Две гравитации — одна Вселенная

Произвольная программа, ставшая личным проклятием Петросян в начале сезона, в марте внезапно расцвела. Не как ландыши — скорее как дикие розы с колючими шипами. И если бутоны оставались совсем маленькими, сжатыми, не спешащими раскрываться до первых по-настоящему тёплых солнечных лучей, то их шипы заострялись и росли в размерах неумолимо быстро. Аделия сосредоточилась на подготовке к чемпионату мира, на этот раз всецело. Она добровольно загнала себя на неделю в ледовое заточение и не спешила ныть, как ей херово. Ежедневно делала минимум один полный прокат танго, позволяя себе только собранность и сконцентрированность на утреннем льду, и выход без остатка всех лишних эмоций — на вечернем. Петросян приказала себе забыть о том, что увидела, завершив первый тренировочный прокат «Yo soy Maria» в новом платье. Сергей Викторович дал ей перерыв, в отсутствие Тутберидзе стараясь максимально не нагнетать и без того электризующее напряжение. Но воспользоваться парой минут отдыха, чтобы восстановить силы, не вышло. Девушка открыла видео от Эмбер. Американка в разговоре упомянула, что это может быть смешно. Но Петросян отчего-то смешно не было. Наверное, всё максимально плохо с чувством юмора, — решила Аделия, испытавшая почти физическую боль на каждом приземлении Гленн. Она могла подойти к Дудакову и попытаться узнать, что это может быть, но имела все шансы огрести от тренера такого «кнута», что тяжёлые прыжки будут уже не у Эмбер. Адель в короткой программе накатывала триксель, и первое, что бросилось в глаза, — лишь двойной аксель у Гленн. И, по ощущениям, где-то на пределе возможностей. Петросян решила, что просто давно её не видела и, возможно, Эмбер прыгала так всегда. Но следом шёл прекрасно знакомый спортсменке каскад флип — тулуп, который ей самой пришлось собирать по крупицам после Игр. Особенно не желавший докручиваться тулуп. Но Аделия спасала выезды, боролась за каждое приземление, американка же черканула по льду так грязно, словно намеренно хотела оставить на его поверхности зазубрину — ощутимую, в которую можно будет по ходу проката влететь коньком и упасть. Но этого не произошло, потому что свалилась Гленн раньше — на нелюбимом ритте. Прекрасно, бля, и ты находишь это смешным? Аделия отодвинула телефон подальше, чуть не уронив его от волнения. У неё самой дрожали руки, и следующий прокат короткой она завалила в хлам. Дудаков начал тереть глаза на середине, нервничая и не понимая, что произошло. В конце Петросян не стала прогибаться назад и, не зафиксировавшись даже на секунду в финальной позе, схватилась за бока, считая саму себя ничем не лучше Гленн. По части эксплуатации собственного организма на максималках девушки не уступали друг другу, и Аделия, ощутив, как на этот раз закололо спину, действительно рассмеялась. Не от радости или удовольствия — от ощущения дикой несправедливости, что всё с ними обеими происходит вот так. Найти виноватых, кроме себя самих, не получалось, и размышления пришлось прервать. Спортсменку уже ждала ковровая дорожка по направлению к тренерскому бортику. И публичное распятие от обычно спокойных Глейхенгауза и Дудакова Петросян выдержала стойко. С Этери она должна была увидеться в Праге, но у спортсменки так и не было информации, в каком качестве. Она уже знала, что оба тренера, пытающиеся привести её в чувство, остаются в Москве и с ней не поедут. Но навалилось так много, что отсутствие группы поддержки за бортиком не казалось катастрофически значимой проблемой. Чем-то бессмысленным, но отлично вписывающимся в её сезон, в котором не осталось ни желаний, ни надежд. — Ни любви, — тихо буркнула себе под нос Петросян и поспешила вернуться к тренировке. Лично для неё тот день стал переломным.

***

Но Аделия не могла даже представить, что за тысячу километров от неё всё то же самое с опозданием на девять часов происходило у Эмбер. Русская не ответила, выбрав привычный уход в игнор, а Гленн на взводе начала собственную тренировку, отполировав то ли задницей лёд, то ли льдом задницу, и не докатала короткую программу даже до середины. Аллен остановил музыку. — Эмбер, я запрещаю тебе выходить на лёд в таком состоянии. Ты можешь собраться? — Если я отвечу «нет»? — Это будет твоя заключительная тренировка в текущем сезоне. — Ну а зачем тогда спрашивать? Считайте, что я уже собралась. — Тогда сделай так, чтобы это стало заметно. — Я могу подарить вам новые очки. Хотите? — Эм… — Дэймон снял даже те, которые регулярно надевал на все тренировки. — Я волнуюсь за тебя как тренер. Как твой отец. Понимаешь ты это? — То, что вы реагируете как Ричард? Да, очень похоже. Тонкая душевная организация. — Гленн уходила в сарказм с единственной целью — не разреветься от его слов. Они задевали за живое, и он действительно говорил от души, а не для галочки. — Хочешь, я дам тебе дополнительный выходной? — Выходной? Ну уж нет. Вы себя за сутки ещё больше накрутите. Давайте работать. Она тут же поехала на раскатку, боясь признаться себе, что даже те несколько часов сна и отдыха дома — слишком много для неё в нынешнем состоянии. Гленн могла доходить до кошмаров наяву или сходить с ума, и только лёд заставлял собираться и приводил в чувство. И в сочетании с вовремя озвученной поддержкой почти бывшего тренера это дало определённые плоды. Гленн приказала себе замёрзнуть. Стать ледяной глыбой, не чувствующей ничего живого. Всего неделя, Эм. И не такое выдерживали. Давай, детка, мы справимся. Вечером её ждал сеанс массажа и внутренний голос — то мечтающий зарыться под плед с чипсами и любимым фильмом, то желающий покорить всех и вся, начиная от Тутберидзе и Аллена и заканчивая зрителями на трибунах чемпионата мира. И где-то между ними была Адель. Но о ней Эмбер запретила себе думать. Хотя запретила — не значит не думала. Это бомба замедленного действия, Эм. Ты хочешь взорвать нас к чертям? Нет, я хочу выжить. Но ты же увидишь её там. Наверняка ещё на разминке. Разберёмся. Хоть сейчас ты можешь подумать обо мне, а не о ней? — внушала Гленн своему организму. Ты мешаешь мне это сделать, — отвечал голос. А Эмбер не понимала, как собрать себя обратно. И продолжала тренироваться так, будто была абсолютно здорова, а не погранично разбита.

***

Когда Аллен согласовал с Федерацией все организационные вопросы и поделился информацией с Гленн, спортсменка вспомнила и об акклиматизации, которая накрывала её каждый раз на подобных перелётах. Эмбер лишь рассмеялась. Таких безумных чемпионатов у меня ещё не было. — А у тебя? — спросила она у фотографии Аделии, собирая чемодан вечером того же дня. — Знаешь, я никогда в жизни ни с кем не молчала так долго, — разбор вещей и потребность ничего не забыть впервые сдерживали, а не приводили в бешенство. — И ни с кем не говорила так долго. Американке удалось остаться спокойной, даже когда она вспомнила, как смотрела с русской «Унесённых призраками» в Милане. Та, согревая, лежала у неё на плече и постоянно пыталась перебивать или спорить. Но Эмбер отдала бы многое за возможность оказаться с девушкой в том номере снова и всё сделать по-другому. Главное — не докатиться до документалки с нашим участием, Адель. По типу той, что снимает ваш «Okko» про всякие травмы. С остальным как-нибудь разберёмся. Она только получила информацию, где разместится американская сборная, и понятия не имела, где будет жить Петросян. И как… и вообще… это невыносимо. От мысли, что Аделия едет единственной участницей от своей страны, сжалось сердце. Маленькая. Но сильная. Очень сильная. Эмбер ещё раз посмотрела на их совместные снимки и уже менее спокойно закончила мысль: — Я сказала тебе тогда, что буду болеть за тебя. Ничего не изменилось, Адель. Ты выиграешь. Это будет твой чемпионат. Брюнетка продолжала разглядывать водную гладь перед собой, игнорируя любые попытки Гленн заговорить с ней. И Эм пришлось бросить эту почти клиническую привычку разговаривать с фотографиями. Спортсменка надавила сильнее на чемодан, чтобы закрыть его, и защёлкнула молнию. Она уже тёрла руками глаза, но продолжала стоять, решая, что делать дальше. До утреннего вылета у Эмбер оставалась целая ночь, которую стоило потратить на сон и отдых. Но с тратами у Гленн всегда творился какой-то хаос. И она до глубокой ночи вспоминала отношения с Аделией — с момента знакомства, не сулящего ничего хорошего, до ещё более обречённого побега из кафе в день отъезда русских из олимпийской деревни. Но между этими двумя не обнадёживающими событиями уместилось столько всего — личного, болезненно откровенного, живого, — что слёзы наворачивались сами собой. В обход всех мер предосторожности. Собраться и поехать на чемпионат, не вспоминая Адель? Конечно, Эм, классная шутка. Хватит реветь. Она вытерла и щёки, и подушку, и пропитанные слезами волосы. Но ей было всё равно — на внешний вид. И не всё равно — на вновь нейтральную Петросян. И Эмбер написала ей. Считала себя дурой в кубе или какие там ещё есть величины? Куба уже не хватало. Как и слов. Гленн лишь поделилась с русской названием отеля, где они остановятся, и датой приезда. Прекрасно. А чего не добавила: «Готовься к свиданию»? — тут же, несмотря на второй час ночи, оживился внутренний голос. Я надеялась, что ты спишь. И я об этом не думала. Совсем-совсем? Фу, какая же ты стала скучная. Серьёзно? — голоса в голове соизволили замолчать. И Эмбер почувствовала себя лучше. Петросян сообщение прочитала сразу, словно ждала его с телефоном в руках, но ничего не ответила. И Гленн улыбнулась. — Аделия, — она так редко произносила её имя полностью, но решила начать с малого и довести хотя бы эту мини-задачу до приличного звучания. — Аделия Петросян. Пришлось открыть олимпийский профиль спортсменки с записью её речи. Повторить получилось почти сразу. Как и вновь вспомнить, что именно в этот голос она когда-то влюбилась. Хотя с ней он всегда звучал куда строже. Это всего лишь защита. Как у меня самой. Эмбер не хотела думать, что они две идиотки, которые понятия не имеют, чего хотят от жизни и друг от друга. И она нашла более подходящее определение. Две гравитации. Вроде даже похожи. Но это утопия… Они же никогда не столкнутся. Нет, Аделия, прости, звучит красиво, но нам нужно что-то другое. Я пока сама не догоняю, что. Медали чемпионата мира, — блеснула в темноте молния на её чемодане, напомнив спортсменке о главной причине, зачем она едет в Прагу. Не знаю. Я не уверена, что это главное. Эмбер отвернулась к стене, понимая, что не солгала. Она могла не договаривать Аделии, но перед собой всегда оставалась честна. Хоть и не заметила, в какой момент русская вышла на первый план, оставив лёд позади себя.