Не люблю

Слёзы действительно высохли. Не сразу, но вместо обивки кресла перед глазами возникла потребность думать — о том, как дальше и как правильно. И нужно ли вообще, чтобы было правильно? Аделия присела. Она знала: в аэропорту незамеченной не проскользнёт. Они приземлялись в разгар рабочего дня, когда ничто не помешает репортёрам сделать своё дело. Да и те, кто сейчас сидел в нескольких рядах от неё, своего не упустят. В данную минуту каждый из них был занят: сном, едой, фильмами. И Петросян решила не отставать. Она вытерла лицо, не надеясь, что это придаст ему свежий вид, и направилась к Даниилу. Не боязливо, задевая бёдрами подлокотники кресел, а гордо расправив плечи. Внезапно девушка осознала, что не боится. Потому что всё самое плохое уже случилось. И оставалось лишь выслушать общественное мнение: о потере медали, о возможных неспортивных причинах этой потери и о том, почему она была недостойна поездки на Олимпиаду. Аделии даже удалось улыбнуться — вполне искренне. Глейхенгауз, когда она поравнялась с его креслом, приготовился к худшему. Полина спала. Кто-то из журналистов изучал спортсменку оценивающим взглядом, ещё один сделал несколько снимков на телефон. Петросян знала, что у неё заплаканное лицо, но всё равно повернулась к камере. Пусть видят: мне всё равно, что они думают. — Даниил Маркович, мне нужна моя сумка. Она наверху. Поможете? — Да, конечно, — он тут же поднялся и внимательно оглядел подопечную. Она уже не тряслась, но общий вид оставлял желать лучшего. — Не говорите ничего, — Аделия поняла, о чём он думает. — Это лишнее. Даня молча подал ей сумку, и Петросян, поблагодарив, вернулась в хвост салона. Она достала косметичку и решила хотя бы попробовать. До начала снижения оставалось полчаса, зону турбулентности они уже миновали. Трясло совсем немного, и ей быстро удалось приноровиться. Шаг за шагом Аделия собирала новый образ. Стрелки получились длиннее и ярче, чем обычно, а во взгляде застыл такой чуждый ей холод. Девушка несколько секунд всматривалась, прежде чем поняла, что именно видит. Воздух резко попал в горло, и она закашлялась, но быстро пришла в себя. Сейчас в её взгляде, помимо собственного огненного темперамента, было что-то от Гленн. Так та иногда смотрела на неё. Уголки губ едва заметно дёрнулись. Какая-то сука получилась. Совсем не похожая на ту девушку, какой Петросян себя считала. Но так надо. Сейчас. Она заметила пристальный взгляд одной из пассажирок с соседнего ряда. Аделия никак не отреагировала и продолжила лепить из себя ледяную глыбу, за которой пряталась растекающаяся, как манная каша по тарелке, маленькая Аделька. Она распустила волосы — те слишком романтично легли волнами по плечам. Петросян тут же зачесала их назад и собрала в высокий хвост. Лучше. Ещё раз улыбнулась самой себе, сдерживаясь, чтобы не завизжать от восторга. Всё стало не просто лучше, а, пожалуй, слишком хорошо. — Извините, — девушка внезапно заговорила с ней. — Вы же Аделия? Аделия Петросян? — Да. А что? — Я… — она замялась. — Я за вас болела. Знаете, в Турции мы смотрели трансляцию в отеле. Все русские болельщики стояли на ушах. — Простите, что не оправдала ожиданий, — спортсменка знала, что ещё долго вспоминать и говорить об этом будет непросто. — Нет, что вы! Вы самая лучшая, — Аделии не показалось: девушка едва сдерживала слёзы. И ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы не заплакать в ответ. — Можно я вас обниму? Петросян растерялась, но тут же поднялась на ноги. Болельщица была значительно выше неё, и когда она аккуратно приблизилась, спортсменка почувствовала ещё большую поддержку. Прикосновение вышло лёгким и тёплым. И у Адель вырвалось в ответ не менее тёплое: — Спасибо. Когда она вернулась на своё место, взгляд стал мягче. И девушке пришлось отрепетировать, чтобы вернуться к исходной точке. Она села поудобнее и начала проговаривать: сначала едва шевеля губами, затем слышно, но шёпотом, и в конце — вполголоса: Я ничего не боюсь. Я могу говорить об Эмбер, если мне зададут вопрос. Я могу думать о ней и не плакать. У меня получится.

***

Петросян осталась сидеть в хвосте до приземления. И не спешила, когда люди начали забирать свои вещи и покидать салон. Даня обернулся, но Аделия молча кивнула. Выходите. Я пойду в конце. Дождавшись, когда проход освободится, спортсменка поднялась с кресла. Она не рассчитывала никого застать, но на своём месте её терпеливо ждал Гуменник. — А ты чего здесь? — Тебя жду, — он обернулся и застыл. — Вау! — Что? — Аделия смутилась: она всё-таки не привыкла к искрящейся восторгом реакции. — Тебе очень идёт. — Спасибо, — её голос звучал бодро, и Петя окончательно успокоился. Похоже, умение Петросян собираться перед важными этапами на льду и в жизни сильно недооценено — и точно не укладывается в «50 на 50». — Я вот что придумал: сейчас получаем чемоданы и выходим вместе. Если журналисты полезут с вопросами и ты не захочешь отвечать — просто возьми меня за руку. Я что-нибудь сымпровизирую за нас двоих. — Блин, Петь… — Аделия мгновенно почувствовала прилив сил. — Надо будет при встрече поблагодарить твоих родителей за тебя такого. — Какого? — А то сам не знаешь! — девушка не смогла подобрать подходящее слово. Она редко делала кому-то комплименты — и тем более парням. — Пойдём. Аделия ловко перехватила сумку из одной руки в другую, и они направились к выходу. Пройдя все обязательные процедуры, Петросян оказалась на свободе. За ней, не отставая, шёл Гуменник, но оба сразу поняли: свободы не будет. Девушку ждали мама и Даниил, с интересом изучавшие её обновлённую версию; Петю встречали болельщицы. Петросян ещё перед вылетом из Милана попросила свою фан-группу не приезжать в аэропорт — и сейчас осталась довольна, что её услышали. Прямо у выхода спортсменов ждал целый айсберг из журналистов: и вновь прибывших, и тех, кто нацепил микрофоны, едва сойдя с трапа самолёта. Аделия первым делом нашла в толпе Лизу, и, уловив в её взгляде приглашение, уверенно направилась к ней. — Я смотрю, тебе уже лучше. В Стамбуле ты выглядела растерянной. — Да, всё в порядке. — Тогда готовься к интервью, дорогая. Надеюсь, ты не забыла, что завтра у тебя съёмка для «Okko»? Чёрт, совершенно забыла. И неужели опять с Туктамышевой? Аделия оказалась не готова, но лицо не выдало лишних эмоций. И она мысленно себя похвалила. — Не забыла. Надеюсь, порадую вас интересным материалом для новой серии, — она имела в виду «Метод Тутберидзе». — Не сомневаюсь. Лиза улыбнулась: ядовито и презрительно. И, проигнорировав Петю, первой направилась к выходу в город. А Петросян и Гуменник вновь оказались в кольце журналистов. — Ну что, расскажем им, как мы съездили? — в глазах Петра Аделия выглядела настолько дерзко, что ему хотелось остановиться и протереть глаза. Это точно она? Как подменили. — Адель, что ты принимаешь? Открой секрет. — Ничего запрещённого, — её глаза сверкнули, а в мыслях пронеслось: боль. Очень много боли — через себя. Аделия так старательно готовилась к вопросам о личной жизни, что, когда первые три касались только итогов Олимпиады, она растерялась и после очередного взяла Петю за руку — как они и договаривались. Жест тут же удостоился отдельного внимания, но Гуменник назвал себя её старшим братом и теперь делился собственными впечатлениями от общения с иностранными спортсменами. Аделия сжимала его руку и внимательно слушала. Он рассуждал о новых каскадах, которые не мешало бы изучить, о возможности провести время в неформальной обстановке, о наблюдении за тренировками девушек — когда мужские соревнования остались позади. И для Адель все истории друга так или иначе были связаны с Ильёй. Она впервые позволила себе эту неожиданную мысль и теперь не могла от неё отделаться. — Аделия, а вы? — Я? — спортсменка потеряла нить разговора и растерялась. — Повторите, пожалуйста, о чём идёт речь? Журналист снисходительно улыбнулся: — Это всё нервы, стресс. — Нет, я в порядке, просто задумалась. — Аделия, не волнуйтесь, в вашем положении это абсолютно нормально, — он хотел сказать «состоянии», но оговорился. И теперь Петросян решала, куда ей смотреть, чтобы не выглядеть глупо. Взгляд остановился на Пете. Что у них вечно за формулировки? То ей нужно переспать и осознать, — впрочем, сейчас она бы отреагировала на эту шутку сдержаннее, — то «Первому каналу» давать — плохая примета. А потом стой и красней в её положении. — Так о чём ваш вопрос? — Аделии хотелось поскорее закончить. — Насколько нам известно… — сейчас, да, я поняла, Адель, приготовься, — мысленно настраивала она себя, — у вас на этой Олимпиаде всё сложилось очень хорошо, несмотря на итоговое шестое место. — Я ехала бороться за медаль, и, мне кажется, это ошибочное мнение. Я не показала того, что хотела. К сожалению… — голос дрогнул, и Петросян замолчала. — И всё-таки: ваше знакомство с Ильёй Малининым. Думаю, его поклонницы по всему миру могут начинать ревновать. Потому что вы ко всему прочему очень красивая девушка, — журналист зачем-то указал на неё, хотя Аделия и так понимала, что речь о ней, и никак не могла взять в толк, при чём здесь Малинин. Она в десятый раз растерялась и снова посмотрела на Петю. Тот едва заметно пожал плечами. Оставалось лишь последовать наставлению Тутберидзе. — Да, я познакомилась с Ильёй на Олимпиаде. И с некоторыми другими спортсменами. Но я бы не стала никого выделять. И мне кажется… — она запнулась: опять «кажется». — Я думаю, что личное должно оставаться личным. И я благодарю всех болельщиков за поддержку: и тех, кто сидел на трибунах — вас было отлично слышно, и тех, кто смотрел трансляцию. Я очень благодарна каждому. И ещё раз извиняюсь перед всеми за то, что вы не получили тех эмоций, на которые рассчитывали, — Аделия проигнорировала остальных журналистов, ожидающих своей очереди: — А сейчас мне нужно ехать, завтра у меня тренировка. — Так вы возвращаетесь на лёд? — синхронно подхватили сразу несколько человек из толпы. — Да. Петросян вместо прощания крепче сжала руку Пети и, не дожидаясь следующих вопросов с подвохом, направилась к маме и Даниилу. Но старалась не смотреть им в глаза. — Мы можем ехать. — Адель, ты как? Держалась просто отлично. — Я в порядке. Но они начали спрашивать про Илью… — она не стала договаривать и, заняв место на эскалаторе, встала к Глейхенгаузу спиной. Полина ехала последней, и Даня наклонился ближе к Петросян, чтобы слышала только она: — Адель, Илья прокомментировал, что ты встречалась с ним. — Что? Когда? — она повернулась к нему вполоборота, но Даниил не собирался продолжать разговор при свидетелях. Аделия растерянно теребила браслет. Её накрывали противоречивые чувства. Зачем? Он решил побыть спасателем Малибу в красном трико? Или думает, что у нас с ним ещё что-то может… Это ужасно. Петросян ожидаемо не собиралась ни в чём признаваться. Но ещё меньше ей хотелось скрывать один роман — закончившийся, но настоящий, за другим — не совсем фиктивным, но случившимся скорее в силу обстоятельств, чем чувств. Это точно был не её путь. В голове уверенно звучало: Я пошлю их всех. Какой-то пиздец. Но сначала — поговорить с мамой.

***

Полина садилась в такси молча. Ехали тоже, не глядя друг на друга. И только дома напряжение у обеих вырвалось наружу. — Аделия, это правда? Девушка не ожидала, что мама сразу уйдёт в негатив. Её голос выдавал все эмоции. Петросян впервые уловила в нём волнение, смешанное с брезгливостью. Чего просто не могло быть. И собственная связная, последовательная мысль сжалась до одного слова: — Да. Мать присела на свободный стул рядом с ней. Аделия не собиралась заполнять внезапно возникшую пустоту словами. Стало холодно. Очень. Она всегда меня понимала и поддерживала. Но сейчас, когда нужно больше всего… Петросян невольно провела параллель. Как же просто оказалось открыться Этери, которая, по слухам, вообще не умеет ни проникаться, ни понимать. — Адель, скажи, в чём я не права? — Что? — Я не знаю, что говорят в таких ситуациях. Правда. Я… Наверное, могу понять. У тебя там был сильный стресс, и ты пыталась как-то переключиться. Аделия хотела остановить её, объяснить — другими словами, не такими отстранёнными. Но она и сама не понимала, с чего начать. — И то, что ты целовалась с этой девушкой… — Полина закрыла лицо руками, и Петросян, которая стойко слушала, стало совсем не по себе. — Давай договоримся: мы обе закроем глаза на эту ошибку. Аделия резко вскочила. — Мам, что ты такое говоришь? Девушка на мгновение задумалась. Она сама называла эти отношения как угодно: опытом — пусть и болезненным, страстью — местами неопытной с её стороны, или влюблённостью — первой… Во что верилось хуже всего. Но Эмбер — не ошибка. — Адель, не волнуйся. Мы пройдём это. Всё наладится, — мама встала и попыталась её обнять. — Что наладится? — Всё. Просто дай время, — назвать вещи своими именами оказалось непросто для обеих. — Мам… — Аделия попыталась высвободиться. Она не могла молчать и скрывать. — Я ни о чём не жалею. Полина отпрянула, словно в этот момент ошибкой был её собственный ребёнок. — Дочь, родная моя, ты просто ещё не всё понимаешь. И это нормально, — она взяла себя в руки, не подозревая, что Адель не договорила. — Я понимаю. Достаточно, — Петросян опустила глаза. — Мы не только целовались. Мать отвернулась к плите и нажала кнопку включения на чайнике. Аделия, пользуясь секундной возможностью, решала: бежать в свою комнату или задержаться в этом кошмаре ещё, всем телом ощущая, что её не поняли в родном доме. Кто угодно — но только не мама. Петросян готова была заплакать, но Полина её опередила. И Аделия тут же собралась. — Мам, хватит, пожалуйста. Это не то, из-за чего нужно лить слёзы. — Ты так думаешь? Девушка ясно увидела, что ребёнок из них двоих сейчас — не она. — Да. Я вообще не понимаю, почему это так осуждается. Как будто в мире мало проблем. Реально важных. Если ты в кого-то влюбляешься — ты же не влюбляешься в пол. Ты влюбляешься в человека, — Аделия пыталась рассуждать вслух, чтобы быть честной хотя бы перед самой собой. А в голове так и застыло намертво: «влюбляешься». — А ты полюбила? — мать подняла на неё глаза. — Серьёзно? За неделю? Адель, это смешно. И ты сама это скоро поймёшь. Девушка проигнорировала все вопросы. Она могла бы начать оправдываться, но видела, что в этом нет ни малейшего смысла. — Нам действительно лучше закрыть эту тему. Я к себе. — Адель, постой. — Что? — Не ломай свою жизнь из-за этого. Из-за какой-то малознакомой тебе соперницы. Ты здесь собралась рисковать всем, а она спокойно над этим посмеётся и поедет на чемпионат мира за медалью. — Я тоже буду готовиться. Этери ведь тебе рассказала? — Да. И дала рекомендации на этот месяц. Среди них — никаких ночных гулянок и нарушений режима. — Мам, — Аделия усмехнулась, — с кем, по-твоему, я здесь пойду гулять? Я сейчас совсем одна. Даже ты… — Я тебе не враг. Ты слишком категорична. — Тогда постарайся меня понять. Это всё, что мне нужно, чтобы спокойно готовиться. Петросян ушла в комнату, ни на что не надеясь. Её мать оказалась далека от понимания — почти так же, как сама Аделия была далека от того, чтобы вычеркнуть Эмбер из своей жизни. Она всё ещё думала о ней и хотела, чтобы у Гленн всё получилось. И это было странное, не поддающееся логике чувство. Любовь? Нет. Я не люблю её, — собственный голос прозвучал тихо и неубедительно. Аделии пришлось повторить громче: — Не люблю!