Ты в моём Direct

Аделия зашла в пустую раздевалку Центра фигурного катания Этери Тутберидзе, вытащила из ушей наушники и присела. Сделала глубокий вдох, осмотрелась вокруг и улыбнулась. — Я дома. Наконец-то, — она поняла, что соскучилась. Как бы тяжело ни складывался сезон, спортсменка хотела идти дальше. Петросян успела переодеться в тренировочную форму, когда раздевалка наполнилась смехом Алисы и Софьи — за ними шла Даша. Девочки сразу заметили Аделию и замерли. Она не ожидала от них ни восторженной, ни даже тёплой реакции на своё появление, но первой поздоровалась: — Привет. Двоеглазова что-то прошептала Акатьевой на ухо, и Соня поприветствовала в ответ за всех, а Даша Садкова молча помахала рукой. Они заняли свободные места и начали переодеваться, а Петросян переключилась на свои вещи. У неё слегка дрожали руки, но мысли оставались ясными — она не расстроилась, она давно к этому привыкла. Аделия убирала вещи в свой ящик и невольно вспомнила о Лью. Похоже, имя Алиса имело для неё какое-то принципиально важное, закаляющее значение. Она сама не заметила, как взгляд задержался на Двоеглазовой. — Что смотришь? — Что? — Адель сощурилась, будто от яркой вспышки, но тут же пришла в себя. Она не сделала ничего такого, чтобы оправдываться. — Думаешь, я не заметила, как ты пялилась на мою грудь, когда я переодевалась? Петросян почувствовала, как к щекам приливает жар. Она не ожидала такой резкости, но становиться мишенью для нападок не собиралась. Не для того она столько прошла. — Алис, ты ничего не путаешь? Я настраиваюсь на тренировку. Да и грудь у тебя, прости… — Аделия заставила себя посмотреть прямо, без стеснения. — Ничего особенного. Двоеглазову задело, и она пошла в атаку, хотя Софья попыталась увести её за руку в сторону. — Думаешь, если ты лесбиянка, можешь делать всё, что тебе вздумается? Съездила на Олимпиаду — и звезду словила? — Алис, — Акатьева предприняла вторую попытку остановить подругу. Безуспешно. — Я ещё на чемпионате России знала, что ты ничего не выиграешь. И рада, что золото забрала именно Лью. — Хорошо, — Аделия мечтала поскорее выйти на воздух. Она терпеливо выслушала всё, что должно было задеть её до глубины души, но не показала никаких эмоций. Петросян, выпрямившись, направилась к двери, а Двоеглазова с раздражением швырнула тренировочные штаны на скамейку. Они никогда не были подругами, но Алиса рассчитывала, что соперница съездит на Игры, зацепит там какую-нибудь бронзу — и на этом закончит. Она не была готова к тому, что Аделия, не получив желаемого, вернётся и захочет продолжать. Хватало того, что с тем же настроем вернулась Игнатова — та, при виде которой каждый раз замирал весь каток. Молодые девочки понимали: и Саша, и Аделия найдут мотивацию не уступать им ни в чём, если на горизонте появится долгожданный допуск ко всем международным стартам. ОФП прошла спокойно и буднично. Адель размялась, отметив, что тело успело отвыкнуть от нагрузок. В этом не было ничего хорошего, но она пообещала себе быстро наверстать упущенное.

***

Петросян никогда не брала на лёд телефон, но сегодня почувствовала необходимость: ей предстояло больше стоять у бортика и разбирать прокаты, чем кататься, а от Этери в любой момент могла прийти важная информация. Она особенно долго зашнуровывала ботинки — волновалась. Первые шаги на льду получились робкими. Дудаков и Глейхенгауз уже заняли свои места и махнули ей рукой. Аделия ответила, и в этот момент мимо на полной скорости пронеслась Саша. Похоже, у неё было индивидуальное, более раннее расписание — Игнатова уже вовсю отрабатывала прыжки. Петросян услышала, как конёк спортсменки уверенно прорезает лёд при приземлении с лутца, и не сдержалась: самый красивый четверной в мире. Она похлопала, и Саша тут же обратила на неё внимание. — Какие люди — и без охраны, — они поравнялись и поехали рядом по кругу. — Аутсайдерам не положено, — спокойно ответила Аделия. — А кто здесь аутсайдер? — Саша огляделась и добавила тише: — Думаю, они все на другом катке. — Ха-ха, ты просто ещё не видела меня в деле, — Адель пыталась мягко сгибать колени, но те не слушались. — Готова штамповать перекидные. — На месте Дудакова я бы штрафовала нас даже за «бабочки». — Девушки, о чём шепчемся? — прокричал Сергей Викторович со своего места. — Аделия, ко мне. — Да, иду, — разговор с Сашей помог ей отвлечься. — Ладно, потом договорим. — Договорим? Ха. Потом жду, что ты будешь прыгать со мной тройной аксель, как с Гленн, — Сашка игриво подмигнула, и Аделия тут же залилась краской. О чём я только думаю. Игнатова, конечно, имела в виду только прыжок — хотя и не прочь была пощекотать подруге нервы. Она всегда выбирала именно такой способ подбодрить: без лишних «соплей». И это работало. — Готовься! Петросян подмигнула в ответ и покатила на другую сторону арены. Александра у неё за спиной, не теряя ни секунды, выдала достойную попытку трикселя. Остальные девочки держались вдоль борта, не смея попадаться ей на пути. Ни одна из них до конца не понимала, почему Игнатова, обычно не замечающая никого на льду, так тепло общается с другой взрослой соперницей. Аделия не успела подъехать, как Дудаков, забыв о формальностях, подался вперёд, чтобы обнять её. — С возвращением, — Аделии пришлось вытянуться, чтобы достать до него. — Готова? — Да. Я… — Петросян не успела договорить: сзади подъехал Козловский и по-хозяйски ухватил её за талию, приподнял над льдом и тут же поставил обратно. — С возвращением, кнопка. — Так, Дмитрий Эдуардович. — Да, Аделия Тиграновна? — они оба сделали серьёзные лица, а на заднем плане Бойкова и Глейхенгауз, едва сдерживаясь, чтобы не прыснуть от смеха, наблюдали за культурной беседой. Дудаков им таких вольностей в разгар тренировки прощать не собирался, но в первую минуту заинтересованно слушал. — Я уже просила не называть меня так. — Лучше бы ты попросила меня разучить с тобой тодес. С Лукой вы слишком мягко входили в элемент. — Ха, да… я была в шаге от того, чтобы распластаться на льду, — Аделия вспомнила Милан, и настроение мгновенно потускнело, взгляд погас. Все это сразу заметили. Дудаков поспешил перевести тему, понимая, что к этому разговору они ещё вернутся: — Так, Дим, ты мне одиночницу не переманивай! — Я? У меня Сашка самая лучшая. Я её точно ни на кого не променяю. — Надо же, вспомнил, — Бойкова успела отдышаться после неудачного спуска с поддержки и была готова продолжать. Она подъехала к Аделии, быстро и тепло обняла её, шёпотом добавив: «Ты молодец. С возвращением», — и увела Димку за руку в центр арены. — Сергей Викторович, вы не злитесь на меня? — За что? — он искренне не понял. — Ну… за то, что я не прыгнула. И за то, что не пошла на второй тулуп… — Аделия опустила глаза. Она много думала об этом. Был ли у меня хоть один шанс чисто выехать второй квад? И шанс действительно был — один из ста. Что тут же подтвердил Дудаков. — Адель, за отсутствие второго я тебя даже могу похвалить. Думаю, была бы «бабочка», а дальше — неизвестно, как пошли бы остальные элементы. И хватит думать, что мы тут все сухари. У тебя первый опыт на турнире такого уровня. И ты выступила на твёрдую четвёрку. Это лично моё мнение. Петросян положила телефон, который всё это время сжимала в руках, на бортик. Даниил вопросительно посмотрел на неё. — Это на всякий случай. Вдруг Этери позвонит. — Этери? — Глейхенгауз, которому в истории с Гленн, неясно с какой радости, досталось от Тутберидзе больше всех, считал своим долгом проследить, чтобы Аделия не отвлекалась. Но она только увереннее повторила: — Да, Этери. После чего они втроём уставились в монитор, понимая: для каждого из них надвигающийся процесс — это своего рода возвращение в ад. Аделия винила в падении с тулупа только себя. Даниил же считал, что не смог правильно настроить спортсменку — не добился того, чтобы она не зацикливалась на одном-единственном элементе. Дудаков размышлял о другом: он сделал недостаточно ещё в Москве, перед её отъездом на Игры. В отличие от Олимпиады четырёхлетней давности, в этот раз от них не требовалось «улететь в космос». Достаточно было одного уверенного квада — если совсем повезёт, двух. Даже в той форме, в которой находилась Аделия после очередной травмы. Она ведь до последнего оставалась собранной, выкладывалась на максимум — и где-то он не дожал. Чисто технически. Тренеры уже успели изучить свежие комментарии Этери, которые она дала журналистам сразу после проката: не те краски, не тот холст — работали с тем, что есть. Слова звучали жёстко, почти как хлыст, но Дудаков знал: Тутберидзе говорит так не потому, что считает Аделию безнадёжной, а потому что уверена — она могла показать больше. Просто обстоятельства были против.

***

С короткой программой разобрались быстро. Заострили внимание на одном из вращений: сначала оно получило третий уровень, но в протоколе уверенно вернулось на четвёртый. Аделия за несколько минут размялась и закрепила его на льду. Прыжки сознательно не трогали — оставили на завтра, когда у Петросян будет полноценная тренировка. Но перед произвольной Дудаков сделал небольшую паузу. — Готова? — Да, — Этери требовала не плакать, но сейчас это было почти так же сложно, как настраиваться на тулуп. Слёзы стояли в глазах вопреки её воле. В этот момент подъехала Игнатова — за очередным заданием, но сразу уловила знакомое состояние. — Вот, Адель, бери пример с Александры, — сказал Дудаков. Петросян подняла глаза на Сашу. На эту образцовую уверенность и силу. — Да идите вы… Мне до сих пор мою истерику на Олимпиаде забыть не могут, — Аделия заметила: сейчас Игнатова говорит об этом с совершенно другими эмоциями. — Четыре года прошло. — Точно истерику? Никто твои пять квадов забыть не может. На этих Играх не было ни одного, — включилась Петросян. — И ты сейчас из-за этого плачешь? — Саша посмотрела на неё почти так же строго, как Этери. — Да, — а Аделия почувствовала себя одновременно смущённой и нелепой. Сашка задумалась. Говорить «всё наладится» было бессмысленно — хотя, конечно, наладится. Дудаков ждал от любимой ученицы чего-то рационального и мотивирующего, но Игнатова оставалась верна себе и говорила от сердца: — Тогда я бы всех послала и уехала домой реветь в подушку. Серьёзно. Сутки прожить в этом, пропустить через себя, выпустить всё это говно… — Саша поймала на себе строгий взгляд Дудакова. — А потом вернулась бы и всех сделала. Глобально легче от её слов никому не стало, но Адель рассмеялась. На несколько секунд — и этого хватило, чтобы перевести дыхание. — Хватит уже реветь, — она собралась. — Включайте. Краем глаза Аделия заметила, как загорелся и почти сразу погас экран телефона. Глейхенгауз, сидевший ближе всех, тоже это увидел и посмотрел на неё. Это была не Этери. «Адель, мне очень нужно с тобой поговорить. Ответь, когда будешь свободна. Это важно». Веки снова задрожали, но Петросян не позволила эмоциям взять верх. Она, на всякий случай, включила авиарежим и, показав Даниилу, что всё под контролем, вернулась к программе. Смотреть прокат со стороны было странно, хотя она проходила через это сотню раз. Но сейчас в глаза бросалось слишком многое. Во время выступления — и после — она не видела ничего, кроме четверного тулупа. Даже в протоколах. Только проклятый 4T<. И пустота. Теперь же вопросы вызывало всё: и неясное ребро на лутце, и первый каскад — 3Lz+2T, который по ходу сезона она держала как запасной вариант на случай отказа от второго квада. Но от одной только его базовой стоимости хотелось выть от злости. На себя. Она же там, в Милане, мысленно кричала Каори: «Цепляй, прыгай!», когда та осталась без каскада. А то, что сама сдалась в самом начале, как-то упустила из виду. В Москве, прямо перед отъездом в Милан, они с Дудаковым собрали каскад 3F+3Lo. Не настолько идеально, чтобы она могла сигануть его в темноте и с закрытыми глазами, но достаточно надёжно, чтобы при необходимости вставить в программу. Оба понимали: дешёвый каскад с лутцем — паразит, от которого нужно избавляться, если хочешь включиться в борьбу за золото без стабильных квадов. И в Милане, уже при поддержке Этери и Даниила, эта мысль только закрепилась. На предстартовых тренировках Аделия несколько раз заходила на каскад. Но в самом прокате спасовала. Зрители, вероятно, ничего не заметили — все уже привыкли к её каскаду с лутцем, — но она знала. Был ли этот риск чистым безумием? Возможно. Но она даже не попробовала. Не успела настроиться на прыжок — слишком коротким оказался промежуток между квадом и следующим элементом. Прыгать каскад флип–ритт, оставляя лутц на финал? Не самый стабильный её прыжок; а если сорваться и в начале, и в конце программы — можно уезжать с Олимпиады, не дожидаясь оценок. Прыгать сольный лутц и ставить каскад флип–ритт последним? Если в этом и был какой-то отрыв, то разве что от реальности. В её форме такой вариант выглядел невозможным. И всё по-прежнему упиралось в одно — каскад с четверным в начале. Убейся, но сделай. Дудаков, игнорируя тот факт, что Петросян получила все четвёртые уровни за непрыжковые, перечислял ошибку за ошибкой. Для фигуристки это звучало как приговор сразу по десяти статьям — разной степени тяжести, и не легче не становилось. Аделия слушала, отвечала, снова слушала, кивала, мысленно собирая программу заново — по кусочкам. Она знала: сегодня её нервную систему берегут ради интервью, но завтра от прокатов не уйти. И сама мысль о том, что придётся снова катать танго даже один раз, вызывала почти физический страх.

***

Когда они закончили, Петросян, воспользовавшись перерывом, схватила телефон и метнулась в раздевалку. Увидев там Сашу, она интуитивно отсела подальше, вспомнив утренний инцидент с Алисой. Игнатова сразу это заметила, спокойно стянула с себя майку и теперь выворачивала кофту, которую собиралась надеть, наизнанку. — Адель, что-то не так? Ты чего такая напряжённая? — её реакция напомнила Саше поведение юниорок с их катка, для которых она была почти божеством. — Ни за что не поверю, что ты меня боишься. — А ты меня? — острая потребность сразу понять, кто за неё, а кто против, не позволила Петросян отступить. Саша мгновенно догадалась. С утра, едва приехав на тренировку, она уже успела окунуться во все эти разговоры с головой. Сплетни это или нет — ей, по большому счёту, было всё равно. Это ничего не меняло. — Адель, иди в жопу. Мне все эти ваши развлечения точно мимо. Я кормящая мать. — Ммм, и как это должно меня остановить? Обе рассмеялись, понимая, что Аделия взяла на себя слишком «взрослую» роль — и при этом в глубине души ей больше всего хотелось спрятаться за дверью шкафчика и не вылезать, пока Саша не уйдёт. Петросян сама себя смутила, но напряжение отпустило. В её жизни, помимо Алис, были как минимум две Саши — Игнатова и Бойкова. И пусть не подруги, но зона комфорта — точно. Александру уже ждали муж и сын, и она поспешила попрощаться. А Аделия, оставшись одна, прилипла пальцами к телефону. Она открыла сообщение от Гленн и несколько минут смотрела на экран. Словно за это время там могло появиться что-то новое. Петросян не понимала, нужно ли отвечать. И если да — то как. Перед глазами всё ещё стояла единственная сцена: довольная Алиса — и напротив смеющаяся Эмбер. Тогда, в кафе, Аделия толком не смогла на неё посмотреть — боялась, что если задержит взгляд хоть на секунду, расплачется. А теперь… теперь ей хотелось написать. Спросить: как долетела? Как прошёл первый день дома? Но разве можно говорить о простом, когда внутри крутится совсем другое: Что у тебя с Алисой, Эмбер? Это из-за неё ты тогда оттолкнула меня? Она даже начала набирать сообщение, но, внезапно испугавшись своей взрывной реакции, закрыла чат. Через пару часов спортсменку ждало интервью, где Петросян сможет наговориться на неделю вперёд. Лучше бы думать об этом. Или о завтрашней тренировке. А не о том, что взбрело в голову Гленн. Но молчать Аделия, к своему стыду, не умела. «Эмбер, не пиши мне больше. Пожалуйста». Отправила — и сразу же почувствовала, насколько холодно это звучит. Даже «пожалуйста» выглядело скорее как издёвка, чем попытка смягчить удар. Аделия подождала минут десять. Тишина. Она убрала телефон и поспешила на хореографию. Заняв место в первом ряду по центру, спортсменка наблюдала за собой в зеркале, оценивая движения. И не понимала: то ли она просто не в форме, то ли движения действительно стали мягче и медленнее… хотя её и раньше часто называли кошкой. Хореограф, проходя мимо, сделала ей комплимент. Петросян, безусловно, была хороша — даже несмотря на то, что не прыгнула на льду все свои квады. Ксения не могла сказать, что Аделия сильно повзрослела или изменилась за время их разлуки — всё та же малышка. Но с совершенно другим взглядом. Её глаза на обычной тренировке проживали настоящую драму, хотя вся группа давно привыкла: Адель — ещё та любительница подурачиться в танце. Сейчас — нет. Петросян дотягивала все позиции, додерживала их, но делала это не из старания, а с отчаянием, слишком заметным для профессионального взгляда. Ксения надеялась, что Этери прояснит ситуацию, когда вернётся. Потому что сама Аделия закрылась — и на вопрос «как дела?» отвечала расплывчатым: «Всё хорошо».

***

Энберт приехал в Ясенево заранее. С самого утра в их обычно спокойной и уютной студии царил настоящий хаос. Саша пришёл на работу первым. Следом — Лиза, явно вставшая не с той ноги: накануне её внезапно отстранили от интервью с «Хрустальным». Причины не озвучивались, но по тому, как открыто она злилась, было ясно — Туктамышевой они известны. Она не стала заискивать перед начальством и прямо заявила, что уйдёт туда, где её потенциал оценят по достоинству. Энберт не знал, есть ли у неё реальное предложение или это попытка надавить. Ещё меньше он понимал, почему Лизе так понадобилось это, откровенно говоря, тяжёлое интервью. Ничего хорошего он в нём не видел: каверзные вопросы, эмоциональная нагрузка — а то и перегрузка — и болезненные воспоминания об Олимпиаде. Сам он к такому не стремился, но в последний момент получил распоряжение сверху. Всё утро они правили макет. Энберт знал себе цену и не боялся оказаться в неудобном положении. Он точно не собирался участвовать в «добивании» спортсменки. Часть материала срочно переписали, но даже итоговый вариант казался ему балансирующим на грани. Когда Аделия поднялась наверх, где всё уже было готово, она не отрывала взгляда от катка и старалась игнорировать монитор перед собой, который наверняка собирались использовать. Саша вызвался сам прикрепить ей микрофон и подошёл ближе. — Как настроение? — Лучше всех, — Аделия улыбнулась, но он заметил, как у неё дрожат руки. Она тоже проследила за его взглядом и поспешила прервать прилив жалости: — Это после тренировки. Втягиваюсь в режим, первый день всегда тяжёлый. — Я рад, что ты решила продолжать. Мне кажется, тебе ещё есть что сказать зрителю. Петросян всегда симпатизировала Энберту, но сейчас особенно почувствовала поддержку и не стала от неё отстраняться. — Саш, давай честно: я догадываюсь, о чём зрители захотят услышать. Боюсь, это не про программы. — Слушай, одно другому не мешает. И да, нам всё ещё интересен спорт, — он говорил и от себя, и от лица поклонников. — Ну, я и не планирую завершать. — Тогда расскажи об этом. Хорошо? — Ты волнуешься? — Аделия только сейчас заметила, и это показалось ей странным. Волноваться должна была она. — Немного, — Саша улыбнулся. — Не каждый день мне попадается собеседник с таким диапазоном тем. Щёки всё-таки порозовели. Но слова Этери — «они не готовы к этому разговору» — зазвучали с удвоенной силой, и Адель уже не была уверена, что её будут спрашивать о Гленн. Возможно, на этот раз обойдётся. — Да уж… стратегия зашла слишком далеко. — Адель, и всё-таки: если почувствуешь, что нужно остановиться или взять паузу — скажи. — Остановиться? Чтобы тебе потом влетело за некачественную работу? Ну уж нет. Я готова. — Аура красного у вас в штабе, конечно, потрясающая, — Энберт проводил взглядом её яркую толстовку и пошёл следом. И вдруг понял, что упустил важное. Аделия выросла. Не в сантиметрах — в выражении лица, во взгляде. Чем дольше он на неё смотрел, тем отчётливее понимал: она стремительно раскрывается как девушка. Это было заметно и в танго на протяжении последних сезонов — но сейчас, на интервью, Петросян выглядела по-настоящему взрослой. Собранной и невозможно красивой. Она располагала к себе. И Саша знал: это уже успех. Её личный. Она не провалится. Они говорили долго — почти на час дольше, чем планировали. О её пути с начала сезона. О травмах и о том, как при их наличии не потерять мотивацию, принимая, что идеальной формы не будет, а иногда не будет даже минимально необходимой рабочей. Об отношениях с Этери и том взаимопонимании, к которому им удалось прийти. О тулупе — куда без него. И о том, можно ли было проигнорировать его существование. На экране то и дело появлялись кадры её проката. Но Аделия уже видела их на тренировке и теперь реагировала спокойно, продолжая говорить. Она точно знала: выйти без квада, даже не попробовав, она не могла. Это было бы такой же ошибкой, как возможный отказ от участия в квалификационном турнире. Но чем дальше заходил разговор, тем сильнее начинал дрожать голос. Ей удавалось не плакать, но несколько раз слёзы подступали совсем близко. А ощущения от воспоминаний о падениях с тулупа возвращались слишком ярко — словно она снова летит вниз, одновременно во всех попытках: удар копчиком, спиной, всем телом сразу. Мерзкое, болезненное чувство, от которого хотелось срочно избавиться. Но ни одной мысли — как. Петросян всё-таки смогла договорить. Во многом потому, что Саша не давил — был внимателен, аккуратен, и рядом с ним было комфортно. Аделия знала: держать всё в себе нельзя, нужно выговориться, выпустить то, что копилось весь год. С Лизой она бы не рассказала и половины. Энберт же открыто её поддерживал. Когда разговор перешёл к другим темам Олимпиады, Петросян впервые выдохнула, но почти сразу снова напряглась. Вопрос касался показательных выступлений: подготовки, общения с Костнер и трикселя с Гленн. Только прыжка — в интонации Саши не было ни намёка на большее, и Аделия со своей стороны не дала этому подтексту прорваться наружу. Она говорила спокойно, но взгляд то и дело скользил по фотографиям на экране, готовясь к худшему. Нет. Эмбер там не было. И самое неприятное — пока она рассказывала, как мало они репетировали, вдруг поняла, что уже скучает. Что её не хватает где-то рядом: в соседнем корпусе у катка, на параллельной ветке метро, хотя бы просто в одном городе. Чтобы знать: если совсем прижмёт — можно найти и взять за руку. Аделия почувствовала, как взгляд начинает рассеиваться, и тут же собралась. Очень вовремя. Потому что дальше на экране появились кадры с репетиции того самого акселя. На закрытом, пустом катке. Где их не должны были фотографировать. Где она должна была отказать Илье. Где Малинин держал её за руку. Чёрт, на снимках это выглядит совсем не так. Петросян разозлилась — но не сразу поняла, на кого. На себя, конечно. На кого ещё. Сама виновата. Энберт мгновенно уловил смену настроения и, пропустив следующий вопрос, мягко повёл разговор к завершению: — Вообще, глядя на показательные, попадаешь в совершенно другую атмосферу. — Да, это точно, — подхватила Аделия, всё ещё смотря на экран. — Радость, расслабленность… Я сохраню именно эти воспоминания. — То есть всё-таки есть место радости в спорте? — Есть место всему, — фигуристка понимала, что немного противоречит самой себе — той, что ещё несколько минут назад утверждала, что спорт не про удовольствие. И поспешила уточнить: — И радости, и дружбе, и поддержке. Но должен быть баланс. И дисциплина. Иначе это уже не спорт. Энберт ещё раз взглянул на сменяющиеся фотографии. — Когда я на вас всех смотрю, чувствую себя лет на пять моложе. И процентов на сто — влюблённее. Очень захватывающее ощущение. Думаю, у многих болельщиков так же. Аделия напряглась. Она понимала, что это не выпад в её сторону — но ничего не могла с собой поделать. Влюблённость заполняла её голову накануне до глубокой ночи. И уже сегодня дала о себе знать — прямо на тренировке. — Возможно. Но это проходит, — ровно ответила она. — Мы возвращаемся к работе. И нужно двигаться дальше. — Ты уже перестроилась? — Да. Петросян старалась не думать о том, что начала врать самой себе. Врать убедительно, почти искусно. Она весь день провела в Ясенево — но мыслями была на другом катке, с другими людьми. И, сжимая пальцы в замок, уже знала: полезет проверять директ в ту же секунду, как выключится камера. Она хотела, чтобы Эмбер ответила. Чтобы проигнорировала её слова. Чтобы поняла: Адель разрывает изнутри — между тем, что нужно… и тем, чего она всё равно хочет.