Глава 4. Идиотам легче живется, но идиотом нужно быть не только на словах.

      — Короче говоря, клоунов старайтесь не трогать. — Сого посмотрел на качающуюся лампу. — Типа неофициальный внештатный состав Шинсенгуми.        Новобранцы переглянулись. Один — с пушком вместо усов, неуверенно начал:       — А кого именно считать клоун…       Старший товарищ дёрнул его за рукав, утягивая в коридор без ответа.        Сого спрыгнул с подоконника, сунул руки в карманы и не спеша зашагал по коридору. Ключи от камеры звякнули в кармане. Пора выпускать эту парочку, пока они не разнесли допросную изнутри. Хотя задетое самолюбие ныло оставить на денек-другой рыжую мымру — пусть бы посидела, подумала о поведении. Но камера больно хлипкая: решетка шаталась, замок заедал, а один из прутьев кто-то уже пытался отогнуть.       Сого подошел, поигрывая ключами. Рыжая глянула исподлобья и отвернулась к стене. Ржавая дверь открылась с протяжным визгом. Сого отошел в сторону, пропуская их.        — Свободны, — сказал он ровно. — Но если ещё раз увижу с провозом оружия, я вас не выпущу. Поселю в подвале с крысами на неделю.       — С крысами я как-нибудь договорюсь, — отозвался Гинтоки, проходя мимо. — А ты со своими найти контакт не можешь, вот они тебе всю голову и изгадили.       Сого приподнял бровь.       — Данна, вы еще не вышли из камеры. Я могу и передумать, затолкав вас обратно.        — Молчу-молчу, грозный полицейский, — Гинтоки ускорил шаг, выскакивая из камеры.        Кагура горделиво вздернула подбородок. Рыжие патлы метнулись по спине, блеснули в свете коридорной лампы и исчезли за поворотом. Гинтоки махнул рукой на прощание и поплёлся в противоположную сторону.       — Дурошлёпы, — Сого цокнул языком, глядя в опустевший коридор.        Татами под ногами давно стёрлось до основы — в некоторых местах оно молило об отставке, но продолжало служить из принципа. Двое новобранцев с деловитым видом шаркали по коридору, волоча папки. Вид бурной деятельности был неубедительный: шли вразвалочку, а между картонными обложками просвечивали журналы. Один даже не потрудился спрятать глянцевую обложку с полуголой девицей — она торчала из папки, как флаг капитуляции.       — Рабочий день никто не отменял, — буркнул Сого.       Новобранцы брызнули в стороны, журнал шлёпнулся на пол. Поднимать никто не стал. Сого смотрел, как они улепётывают, и думал: если Шинсенгуми развалится, то от бойцов, которые мечи держат хуже, чем журналы с сиськами.        Он побрёл дальше — свободного времени хоть жопой жуй. Ноги, сволочи, сами свернули не туда, и только у самых дверей дошло: к выходу.       Сого вышел на улицу, щурясь от солнца. Красное пятно перетаптывалось у ворот.        — Че ты бродишь здесь? — удивился Сого.       Зонт качнулся в ее руке, как хвост раздражённой кошки.        — А че ты за мной идешь? — она ускорилась, разнося грозный топот по улице.        — А у меня патруль начался. — он зашаркал подошвой громче.       Кагура понеслась через проулок, лавируя между прохожими — не всегда удачно. Кто-то чертыхался в спину, кто-то плевался вслед, но она не оборачивалась. Угол ларька с данго она срезала слишком круто и чуть не снесла старуху с корзиной. Старуха успела отскочить — корзина не успела. Пара мандаринов покатилась под ноги, один нырнул в лужу, второй — под колесо велосипеда.       — Как же ты бесишь! — Сого крикнул, не сбавляя шага.       — Ну так катись к чёрту!        — Вот и качусь! — Сого обогнул старуху, которая нервно подбирала с земли уцелевшие мандарины.        Кагура перепрыгнула лужу — вода плеснула на торговца. Только он раскрыл рот, как виновная уже скрылась в розовой тени парка, где гудело ханами.       Камень, попавшийся под ногу, по всей видимости, был виноват во всех бедах мира. Кагура поддела его носком и запустила через дорожку. Мусорный бак принял удар на себя, в железном боку зазияла сквозная дыра. Кошка, дремавшая рядом, зашипела и шмыгнула в кусты.       — Еще и имущество города портишь, нелегалка! Дикая обезьяна! — Сого закатил глаза.       Кагура развернулась так резко, что под ногами взвихрилась пыль.       — Это ты мне ляпнул, говнюк? У тебя хоть подобие совести есть?        — Я много чего ляпаю, — Сого пожал плечами. — Ты конкретизируй, Чайна, а то память у меня избирательная.       — А, ну да, — Кагура шагнула к нему. — У тебя же только оскорбления и остаются в голове. Ценное, видимо. Сокровищница настоящая.       — Сокровищница работает исправно. — довольно кивнул он. — А вот у тебя, я смотрю, три дня молчания — это новая тактика? Решила изобразить обиженную барышню из седзе? Только вот героини обычно не бьют мусорные баки и не сносят старух.        Кагура выдохнула сквозь зубы.       — И ты бежал, как приблудная шавка, чтобы сказать это?        — Патруль, — напомнил Сого. — Долг службы, всякое такое. А тут — вот ты ломаешь городское имущество. Как не вмешаться?       — Тогда выпиши мне штраф, — Кагура швырнула горсть монет под ноги. Они звякнули о камни. — Вот за бак, можешь удавиться. Ещё что-нибудь надо?       — Мелочь не беру. Так что собирай своё серебро и топай отсюда, пока не решил, что ты действительно бросаешься деньгами в представителя закона.       Кагура вспыхнула. Уши налились красным — от кончиков до мочек.       — Представитель закона, — повторила она с нажимом. — Ты не представитель. Ты садист, который нацепил форму, потому что она прилично выглядит. И всё, что ты делаешь, — это выпендриваешься. Особенно передо мной.         — Перед тобой? А с чего вдруг такая честь, Чайна? Может, ты сама хочешь, чтобы я выпендривался? Бегаешь тут, злишься, щёки красные...       — Ты сам за мной побежал, маньяк!        — Может, хватит уже истерить? Не пробовала нормально говорить?        — Ты сам пример покажи вначале! — она затараторила. — От тебя слова адекватного не услышишь никогда — одни обзывательства лезут, как говно из канализации. «Ципао трещит по швам», «рыжая обезьяна», «патлы, как ржавчина, «китайская шалава», «недоразвитая малолетка».        — Ух ты, вот это память! — Сого присвистнул. — Лучше бы так нормы поведения запоминала — глядишь, за приличного человека приняли. Хотя нет, тебе это не грозит. — он пришурился, улыбаясь.— Ты даже не человек.       — Как будто мне есть дело до... — Кагура закусила губу. — Ну отстань ты от меня! Иди доставай красивых человеческих девчонок! От-ва-ли!        Влажное шмыгание противно вылетело из неё. Надутые губы скривились, сдерживая дрожь.  Пятна пошли от ушей вниз, расползаясь по щекам красными кляксами. Синие глаза влажно блеснули в свете ханами. Она дернула головой, смотря мимо, будто он перестал существовать.       Сого спешно сглотнул, проталкивая слюну через сжатое горло. Язык прилип к небу, во рту мерзко пересохло.        — Эй, ты...       — Заткнись! — выкрикнула она, всхлипывая. — Не смей! Не смей ничего говорить мне!        Кагура размазала слезу по щеке ладонью. Сого захотелось провалиться под толщу гравия, где не слышно, как она рвано вдыхает.       Она попятилась, споткнувшись о собственную ногу, но удержалась, быстро вцепившись в рукоять зонта. Сого остался стоять посреди парковой дорожки, глядя, как рыжие волосы мелькают между стволами деревьев. Как последний солнечный блик цепляется за край зонта и исчезает в зелени вместе с ней.       — Твою ж мать, — выдохнул он, зажмурив глаза.       Гравий под ногами хрустнул, когда Сого рухнул на скамейку. Ветви сакуры сплетались над головой в причудливый узор, сквозь который пробивались лучи. Он провел ладонью по лицу, под пальцами натянулась кожа, а в голове протяжно заныло.        — Красивых человеческих девчонок, — повторил он, упершись локтями в колени.        Мелкие серые камешки, присыпанные лепестками, песком и окурками. Кто-то в довершении композици плюнул шелухой семечек рядом, создав гадкую кашу из чужой невоспитанности.        Сого отряхнул форму и пошел, не разбирая дороги, пока деревья не расступились, открывая небольшой пруд, заросший ряской по краям. Пара уток лениво плавали у противоположного берега. Он остановился у самой кромки мутной воды.        — Идиот, — сказал он своему отражению.       Утки на пруду недовольно закрякали. Одна из них подплыла поближе, явно рассчитывая на хлебные крошки. Черные глаза-бусины прожигали нетерпеливым раздражением.       — И ты туда же, — отвернулся Сого. Единственный, кто не спорил с ним сегодня собственная рожа, и то — по недоразумению.       Сого присел на корточки, сорвал травинку и зажал в зубах. Горечь травы разлилась по рту, заставив быстро сплюнуть.               

 ***

       Вечер накрывал Кабуки-чо, как засаленная простыня, оставляя щели, в которые сочился тусклый свет. Солнце склонилось за горизонт, окрасив крыши в грязно-оранжевый.        Гинтоки вышел на улицу, придверный колокольчик лавки прощально звякнул. Перезвон отдал прямо по мозгам, застряв между полушарий, рядом с мыслью, от которой он весь день не мог избавиться.       Кагура не вернулась домой.       Она не появилась ни вечером, ни ночью, ни утром, ни даже в сегодняшний обед. Целые сутки отсутствия в радиусе его зрения рыжей макушки и белой мохнатой морды. Гинтоки вначале наивно надеялся, что Кагура не слезла со спины Садахару, мчащегося за кошкой в соседнюю префектуру. Что вернётся, наорёт, потребует жратвы, швырнёт мокрый зонт в угол и забудет.       — Нет, сегодня такояки не брала, — прикрикнул пожилой торговец сквозь скворчащее масло, не поднимая глаз от решётки.       Цукуё не видела, Отае не видела, к Сое она бы не сунулась просто, но даже по словам Нобуме во дворце, – ни слуху ни духу. Сплошная неизвестность, в какую дыру она провалилась. Кагура никогда не смела забывать про неписаный, но железобетонный закон: свои знают, где свои. А тут полный пробел и нарушение.       В душе против воли расползалось скользкое переживание. Оно сворачивало кровь незаметно, как если бы по венам пустили ледяную воду, — и в этой стыни сознание начинало рисовать.       Первую картинку Гинтоки отогнал сразу: Кагура лежит в переулке, лицом вниз, рыжие волосы слиплись от крови и грязи, сломанный зонт валяется в шаге от руки. Он сморгнул — и она вернулась чуть подробнее. Кто-то придержал её мягко за локоть. Кто-то улыбнулся. Дальше: тряпка на рот, машина без номеров, три квартала до съезда на старую трассу.       Вторая вылезла сама: им присылает бумагу с сухой печатью. Казенный бланк, три строки, графа «причина». И печать поставлена так аккуратно, что даже чернила не расплылись. Гинтоки держал такие бумаги после войны — по десять, по двадцать штук, пока пальцы не переставали чувствовать бумагу. Правда у гражданских в графе могло стоять что угодно: «несчастный случай», «передозировка», «утопление». Слова не имели значения, как пустота, которая оставалась после.       И самым жутким ожидало понимание: мир не замечает, когда из него вырезают очередное существо. Он просто затягивается, — и через пару лет уже никто не помнит, что здесь было что-то живое.       Он прошел мимо старухи, что вечно торговала амулетами от сглаза. Та проводила его презренным взглядом, и Гинтоки подумал: а вдруг и правда сглазили. Потому что привыкать к спокойствию всегда легче, чем помнить, что судьба имеет свои изощренные фантазии.        — Гин-сан, нужно идти в Шинсенгуми, — Шинпачи подошел с покрасневшим от ветра лицом. Он битый час бегал по улицам, расспрашивая каждую дворовую кошку.       Гинтоки взъерошил волосы, пальцы соскользнули на шею, сжимаясь на загривке.        — Ну конечно, последний кого осталось спросить — этот суженый-ряженый, — выплюнул он. — И что мне спросить его, Шинпачи-кун? Не ночевала ли случаем наша девочка у него?       — Может, хотя бы сейчас выключите ревность? Пожалуйста, Гин-сан, просто пойдем и спросим, если Кагура-чан не с ним, то они хоть помогут в поисках.        Осунувшееся лицо Шинпачи заставило кивнуть и проглотить клокочущее недовольство. Воздух тяжелел, наливался сумерками и шумом ночной жизни, в котором гудел чужой хохот.        Дорога до штаба тянулась, как конвой к плахе. Каждый шаг — ближе к ответу, и каждый ответ — хуже предыдущего. Мысль, что Кагура у Сого, успокаивала ровно настолько, как успокаивает нож у горла: вроде и не петля, а дышать уже нечем.        

***

      Они обошли все — от фешенебельных чайных домиков, где пахло дорогим чаем и благовониями, до самых задрипанных забегаловок, где у неподготовленного человека могла случиться остановка дыхания. Спрашивали каждого — торговцев, сворачивающих лотки, прохожих, спешащих по домам, нищих, греющихся у мусорных баков, пьяниц, выползающих из баров. Даже бродячих собак, которые шарахались от вооруженных людей в форме и поджимали хвосты, скаля зубы в рычании.       Час сменялся часом. Город накрыла ночь, полная шорохов, которые звучат угрожающе. Фонари зажглись не везде, и в темных переулках приходилось работать вслепую, полагаясь только на чутье и редкие крики патрульных, перекликающихся в ночи. Голоса терялись в лабиринтах улочек, и каждый раз, когда очередной крик «Никого!» разносился над крышами, все разочарованно бормотали.       — Нигде нет, капитан, — докладывал запыхавшийся боец, вытирая пот со лба. — Всех, кого можно, перетрясли. А толку — ноль. Никто, нигде, ничего. Будто и не было девчонки.       Сого сцепил зубы, пока в нём обосновывалось злое понимание: принцесса одним капризным росчерком кинула военную полицию рыть сточные канавы ради одной инопланетянки. Будто весь Шинсенгуми — её личная ищейка на побегушках, а он сам — мальчик, которому велено найти потерянную зверушку, пока хозяйка не начнёт топать ножками.       И хуже того было, что он все равно искал.