Пугливая и гордая

Аделия вернулась домой поздно вечером, уставшая как собака. А ведь она толком не начала тренировки. Петросян прекрасно понимала, что начнёт — хоть с желанием, хоть без, и выбора у неё нет. В проект — допуск к чемпионату мира — «Хрустальный» ввалил немало денег: и своих, и спонсорских, времени и сил. И она, как действующее звено этого процесса, не должна подводить и рваться на полпути. Мама сухо поздоровалась с ней и сразу ушла в свою комнату. Аделия никак не отреагировала. Если она начнёт тратить силы ещё и на попытки доказывать что-то вне льда, точно свалится на первом повороте. Спортсменка привыкла, что за порядок в её комнате и ужин отвечает не она, и, когда зашла на кухню, обнаружив пустые плиту и стол, удивилась. Но почти сразу усмехнулась и присела. — Хорошая попытка, мам, — ей решили показать, что она слишком взрослая. Что ж, всё когда-то случается впервые. Но сил на готовку не было. Она достала пачку творога и теперь лениво втыкала в неё вилку, понимая, что организму нужно что-то другое. Возможно, вообще не еда. Сон, расслабление, отдых. Да, — мысленно согласилась с собой Петросян. — И можно вешать коньки на гвоздь. Где он у нас кстати? Она не обнаружила на кухне ничего похожего и, не доев, исчезла за дверью своей спальни. Посреди комнаты её дожидался собственный неразобранный чемодан. Петросян открыла его: все её костюмы нуждались в стирке. Она вытаскивала один за другим, пока в руках не оказалась чёрная водолазка. Аделия прижала её к лицу и вдохнула. Это не аромат Гленн. Она ведь проходила в ней целый день. Вещь тут же отправилась в общую кучу.

***

Аделия выбрала нужный режим стирки и задержалась на несколько минут, присев на корточках и наблюдая, как крутится барабан. Ровный стук успокаивал, но колени быстро начали ныть, и она встала. Петросян не понимала, почему так сбоит собственное тело на каждом шагу. Или понимала, но отказывалась признавать. Потому что ответ тут же делал её слабой, уязвимой, незащищённой. А она так и не знала, испытывает ли Гленн не на словах хоть каплю того, что ощущает Аделия. И не представлялось возможным узнать. Она бы хотела поговорить, пожалуй. Но не за тысячу километров друг от друга, а глядя в глаза на расстоянии шага, не через экран. Чтобы ничего не искажало её восприятие, если Гленн действительно решила открыться. Если же Эмбер сделает вид, что ничего не произошло, и начнёт приветливо улыбаться в камеру, Аделия точно сойдёт с ума. Сомнения не помешали ей вновь открыть переписку. Гленн ничего не ответила. Потому что прислушалась к моим словам или потому что ей всё равно? Девушка уже легла на подушку и теперь закрылась собственными прядями волос, чтобы даже горящий экран не мог увидеть её противоречивых эмоций. Она же сама попросила не писать, сама. Никто не заставлял. А теперь удивляется, почему Гленн молчит. Петросян на секунду представила себя на её месте. Она бы отключила телефон и ушла на тренировку.

***

Что Эмбер и сделала. Колорадо-Спрингс встретил её мокрым снегом, а родная тренировочная арена — будничным холодом. Она откинула командную медаль на полку, и всё начиналось по новой. Кроме того, что тренерский штаб ей больше не улыбался, но они договорились честно отрабатывать последние месяцы вместе, и недовольство никто не высказывал. Дэймон был заинтересован в медали чемпионата мира. А у Гленн банально сел голос. Горло болело, и ей приходилось то и дело возвращаться к бортику, чтобы высморкаться. Она редко простывала и списала всё на смену часовых поясов и акклиматизацию. Ничего серьёзного. Можно и потерпеть. Сопли всё-таки не так неприятны, как ночное сообщение от Адель, из-за которого она проспала. Эмбер не выключала звуки, надеясь, что им удастся поговорить. Но после ответа Петросян уснуть уже не смогла. Несколько часов пролежала в кровати, и только под утро провалилась, по ощущениям — минут на десять. По факту — с выговором за очередную безответственность. Гленн не могла ничего обещать. Она знала, что напишет снова, но хотелось продержаться хотя бы пару дней, чтобы Аделия не решила, что Эмбер совсем плевать на её чувства.

***

Петросян не могла вспомнить, как уснула, но проснулась утром в обнимку с телефоном — без будильника, который даже не заводила, и без понимания, что будет говорить Этери, когда приедет на тренировку. Спортсменка впервые в жизни проспала, и мама и здесь не стала вмешиваться. Но злиться было некогда. Аделия собиралась так быстро, как только могла. Несколько раз поскользнулась по дороге до метро, но это лишь отрезвляло. И первый удар пришёлся вовсе не об лёд — она провалила контрольное взвешивание. Даниил сидел напротив неё и внимательно наблюдал за Аделией. Его явно беспокоило её состояние. — Что там? Я жирная корова? — Скорее дохлая лошадь. Адель, что с тобой? Минус двести грамм от вчерашнего взвешивания. Я давненько не припомню у тебя таких скачков. — Нервы, — не стала врать Петросян, не вдаваясь в подробности. — Ты с очередной травмой хочешь свалиться? — Нет. — Тогда возьми себя в руки, — Глейхенгауз говорил безо всякой мягкости, и Аделия уже знала, что это значит: за бортиком её ждёт Этери, а Даниилу успело прилететь. — Уже. — Тогда ждём тебя на льду после разминки. Аделия кивнула. Через несколько минут в наушниках заиграла Golden, и тело включилось в гонку. Месяц. Ровно месяц. Это так легко. Она держалась целый сезон. Неужели не сможет ещё тридцать дней? На раз-два. Петросян пробежала несколько кругов по залу. Суставы чувствовали себя всё-таки лучше, чем вчера, и на полную катушку не скрипели. Но на выпадах дала о себе знать спина. Осторожно, проверяя: а что ты на это скажешь, Аделия? Спортсменка лишь стиснула зубы. Ничего. Сейчас разогреюсь и на лёд. С первых минут она поняла, что поблажек не будет. Но были и плюсы: Петросян не смотрела ни на кого и не отвлекалась на разговоры, замечая других фигуристок лишь на том уровне, когда нужен контроль, чтобы не столкнуться. 2A, 3T, 3F, 3S, 3Lo — тройные, на удивление, шли легко. Только на лутце потеря ребра, после которой Этери через секунду после приземления крикнула: «Иди на повтор». Вторая попытка не увенчалась успехом, на третьей она упала. — Заново. Всё сначала. Петросян не обращала внимания, смотрят ли на неё другие девочки, и прятала глаза от Этери. Ей казалось: если посмотрит, тут же выдаст, насколько она разбита. После уверенно приземлённого флипа Аделия услышала новую команду: — Каскад, Адель. Она по привычке зашла на флип-тулуп. — Риттбергер, — перешла на сольный, прекрасно понимая, что Тутберидзе ждёт от неё тот самый, накатанный перед Играми, флип-ритт. — Ещё раз! Спустя час она уже не чувствовала ни ног, ни подавленности. Лёд хорошо выбивал из головы мысли обо всём, что его не касается. Даже если речь о другой фигуристке, которая связана с ним напрямую. Аделия смахнула с лица пот и поехала на перерыв. Пять минут. Этери никак не прокомментировала её прыжки, но Петросян сама чувствовала, где допустила ошибки, и знала, что детальный разбор со всеми вытекающими догонит её позже. Сейчас она могла отключить голову. Сколько у неё времени? Одна мелодия в запасе. Выбирать из длинного плейлиста не представлялось возможным, и по барабанным перепонкам прошлась током предательская WILDFLOWER. Пришлось срочно отвлечься ещё и от музыки. Она подняла голову, только сейчас обнаружив, что полным ходом шла съёмка. «Okko» не ограничился двумя интервью и активно готовил материалы для новой серии. На этот раз — с Соней, Алисой и Дашей. Аделия понятия не имела, попала ли хоть раз в камеру. Или сегодня никому не было дела до её раскрасневшегося лица. Она прибавила громкость и опустила взгляд на ботинки, не вслушиваясь в текст песни и звуки вокруг. Закрыла глаза и пыталась выдохнуть. — Адель! Тренер заметила, как спортсменка плотнее прижала к себе ноги, уткнувшись подбородком в колени. Это состояние вызвало у Этери негодование, смешанное с тревогой. Но раскрывать перед подопечной жилетку, чтобы та могла поплакаться, Тутберидзе не собиралась. — Петросян! Аделия не слышала Этери. Три минуты наедине с собой погружали её глубоко-глубоко: она была в этот момент, как Билли Айлиш на обложке последнего альбома — раскрытая в свободном падении на дно. И холодная вода не оставляла никаких шансов. Девушка считала, что Эмбер уже вычеркнула её из своей жизни навсегда. Фигуристка вздрогнула от резкого касания до её уха и вскочила. Наушники полетели на пол. Тутберидзе хотела их вытащить, но Петросян дёрнулась слишком резко. Девочки, находившиеся в этот момент на катке, замерли, наблюдая за происходящим. Никто не решался достать телефон и начать снимать. — Она что, её ударила? — робко спросила Даша. — Не думаю. Может быть, хотела выбить наушники, — Алиса реагировала сдержанно и находила, что Аделия получила по заслугам, что бы там ни было. — Алис, может всё-таки вытащить, а не выбить? — взывал к разуму Даниил, который, впрочем, не смог закрыть глаза и не заметить резкость. Благо у камер позади него тоже был небольшой перерыв. — Может, и вытащить. Ладно, чего стоим? У меня прокат сейчас. — Тогда давай на исходную, — Глейхенгауз ещё раз бросил взгляд на Адель и Этери. Противостояние между ними застыло на одной точке — и, похоже, они готовы были говорить спокойнее. — Аделия, пока идёт тренировка, я требую дисциплины. — Что я нарушила? — Петросян не спешила поднимать упавший аксессуар и пыталась успокоиться, чтобы не нагнетать ситуацию ещё больше. Это не нужно было ни тренеру, ни ей самой. — Я звала тебя несколько раз. Но ты, видимо, решила летать в мечтах, а не надо льдом. Смотри, так очень быстро растеряешь даже тройные. — Что было не так? Я же всё сделала. — И тройной лутц? — Да. Последняя попытка. — Да? Просто поразительно. Если твоя цель — занять место в конце первой десятки, ты на верном пути. Неясное ребро, Адель, — отличная возможность для судей тебя закопать. — Я поняла, — тихо ответила спортсменка. — Мне пора обратно на лёд. Даниил снова бросил взгляд в их сторону. Ему не нравилось, что Этери давит. При всей своей строгости она в последнее время научилась чувствовать баланс, но с Аделией желание «дожать» перевешивало. Хотя он считал, что Петросян и без их давления сейчас непросто. В глубине души он её понимал. Несколько лет назад у него самого был непростой период: Даня влюбился в ученицу. И это звучало как конец карьеры, как приговор — пожизненный, без права на обжалование. И сейчас по похожему канату робко ступала Аделия. Тоже раскачивалась, едва удерживая равновесие, но продолжала делать шаги вперёд. Тогда он сдался, не смог быть честным с собой и выбрал «безопасное». Упустив, возможно, главную любовь в жизни. И теперь болел за Аделию — не только в спорте, но и в жизни. В первую очередь в жизни. Он верил, что она сможет дойти.

***

— Что у нас сейчас? Прокат произвольной? — Этери не дала ей пройти. — Уберите руку. — Я уверена, что она уже начала подготовку к чемпионату и даже не думает о тебе. Петросян выдернула запястье и наклонилась, чтобы поднять наушники. Она не собиралась обсуждать с Тутберидзе ни Гленн, ни свои чувства. — Если сломаете, будете покупать новые, — спортсменка показала на небольшой скол, стараясь не думать, что Этери за такой тон найдёт способ расколоть её на льду. — Если ты сломаешь свою карьеру из-за неё, никакие наушники не потребуются. Это я тебе как тренер говорю. Будешь жалеть всю жизнь. — Я не сломаю, — Петросян крепче сжала кулак, и в руке раздался хруст. Её взгляд стал твёрже, и она впервые посмотрела на Этери, не моргая и не сгибаясь. — Тогда на лёд. Живо. Сегодня катаешь с тройными. — Но я хотела начать восстанавливать тулуп. — А я хотела, чтобы ты не опаздывала и привела себя в порядок перед тренировкой. Но наши желания не всегда сбываются, Аделия. — Я возьму себя в руки. Дайте мне время. — Сколько тебе нужно? Хочешь, месяц дадим? Будешь не спеша раскачиваться, втягиваться. А потом сразу на шоу. — Я вообще не думаю сейчас о шоу, зачем вы всё смешиваете? — выдержать напор до конца не получилось. — Затем, что я, в отличие от тебя, нацелена на результат. — Я тоже. Как вы не понимаете? Этери подошла совсем близко, и личные границы Аделии стирались в порошок. Её трясло, но спортсменка не могла ни отойти, ни хотя бы пошевелиться. — Что я должна понять? Что ты влюбилась и голову потеряла? Или что это уважительная причина, чтобы тренироваться спустя рукава? Адель, вы можете встречаться, расставаться — я не знаю, что у вас произошло. Меня это не касается. Но выходя на лёд, ты должна забывать обо всём. — Я стараюсь. — Ты даже не начинала стараться. — Вы не понима… — Аделия не договорила. В мозг, хоть и с опозданием, но ударил стоп-сигнал. — Что ты сказала? — Ничего, — Петросян пристыженно опустила глаза. Зря я начала… — Я не понимаю? Моя дорогая, если тебя бросили (в чём Этери сомневалась, но что так хорошо ложилось на её новую тактику со спортсменкой), это не конец света. Не надо театрально убиваться и делать грустное лицо. Знаешь, есть вещи и похуже. — Например? — всё тем же тихим голосом зачем-то спросила Аделия. Она прекрасно понимала, о чём говорит Этери — в спокойном состоянии. Но прямо сейчас голова не соображала ни черта. — Например? — Тутберидзе не хотела поднимать болезненную теперь уже для себя тему, но вариантов не оставалось: она сама начала этот разговор. — На своей второй Олимпиаде я уже знала, что теряю мать. Как думаешь, я могла бросить спортсменок и сдаться? — Нет. Вы бы никогда этого не сделали. — Да. Потому что у меня есть работа, обязательства и понимание, что я нужна им на Олимпиаде. И я хочу видеть от всех вас ответную отдачу. Аделия подняла глаза. Тутберидзе в очередной раз пробивала потолок искренности рядом с ней — и на этот раз почти публично. — Я вас не подведу.

***

Адель встала на исходную позицию. И думала только об одном: Этери — та, кто знает, как привести её к результату. Несмотря на грубость и жёсткость, именно она. Мама и друзья ей сейчас не помощники. И даже Сергей Викторович с Даниилом Марковичем. Слова тренера заставили Аделию разозлиться на саму себя. Она дрожала как осиновый лист и ничего не могла с этим сделать — даже когда зазвучали первые аккорды танго. Но внутри уже чувствовала силы действовать. Петросян удалось сделать риттовый каскад в начале и не сдохнуть во второй половине программы. И даже когда она встала в финальную позу после вращения, силы остались и вырывались наружу. Аделии было страшно: она сомневалась, что это вообще силы. Возможно, агрессия — плохо поддающаяся контролю и дрессировке, но, похоже, эффективная. — Браво, — раздался голос Сергея Викторовича за бортиком. Фигуристка вернулась из образа на каток и только сейчас поняла, что её прокат снимала команда «Okko». — Думаю, мы выложим это прямо сейчас, — заключил довольный оператор. — Отличное давление на соперников, Адель. — Обычный тренировочный прокат, — равнодушно сказала Этери, но Даня, сидевший по правую руку от неё, видел, как она улыбнулась за пару секунд до окончания программы Аделии. И знал, что означает эта улыбка.

***

За обедом Глейхенгауз не выдержал и решил уточнить: — Тебе не кажется, что ты перегибаешь? Она ещё с утра еле на ногах держалась. — Но не сказала тебе, в чём дело? — Ну, я и сам могу догадаться. Как и ты. Как и мы все. — И что теперь? Давайте поплачем всем штабом — поможет это? — Не знаю. Я боюсь, что можем сломать. — Адель-то… — очередная улыбка Этери не позволяла сомневаться: слишком мало в ней было радости и слишком много — тотального контроля. — Такая не сломается. — Олимпиада нам уже показала, что никогда нельзя загадывать. — Олимпиада показала, что мы промахнулись с контентом, Дань. Только и всего. Она была не готова к этим тулупам. — И что же должно измениться за месяц? — Я над этим работаю. И давай договоримся: не мешай. Окей? — Даниил кивнул, выбора не было. — Ты мне лучше скажи, как тебе Эмбер Гленн? — Мне? Что? — если до этого Глейхенгауз был просто напряжён, то теперь напрягся основательно. — Тебе. Как спортсменка. Или о чём вы все думаете? — Ты мне-то не предъявляй, имей совесть. Этери ничего не ответила, продолжая сверлить коллегу настойчивым взглядом. — Слушай, ну весьма средняя. Аксель есть — хорошо, но мимо тройки однозначно. — Четверной учить собирается. — Что? Этери, да не может быть, — Даня даже отодвинулся. — Только не говори мне, что ты за ней следила и наводила справки. — Она сама мне сказала. — Аделия знает, что вы общались? — Иди скажи, — хореограф не собирался никуда уходить, но пятая точка успела приподняться со стула, и Тутберидзе пришлось всё тем же взглядом вернуть Глейхенгауза на место. — Знает она, успокойся. Про то, что мы общались, знает. — А про что-то другое нет? — он старался держаться, но мысли давно сделали поворот не туда. — Я надеюсь, нам удастся решить все вопросы с её Федерацией в межсезонье, и у нас в группе появится хоть одна спортсменка с железным допуском на международные. — Скажи, что ты пошутила. Я даже готов посмеяться. — Некогда, Дань. Работать надо. — Так это правда? — Глейхенгауз по-прежнему отказывался верить. — Да. Она сама обратилась ко мне. И ты знаешь, у неё мотивации побольше, чем у Аделии. Я предложила ей пари: место в группе за медаль любого достоинства. — Этери? Что ты делаешь? Ты хочешь столкнуть их лбами? — Да, — Тутберидзе не горела желанием вдаваться в подробности, но и скрывать от штаба реальное положение дел не собиралась. — Но ты же понимаешь, что на пьедестале только одно свободное место. Каори своё не отдаст, Алиса, вероятно, тоже. — Прекрасно. Есть ещё Тиба и Накаи, европейки должны подтянутся. Пусть борются. А если не могут — делят места в конце десятки между собой. — Это жестоко даже для тебя. — Жестоко? Дань, ты сегодня тоже в облаках летаешь. Спускайся на землю. Соперничество ещё никогда не мешало чувствам — если они у них, конечно, есть. — О, тогда что у нас было на прошлых Олимпиадах? Я отказываюсь верить, что ты забыла. — Не путай любовь и дружбу. — А ты не перегибай палку. Я понимаю, что тебе интересна иностранная спортсменка… — Я возьму её в любом случае. Даже если она провалится. Мне интересно с ней поработать. А от Адель я жду медаль. И я знаю, что ей она нужна не меньше, чем мне. — Ладно, я не вмешиваюсь. Но мне всё это очень не нравится. — Мне тоже. Но деваться некуда. Аделия стоит на одном месте — ни туда, ни сюда. Я должна её как-то расшевелить. Тутберидзе понимала, что и в этот раз в её методе найдётся немало изъянов. Но отступать она не привыкла. — Ты кое-что упустила. Если они сейчас продолжат общаться, потеряешь сразу обеих, — в голове у Глейхенгауза всё больше сгущались краски. — На расстоянии? Я неплохо разбираюсь в людях. Одна слишком пугливая, а вторая — гордая. — Это Адель-то пугливая? То-то она у нас голос теперь на ежедневной основе повышает — надо не надо. — А я разве сказала, что пугливая Петросян? Этери, не дожидаясь очередной волны удивлений, встала из-за стола и поспешила на лёд.