. Нет уж, ни за что. — Ты вообще меня знаешь? — Знаю, — отвечает она, и в её взгляде тепло. — С каждым разом всё лучше. — Она задумывается на секунду. — Тогда, может, представь, как бы твой племянник отреагировал, если бы услышал, что ты говоришь самому себе. — Чёрт… — Дин почти морщится, представив эту картину. — Негативный внутренний диалог может быть как дополнительный слой вины и обязательств поверх того, что с тобой сделал твой обидчик. Если тебе помогает думать о племяннике, чтобы проявить доброту по отношению к себе, это может стать и началом, и напоминанием. — В этом есть смысл. — Дин, за всё время нашей работы я вижу, что твой первый импульс, когда ты заходишь в тупик — давить сильнее. А что, если вместо этого ты попробуешь найти удобное место, сесть и подождать, пока придёт подкрепление? — Звучит как отмазка. — Для кого? — Я просто думаю, что я дол… — он осекается. — О. Вот и всё, великий внутренний судья снова споткнулся о собственное «должен». Прогресс, как ни странно, выглядит именно так, а не как красивая прямая линия, которую все так любят рисовать. Билли улыбается. — Это непросто. Требует практики и упорства, но иногда умение видеть свои пределы — и есть самый большой признак силы. Она дает ему время осмыслить сказанное. — И я знаю, как ты не любишь выражение «забота о себе», но относиться к себе с нежностью и добротой — что бы это ни значило для тебя — значит дать то, что нужно тому испуганному ребенку, который все еще живет внутри тебя. Дин снова смахивает слёзы, собирающиеся в уголках глаз. — Я постараюсь.

***

Прохладным и ясным воскресным днем в начале октября Дин забирает Генри из школы, и они едут к Бобби. В этом году у Генри много домашки, и, помимо учебы, он, как всегда, очень занят: недавно он попросил добавить к занятиям на кларнете уроки игры на фортепиано. (Сэм поспешил сообщить, что фальшивые ноты на фортепиано звучат гораздо лучше, чем фальшивые ноты на кларнете.) В общем, было непросто договориться о том, когда у него появится свободное время в выходные, но сегодня звезды сошлись, и он весь день в распоряжении Дина. — Как школа? — спрашивает Дин, когда они выезжают на дорогу. — Хорошо, — быстро отвечает Генри. — Теперь на чтение и математику мы переходим в другие классы. Дин улыбается. — Ты уже говорил. Круто, да? — Ага. А в следующем году, в средней школе, будем менять классы на каждый предмет. — Ого, — говорит Дин. — Сейчас вообще-то только октябрь. — Я знаю. Но будет круто. Дин прислушивается к себе. Мысль о том, что Генри растёт, становится всё самостоятельнее… больше не наполняет его страхом, как раньше. Наоборот, ему даже интересно, каким человеком тот станет. После того, как в августе он так низко пал, Дин прекрасно понимает, как ему повезло, что он дожил до этого момента. Он не собирается воспринимать это как должное. — Можно я переключу радио? Дин смотрит на него с преувеличенно возмущённым выражением. — Ты знаешь правило. Водитель выбирает музыку… — А пассажир помалкивает, знаю, — перебивает Генри. — Но мой друг рассказал про одну классную радиостанцию. — Думаешь, можно просто менять правила, когда тебе захочется? Что дальше — я сижу тут, а ты ведёшь машину? Генри улыбается. Его передние зубы уже не так сильно выделяются на фоне остальных, а недавний скачок роста, похоже, выровнял их. — Может, тебе понравится. — Это классический рок? — Дядя Дин, — осторожно говорит Генри. — Ты же понимаешь, что это музыка для стариков? Дин театрально задыхается. — Чего? — Ну, ты же у дедушки Джона этому научился, да? Значит, это очень-очень старое, — он наклоняется вперёд, тянется к переключателю, но смотрит на Дина и ждёт разрешения. Дин делает вид, что решает судьбу мира, но потом кивает. Через секунду салон заполняет какая-то чёрт знает какая техно-дребедень. Генри откидывается на спинку, слегка покачивая головой в такт. — Классно же, да? Эти современные дети и шум, который они называют музыкой, — думает Дин, а потом ужасается сам себе. — Сделай погромче, — говорит он. Генри ухмыляется и увеличивает громкость. — Я знал, что тебе понравится. Дин не может представить, что когда-нибудь включит это в «Импале», но, с другой стороны, если это делает пацана таким счастливым… может, и сможет. — Так это твой друг посоветовал? — он старается не придавать этому большого значения, но ему приятно слышать, что у Генри есть друзья. — Ага. — Как его зовут? — Её. Кайла. Дин уже открывает рот, но останавливается. Шутка про «подружку» почти срывается с языка, но, кроме того что это как-то… фу, это ещё и лучший способ заставить пацана замкнуться в себе. — Круто. Она с тобой в классе? — Не, в одном классе с миссис Эдкинс, но мы вместе на чтении и математике. — Подожди, это не всё в одном месте? — Нет, — отвечает Генри с лёгким раздражением, но замечает ухмылку Дина. — А… Дин легко стукает его костяшками по плечу. — Попался. — Ну и ладно, — говорит тот, закатывая глаза, но улыбается. Когда они въезжают на свалку, Дин спрашивает: — Готов учиться у мастера? — У кого, у дяди Бобби? Дин откидывает голову и смеётся. — Ранил прямо в сердце. Генри пихает его в плечо. — Я тебя сделал. — Ай, — говорит Дин, потирая руку для эффекта. — Когда ты успел стать таким сильным? — Мне вообще-то уже десять. — Да, это я знаю. Бобби выходит встречать их, едва они успевают припарковаться. — Глянь-ка, кого принесло, — говорит он вполне дружелюбно. — Тебе надо завести кота, дядя Бобби, — говорит Генри и быстро обнимает его. — Я думал, ты хочешь собаку. — Надо и кота, и собаку. — Может, ещё кого-нибудь? Генри на секунду задумывается. — Морских свинок. — Господи боже, — говорит Дин. — Только не давай дяде Касу об этом услышать. Если мне еще раз придется выслушивать историю о том, как тяжело ему было в детстве, потому что мама не разрешала ему завести морскую свинку… — он мысленно отмечает, что в следующий раз нужно будет расспросить Наоми о ее версии этой истории. — Вообще-то, одну держать нельзя. Им лучше в паре. — Вообще-то, ты у нас маленький всезнайка, да? — Дядя Дин сегодня разрешил мне выбрать музыку. Бобби хмурится. — Ты что, за рулём был? — Генри хихикает, и Дин не может не улыбнуться в ответ. — Иди сюда, парень. Генри послушно подходит. Бобби обнимает его за плечи и поворачивает так, чтобы они оба смотрели на Дина. — Мы точно уверены, что это настоящий дядя Дин, а не какой-нибудь самозванец? Под двумя парами глаз Дин изо всех сил изображает робота с застывшими движениями. — Я так и знал, — печально говорит Бобби. — Другого объяснения нет. Дин смеётся. — Нет, мы просто сами устанавливаем правила. Как настоящие мужики. — Ладно, хватит прохлаждаться. Машина сама себя не починит. Они обходят её, и Дин позволяет Генри стянуть брезент. Она выглядит уже лучше — переднее и заднее стекло заменены. — Зеркало пришло? — спрашивает Дин, и Бобби кивает. — И один из задних фонарей тоже. Пока Бобби идёт в дом за ними, Дин снимает ещё один слой, закатывает рукава. Генри внимательно следит за ним и тоже подтягивает рукава своей толстовки. — Так, — говорит Дин. — Хочешь поработать киянкой? Это вроде молотка, только не металлическая. Глаза у Генри загораются, и Дин идёт за инструментом, может, даже слегка покручивая его в руке, чтобы произвести впечатление. Он подводит Генри к боковой панели, уложенной на козлы. — Видишь вмятины? — Это после аварии? — Ага, — быстро отвечает Дин. Любой взрослый сразу понял бы, что это не следы аварии, но Генри, кажется, не замечает. Если и заметит и начнёт расспрашивать, Дин что-нибудь придумает. Он пытается представить, как это объяснили бы Сэм и Эйлин. Я так разозлился, что забыл, что нужно говорить, и вместо этого разбил машину. Звучит глупо, но в то же время он почти видит, как Билли поджимает губы с выражением «неплохо». Да и, по правде, это довольно точно. Генри, впрочем, не придаёт этому значения, и, хотя Дину становится спокойнее от того, что у него есть заготовленный ответ, он не против им не пользоваться. Не столько потому, что ему не хочется говорить об этом, сколько потому, что не хочется навешивать на ребёнка лишний груз. Дин показывает, как выбрать подкладку, подходящую по изгибу металла, объясняет, как это поможет вернуть панели форму. Он показывает, как держать киянку, сам удерживает подкладку на месте, чтобы Генри мог пробовать бить по ней, указывая, как вмятина постепенно выправляется. Генри пока не очень точен, и дело идёт раза в три медленнее, чем если бы Дин делал всё сам, но это неважно. Джон уже выхватил бы инструмент обратно, разозлившись и крича, пока Дин не сделал бы всё как надо, но Дин не его отец. Он подбадривает Генри, даёт ему самому разобраться, делит с ним радость, когда одна из вмятин наконец полностью выравнивается. Вместе они рассматривают это место, Генри проводит по нему кончиком пальца и, улыбнувшись, смотрит на Дина. — Так лучше, да? — Ещё бы. Он берётся за следующую, потом за ещё одну, но потом не может устоять перед соблазном и уходит играть в развалинах старых автомобилей, как раньше делали Дин и Сэм. Вообще-то они приехали сюда чинить Импалу, но Дину всё равно. Он просто рад побыть с племянником. К тому же это работа Генри — быть ребёнком. — Знаешь, твой папа однажды прыгнул с крыши старого грузовика и сломал себе запястье. — Серьёзно? — Ага. Так что постарайся не брать с него пример. — Не буду, — отзывается Генри, перепрыгивая с одного багажника на другой. Дин работает, пока Генри играет, и вскоре Бобби возвращается, чтобы составить им компанию. — Что от меня требуется? Чем помочь? — Ничем. Сядь, передохни, старик. — Я бы поспорил, но звучит чертовски заманчиво, — он подтаскивает стул и устраивается на нём. — Как ты вообще? Дин выпрямляется и проводит предплечьем по лицу, стирая пот. Солнце светит ярко, и здесь, отражаясь от металла, становится по-настоящему тепло. — Я в порядке. — Ты всё ещё… — он запинается, бросая взгляд туда, где Генри растянулся в кузове старого грузовика, — делаешь всё, что должен? — Ты про терапию? — Дин даже не пытается понизить голос. В том, чтобы получать помощь, нет ничего постыдного, а если у Генри возникнут вопросы, он может их задать. — Хожу. Бобби одобрительно кивает. — Хорошо. Помогает? — Помогает. Знаешь, вроде бы сидишь и просто разговариваешь — что тут сложного? А иногда это, блин, жёстко. Просто… чувствовать всё это. Выматывает. Бобби слегка улыбается. — Я тобой горжусь, что ты не бросаешь. В груди у Дина разливается тепло, и оно явно не от солнца. — А как там… Дин понимает, о чём речь, и чуть придвигается ближе к Бобби. Этого Генри знать не нужно. Пусть пока не знает, что в их городе живёт настоящий, мать его, монстр. — Дела идут, по словам Джоди. Она многого не может мне сказать, и я понимаю почему. Если Аластар узнает, что им интересуются, всё может полететь к чертям. Но у нас есть план дальнейших действий. Мне нужно кое-что сделать. — Хочешь, я буду рядом? Тепло внутри только усиливается. Бобби даже не спросил, что именно, просто сразу предложил помощь. — Сэм будет, но спасибо. — Это не опасно? — Джоди клянётся, что нет. И я ей верю. Бобби прищуривается. — Ты не прошёл через всё это, чтобы сейчас натворить глупостей. — Точно нет. От необходимости объяснять дальше его спасает крик Генри из грузовика: — Я есть хочу! — И что ты предлагаешь мне с этим делать? — орёт в ответ Бобби. Генри встаёт на ноги. Подвеска у грузовика убитая, и он раскачивает весь кузов вверх-вниз. — Накорми меня! — Может, прицепить тебя к лебёдке и покрутить по всей свалке? Глаза у Генри загораются. — Правда можно? Бобби делает вид, что раздумывает. — Думаю, твоему папе это не слишком понравится. Ещё уроню тебя и потеряю в куче металлолома. Давай вылезай оттуда и пойдём делать бутерброды. Осторожнее, — добавляет он, когда Генри спрыгивает вниз, слишком близко к острым краям. Дин смеётся. — В отличие от нас с Сэмом, мы хотя бы знаем, что у парня есть все прививки от столбняка. — Как будто это спасёт меня, если ему придётся накладывать швы на моей территории. — Еда, — объявляет Генри, подходя к ним. Бобби кивает в сторону дома. — Пошли. И попробуй по дороге найти хоть каплю манер. — Еда, пожалуйста. — Вот так-то лучше, балбес. Дин продолжает работать, устанавливая зеркало и задний фонарь. Когда придёт второй, останется всего один день работы — и Детка снова будет в строю. Даже если ездить пока нельзя, он не удерживается и заводит двигатель, слушая, как тот урчит. — Обещаю, скоро мы снова выедем на дорогу, — он уже извинялся перед ней за это, и не раз. — Я теперь умею пользоваться словами. — добавляет он. Сиденье принимает его так же, как всегда, и он почти уверен, что она его простила. Генри зовет его ужинать, крича с крыльца. — Господи, пацан, у тебя что, ноги отвалились? — Дин изо всех сил старается звучать недовольно, хотя втайне впечатлён мощью его лёгких. Он никогда не забудет тот день, когда впервые увидел Генри — хрупкого, крошечного, полностью зависящего от аппаратов, даже от трубки, которая помогала ему дышать. — Я умираю с голоду. Скорее всего, так и есть — парень растёт как на дрожжах. — Ты опять вытянулся? Мы же вроде обсуждали это? — Дин кладёт ладонь ему на макушку и слегка надавливает. — Всё, хватит расти. Бобби раньше говорил, что положит нам в карманы кирпичи. Генри приседает, потом резко подпрыгивает, и Дин убирает руку. — Папа говорит, я могу быть выше тебя, но не его. — Серьёзно? Так и говорит? Надо будет с ним поговорить. Он всё ещё мой младший брат. — Когда мама злится, она встаёт на диван, чтобы на него кричать, — Генри хмурится и начинает быстро размахивать руками, изображая гневные жесты, и Дин смеётся. — Часто такое бывает? — Один раз. Но было смешно. — Верю. Они втроём садятся за стол у Бобби, и Дин замечает, что тот явно запасся любимой едой Генри. Заодно он напоминает, что ему с Сэмом в своё время приходилось есть всё, что перед ними ставили. — Я начинаю думать, что он тебе нравится больше, — говорит Дин. — Мне никто не нравится, — бурчит Бобби. — Нет, нравится. Я тебе нравлюсь! — Ага, как же, — Бобби качает головой. — Думаешь, если я купил кексы, это значит, что ты мне нравишься? — Кексы? — в один голос говорят Генри и Дин, после чего хлопают друг другу по ладоням. — И я даже не заставлю тебя сначала доесть твою «еду для роста», — говорит Бобби, поднимаясь за коробкой. — Это будет наш секрет. Родителям не рассказывай. Увлечённый мыслью о кексах, Дин не замечает, что Генри перестаёт есть. Когда Бобби возвращается, он протягивает коробку, но Генри колеблется, лицо у него серьёзное. — Я не хочу. — Ты не хочешь кекс? — Бобби кладёт ладонь ему на лоб, будто проверяет температуру. — Ты не заболел? — Нет, — говорит Генри, но голос у него становится тихим. Он начинает ковырять остатки сэндвича на тарелке. Бобби и Дин переглядываются. — Всё нормально, дружище, — начинает Дин. — Если не хочешь, не ешь. Что-то не так, но он не сразу понимает что. Генри будто закрылся за те пару секунд, что Бобби ходил к шкафу. Дин прокручивает разговор в голове. Он кивает Бобби, давая понять, чтобы тот сел и не давил. — Это из-за секрета? Генри не поднимает глаз, всё ещё смотрит в тарелку, но кивает. — Мама говорит, что если взрослые просят детей хранить секреты, это плохо. У Дина неприятно сжимается сердце. Скорее всего, именно из-за него Эйлин пришлось вести с Генри такие разговоры. Ему совсем не хочется, чтобы ребёнок знал обо всём этом, но перед глазами всплывает Наоми, которая до сих пор винит себя за то, что не смогла поговорить со своим сыном. — Твоя мама права, — наконец говорит он. — Взрослые не должны просить детей хранить секреты, особенно от родителей. — Он поворачивается к Бобби. — Дядя Бобби, ты хочешь, чтобы Генри держал это в тайне? Бобби несколько раз моргает, прежде чем ответить: — Нет. Не хочу. Наоборот, обязательно расскажи маме и папе, какой я добрый, что угощаю тебя сладким. Генри поднимает голову. — Можно им рассказать? — Конечно, можно, сынок, — он подвигает коробку ближе, и на этот раз Генри внимательно смотрит на них обоих, прежде чем выбрать кекс. — Эй, — говорит Дин. — Ты взял тот, где больше всего посыпки. Все тревоги исчезают, Генри разворачивает бумажку и откусывает огромный кусок. — Конечно, — говорит он с набитым ртом.

***

— Дин, — голос Сэма мягкий, но в нём слышится напряжение. — Тебе нужно успокоиться. Дин сжимает челюсть так, что та начинает болеть. — Сэм, не говори мне, что мне нужно делать. Сэм бросает взгляд в сторону проходящих мимо людей в вестибюле суда. — Да, конечно… просто сейчас не самое подходящее время. И место. Среда, почти полдень. Дин пришёл встретиться с братом на обеде, пока у Сэма перерыв перед дневным заседанием. Всё началось с обычного приветствия и спокойного разговора о том, где поесть, а теперь превратилось в едва прикрытую ссору прямо на людях. — Это неправильно, — упрямо говорит Дин. — Неправильно и несправедливо. — Это абсолютно несправедливо, но так работает закон, и с этим мало что можно сделать. Дин знает, что брат прав, но несправедливость снова накрывает его, будто он слышит об этом впервые. Голос сам собой повышается. — И что, как только срок истёк — всё? Условно-досрочный выход из тюрьмы? Он видит, как лицо Сэма становится «адвокатским», а в голосе появляется почти покровительственный тон. — Это называется срок давности. К сожалению, это закон. Если о преступлении не было заявлено в течение этого периода, больше нельзя подать обвинение. — Чушь собачья, — яростно возражает Дин, и его ругательства эхом разносятся по вестибюлю с мраморным полом. Приближается обеденный перерыв, в помещении становится многолюдно, и некоторые начинают пялиться. Сэм пытается улыбаться, будто всё в порядке, но краем глаза Дин замечает, как дежурный полицейский делает шаг в их сторону. Сэм слегка качает головой, якобы «всё нормально», и тот остаётся на месте. — Дин. Давай… обсудим это позже? Где-нибудь в более спокойном месте? — Нет, Сэм. Мы обсудим это сейчас. Потому что меня, блядь, достало слышать «извини, мы ничего не можем сделать», когда из меня… — он запинается, подбирая слово. — Годами делали жертву. Когда я был ребёнком. — Я понимаю. Правда понимаю, — голос Сэма остаётся спокойным, отработанным, как будто он уже не раз сталкивался с такими ситуациями. — Но сейчас злость ничего не изменит. Дина тошнит от этого «ничего не изменит». — А что изменит? — он уже кричит. — Мне что, самому разбираться? Сэм поднимает руки, стараясь его успокоить. — Эй, полегче. Слушай, всё это слишком тяжело, давай просто остановимся, переведём дух. — Он тянется к руке Дина. — Пойдём, остынем, поедим, и там поговорим. Дин резко вырывает руку. — Ты вообще на чьей стороне? Тебе важнее этот долбаный закон, чем то, что сделали с твоим братом? Он хотел бы сказать, что ему плевать, кто слышит, но в этот момент к первому полицейскому подходит второй, и у Дина неприятно ёкает внутри — это Кроули. Как, чёрт возьми, этот тип умудряется появляться каждый раз, когда Дин срывается? Они переговариваются вполголоса, и первый кивает в их сторону. — Конечно нет, — говорит Сэм, но челюсть у него напряжена. — Просто нужно быть реалистом. С Дина хватит. Он не пережил всё это заново только для того, чтобы уткнуться в какие-то бумажки. — О, я реалист, Сэм. Я предельно реалистично оцениваю то, что со мной произошло. И кто в этом виноват. Может, ему стоило бы назвать имя. Может, на этом этапе он должен говорить прямо. Но он сдерживается. Всё же он обводит взглядом холл и резко указывает туда, где стоят офицеры. — И они хотят сделать начальником полиции этого ублюдка? И тут Дин понимает, что перегнул. Лицо Кроули меняется — скучающее выражение исчезает, становится жёстким. Он направляется к ним, второй офицер следует за ним. — У вас какие-то проблемы, ребята? — Прошу прощения, офицер, — говорит Сэм с таким подобострастием, что Дину хочется его ударить. — Мой брат немного взвинчен, но у нас всё под контролем. — Пошёл ты нахуй, Сэм, — почти выплёвывает Дин. — И вы оба тоже идите нахуй. — Последнее предупреждение, — говорит Кроули. — Убирайся отсюда, или я увезу тебя на своей патрульной машине. Для тебя это будет не впервой, верно? — Мы уходим, — быстро говорит Сэм. И на этот раз, когда он берёт Дина за руку, тот не сопротивляется, позволяя увести себя к выходу. Но, конечно, он всё равно оборачивается. — Передай Аластару: я вспомнил. Я всё вспомнил. Кроули уже отворачивается. Сэм не отпускает его руку даже на улице, и холодный осенний воздух почти не помогает остыть. Они молчат, пока не отходят на несколько кварталов от здания суда. И даже тогда Сэм говорит почти не разжимая губ: — Ты в порядке? Дин может только кивнуть. — Ты меня почти убедил, — на губах Дина мелькает едва заметная улыбка. — Думаешь, сработало? — Адреналин всё ещё гудит в крови. — Думаю, мы сделали всё, о чём просила Джоди. Они стоят на углу, якобы ожидая, когда загорится зеленый, пока не подъезжает Кас, как и было условлено. На случай, если кто-то наблюдает, Дин снова изображает злость. Вздохнув, Сэм открывает пассажирскую дверь и сверлит Дина взглядом, пока тот не садится в машину. — Отвези его домой, пожалуйста, — бросает он резким, отрывистым тоном, а потом подмигивает Касу. Дин прикусывает язык, чтобы не улыбнуться, складывает руки на груди и демонстративно избегает взгляда брата. Оказавшись в машине, в этой безопасной капсуле, он наконец расслабляется, откидываясь на спинку сиденья. Кас берёт его за руку. — Как прошло? Дин усмехается, хотя его уже начинает слегка трясти, когда адреналин уходит. — Сэм, похоже, считает, что я был очень убедителен, но, честно говоря, разозлиться было не так уж сложно. Чушь собачья! — И ты это сказал? — Я это проорал. — Это должно было привлечь внимание. Дин кивает. — Дежурный коп сразу на нас нацелился. И угадай, кто ещё там был? — Не Джоди? — Не-а, — весь план строился на том, чтобы это выглядело как естественная, непреднамеренная ссора. Если бы Джоди засветилась рядом, вся цепочка могла бы показаться подозрительной.  Нужно было сообщить Аластару, что Дин его в чем-то обвиняет, даже если это не было сказано прямо. — Фергус Кроули. Дин замечает растерянность на лице Каса, тот качает головой. — Я не знаю, кто это. — А, точно. Имя тебе может ничего не сказать, но ты его видел. Он был с Джоди в ту ночь, когда я… ну, разбил Импалу. Я знал его ещё когда отец был жив. — Тебе было тяжело его видеть? — Не скажу, что приятно. Но они с Аластаром давно знакомы. — Значит, все было к лучшему? — Думаю, да, — Дин вздыхает, внезапно почувствовав усталость. — Надеюсь, что так. — Жаль, что меня там не было. Но я понимаю, всё должно было выглядеть спонтанно. — Зато ты сейчас здесь. Джоди сама выбрала время и место, заверила, что Дин не столкнётся с Аластаром. Она не стала раскрывать деталей, чтобы не навредить расследованию, но ясно дала понять: план есть, и разрешение действовать получено. Они всё ещё пытались связать тело с воспоминаниями Дина, но параллельно Джоди хотела дать Аластару шанс выдать себя. А для этого, как оказалось, нужно было вернуть Дина в поле его внимания. Джоди рассчитывала на то, что копы любят сплетничать, как она выразилась, «больше, чем толпа прачек». Пара громких, пусть и расплывчатых обвинений — и слухи разойдутся сами. — Ты голоден? Вы же с Сэмом так и не поели. Может, заедем куда-нибудь? Реальность накрывает внезапно. В груди снова поднимается тревога. — Чёрт, — Дин закрывает лицо руками. — Чёрт, я же только что его публично обвинил. О чём я вообще думал? С закрытыми глазами он чувствует, как машина делает пару поворотов и останавливается. — Всё в порядке, — тихо говорит Кас. — Я сейчас обниму тебя, хорошо? И вот тут, наконец, всё его «я держу ситуацию под контролем» начинает трещать по швам. Потому что одно дело — играть злость, а другое — понять, что ты действительно бросил вызов человеку, который годами был твоим кошмаром. Дин кивает, не убирая лица из ладоней. Он чувствует тёплую тяжесть рук Каса, обхватывающих его, и сам подаётся ближе, игнорируя то, как ремень безопасности впивается в его плечо. Кас мягко массирует ему затылок, и постепенно напряжение в теле Дина начинает отпускать. — Мы знали, что будет тяжело. Мы знали, что это выжмет из тебя все силы, но ты справляешься очень хорошо. В безопасности его объятий Дин фыркает. — Ага, я прям на высоте, — он делает ещё несколько глубоких вдохов, потом поднимает голову и понимает, что они припаркованы на какой-то тихой жилой улице, которую он не узнаёт. — Меня бы больше насторожило, если бы тебя это вообще не задело. — То есть, если я разваливаюсь — значит, я здоров. Понял, — Кас слабо улыбается. — Ты прав, на самом деле. Невозможно просто выйти оттуда и сказать «десять из десяти, классный день». — Это страшно, — говорит Кас. — Ты выносишь наружу то, что так долго держал внутри. Но Джоди дала нам обещание. Он не сможет тебе навредить. Она уверяла их, что будут приняты меры, чтобы Дин был в безопасности. Дин ей верит, правда верит. Но он также знает, что она не видела той стороны Аластара, которую видел он. — Я уже не ребёнок, — говорит он почти себе. Кас проводит большим пальцем по его скуле. — Это правда. И ты делаешь это не один. Дин тянется и целует его. — Я люблю тебя. Ты был великолепен на протяжении всего этого времени. — Похоже, любовь к тебе раскрывает в людях лучшие стороны. — Фу, — говорит Дин, но позволяет этим словам согреть его изнутри. — Кажется, теперь я могу поесть.