2. morning mist

Джонни приходит в себя от резкого запаха антисептика и хлорки, который врезается в лёгкие так резко, будто тот только что вынырнул из глубокой воды. Он открывает глаза и смотрит в белый потолок. Затем на стены – такие же ослепительно белые. Комната будто кричит о стерильности. Дыхание вдруг учащается само по себе. Он понял, что находится в больнице. Эта мысль ударяет быстрее, чем память прокручивает в мозгу воспоминания. Они приходят следом – вспышками боли о времени, куда Джонни хотел вернуться меньше всего: сначала выстрел, затем жгучая боль, ноги, которые больше не слушаются, запах лекарств вперемешку с запахом гноя, стоны больных и чувство, что к нему перестали относиться как к человеку. Джонни резко садится на койку. И замирает. Память только что вернулась на место. На секунду тело поверило в те воспоминания, в ту пустоту, в его больничную палату, в неподвижность. Он осторожно шевелит пальцами ног. Они слушаются. Конечно слушаются, ведь он уже вернул себе эту возможность. Джонни выдыхает, а затем опускает взгляд и медленно ставит ступни на пол. Кафель холодный. Он встаёт немного неловко. Мышцы немного напрягаются, но колени держат. Вес тела распределяется привычно, уверенно. Его вдруг накрывает странное чувство – будто только что он снова вырвал у судьбы возможность стоять на ногах. — Чёрт… — успокаиваясь, бормочет он, проводя ладонью по волосам, — не стоило так пугать этого чудика. Окончательно успокоившись, он понимает, что обстановка совсем не похожа на ту, что осталась в его паршивых воспоминаниях. Палата ему незнакома – одноместная, чистая и довольно просторная. Окна здесь другие, и утренний пейзаж за ними чужой: двор тихий и ясный, солнце мягко золотит верхушки деревьев вдоль каменной мощёной дороги, а лёгкий туман медленно рассеивается между стволами. Всё выглядит непривычно спокойным, мир только просыпается. Если принюхаться, то кажется, что даже воздух здесь приятнее – пахнет свежей прохладой. Джонни не может больше сидеть на месте, поэтому он выходит из палаты. Коридор встречает его тишиной. Все двери закрыты. Свет приглушённый, холодный. Больница все еще спит. Джонни медленно идёт вперед, считает палаты, вскользь читает надписи на дверях, интуитивно понимая значение. На каком же языке написаны таблички – он только догадывается. В одной из палат дверь была чуть приоткрыта. Кто-то спит – сквозь приоткрытую дверь виден силуэт на кровати, ровное движение груди. Джонни всматривается внимательнее. На подушке блестит седина. Он быстро отворачивается и идет дальше. И вдруг замирает, когда в глаза бросается очередная табличка. Аккуратная, с чуть стёртой позолотой по краям. Буквы торжественно гласят: «Dr. Gyro Zeppeli». Сердце делает короткий, болезненный толчок. Даже не верится, вот так просто. Имя на двери – настоящее, официальное, не крикнутое в пустыне, не выдохнутое в пыли дороги. Джонни стоит перед дверью, как истукан. А что, если он внутри? Наверное, сидит за столом, склонившись над бумагами, выписывая очередной рецепт или, закинув ноги на край стола, крутит в руках стальной шар. Джонни сглатывает. Он думал, что будет готов, но сейчас ладони холодеют. Он поднимает руку и выдерживает паузу, прежде чем постучать. Стук получается тише, чем он хотел. Он повторяет чуть уверенней и ждёт. Никто не отвечает, но он ждёт. Считает удары сердца. Но все еще тишина. — Войдите, — говорит он сам себе почти беззвучно и толкает дверь. Входит с закрытыми глазами. Оглушительная тишина. Кабинет пуст. Стул отодвинут, будто кто-то встал только что. На столе – бумаги, чернильница, раскрытый блокнот. Окно приоткрыто, занавеска едва колышется от ветра. Но его здесь нет. Облегчение и разочарование сталкиваются внутри так резко, что он теряется. Сердце продолжает биться слишком быстро – как будто Джайро всё равно стоит рядом. И именно в этот момент, когда напряжение не успело осесть, из коридора донёсся шум. Джонни медленно поворачивает голову в сторону источника звука и выходит из кабинета, не закрывая за собой дверь. Он продолжил идти дальше по коридору, туда, где звук становился ярче: не звенящая тишина больницы, а чужой, человеческий шум – слова, шорох одежды, лёгкий смех, обрывки разговора. Шум тянулся, как нитка, в конце которой было что-то, чего он ждал и боялся одновременно. Когда он подошел к самой дальней палате, звук стал отчетливее. Сердце сжалось, и он толкнул дверь, даже не подумав сначала постучать. Переступив порог, Джонни сразу же останавливается. Тишина длится ровно секунду. Потом он понимает, что именно видит перед собой. На кровати – мужчина с растрёпанными светлыми волосами. Солнечный свет ложится на его плечо, подчёркивая изгиб шеи – это первое, на что обратил внимание Джонни. А далее, под больничным одеялом с ним – пациентка, явно чувствующая себя слишком хорошо для больницы. Это он. У Джонни в голове – пустота. Мозг отказывается соединять картинку с реальностью. Это не то, к чему он готовился. Он представлял объятия. Представлял, как шагнёт вперёд, как схватит его за плечи, как убедится – тёплый, настоящий, живой. А вместо этого стоит и смотрит, как чужая рука лежит на его груди. Мужчина поворачивает голову и тоже замирает. — О, cazzo! — выдыхает он, резко приподнимаясь и прикрываясь одеялом, продолжая что-то бурчать на итальянском. Этот голос проходит сквозь Джонни, как ток. Грудь болезненно сжимается. На секунду всё вокруг глохнет – остаётся только звук его дыхания и это знакомое, до смешного родное ругательство. — Что..? — глупо вырывается у него, так как он ни слова не понимает на итальянском, а даже если бы и понимал – мозг отключился. Джонни смотрит и узнаёт тот же взгляд – ясный, наглый. Та же линия подбородка и светлые волосы, но чуть короче, чем были. Отдельные пряди мягко падают на его лоб. Лицо моложе и оно горит жизнью. Тот быстро переводит взгляд на дверь, а потом на Джонни. — Кхм… Дорогой пациент, — переходит он на английский с лёгким акцентом, — вернитесь, пожалуйста, в свою палату. Я скоро подойду. Пациент. Какой неподходящий ярлык. — Нет, – ответ звучит слишком быстро и ровно. — Сейчас. Он сам не понимает, как ему удаётся не дрожать. Как голос не срывается на что-то отчаянное. На «ты умер», на «я скучал», на «чёрт, я так по тебе скучал». Взгляд то и дело цепляется за смятую простыню, за чужие пальцы на его плечах и силуэт, прячущийся за его спиной. Это не ревность в чистом виде. Это что-то другое. Глупое, иррациональное чувство, что он уже имеет на этого человека больше прав, чем любая случайная девушка в его постели. Хотя объективно – в данной ситуации не имеет никаких. — Серьёзно? — мужчина приподнимает бровь. — Хоть отвернись. Дай мне минуту. Джонни продолжает смотреть ещё несколько секунд. Смотрит на изгиб его плеча, на лёгкую щетину вдоль челюсти, на то, как он хмурится. Джонни пытается убедить себя, что это не галлюцинация, что тот не исчезнет, когда он закроет глаза. Потом медленно отворачивается. Ему нужна эта пауза. Потому что если он продолжит смотреть – сделает то, что планировал с самого начала: шагнёт вперёд и обнимет его. А он не имеет на это права. — Джайро… — жалобно раздаётся женский голос позади. Имя звучит почти интимно и это чертовски неприятно. Это имя слишком долго принадлежало только их разговорам и списку рейтинга на гонке. Позади слышится шуршание ткани. Негромкий ответ по-итальянски – мягкий, успокаивающий. Примерно тем же голосом он когда-то говорил «не сдавайся». Голова начинает кружиться. Слишком далеко. Его отбросило слишком далеко – во время, где Джайро ещё не знает боли, где он свободен и даже легкомысленен, где ещё не произошли события, изменившие его. Через минуту слышен звук приближающихся шагов. — Всё, — говорит Джайро, — идём. Джонни поворачивается. Медицинский халат. Под ним – тёмно-фиолетовая одежда с гербом. Бежевые брюки. Всё знакомое – и одновременно чужое. Волосы растрёпаны. Взгляд раздражённый, насмешливый. Они идут по коридору. Джонни пытается собрать мысли, но они распадаются. Он подбирал слова, готовил речь. Он думал, что первое, что сделает – это обнимет его, но теперь это кажется невозможным. Как искренне обнять человека, который смотрит на тебя с профессиональной вежливостью? И вот самое тяжёлое: он ещё не знает его и это ранит сильнее всего. Потому что Джонни знает о нём всё, а для Джайро он – никто. Ты умер. Я скучал. Ты самое важное, что со мной случилось. Он бросает взгляд в сторону. В голову не приходит ничего подходящего. Нужно сказать что-то важное, что-то правильное, что-то, что приблизит его к тому разговору, ради которого он вообще вернулся. Но вместо этого изо рта вырывается язвительное: — Вы со всеми пациентами спите? Джайро косится на него и ухмыляется – легко, лениво, его этот вопрос нисколько не смутил. — Нет. Только с пышногрудыми красотками. Когда Джайро улыбается, на долю секунды обнажая зубы, Джонни замечает отсутствие привычного металлического блеска. Он так привык к золоту, к этой вызывающей, почти нелепой детали, которая стала частью его образа. Без грилз его улыбка кажется более мягкой. У Джонни перехватывает дыхание. Он ненавидит то, как это действует на него. — Удивительно, это часть лечения? – сухо говорит он. — Какая тебе разница? И не мечтай, — отмахивается Джайро и тут же меняет тему, становясь чуточку серьёзнее. — Так, значит, ты тот самый парень, которого нашли без сознания во дворе... Он открывает дверь палаты и жестом пропускает его вперёд. — Судя по тому, что ты не говоришь по-итальянски… путешественник? — Ага… — у Джонни нет выбора, что ответить. — И как тебя сюда занесло? Джонни пожимает плечами: — Не знаю. Потерялся. Я искал кое-кого… — он не смотрит на Джайро, пока говорит, боится, что правда прорвётся сквозь голос, если их взгляды встретятся. — Понятно, — бурчит Джайро, — ничего не помнить и валяться без сознания – очень плохая комбинация. И либо ты врёшь, либо у тебя амнезия. Мне не нравится ни один вариант, — Джонни удивлен проницательности Джайро, потому что был уверен, что первого варианта он не должен был предположить. Джайро закрывает дверь. — Мне, знаешь ли, тоже не нравится всё это, — сухо отвечает Джонни. — Тогда время провести осмотр, — говорит Джайро и достает блокнот, чтобы сделать пару записей. — Имя? — внезапно спрашивает Джайро и после нескольких секунд тишины добавляет. — Ты помнишь, как тебя зовут? Этот вопрос сбивает с толку Джонни. Он открывает рот, но слова застревают в горле. Произнести своё имя сейчас, значит официально закрепиться в этом времени и это пугает. — Джо…. Джонатан Джостар. Он знает, как Джайро смеётся, знает, как тот молчит, когда устал, знает его привычки, его голос, его раздражённое фырканье. И знает его настоящее имя, которое никто не произносит вслух – Юлий Цезарь Цеппели. Оно всплывает в памяти так неожиданно, что Джонни на мгновение пугается, будто может случайно произнести его прямо сейчас, раньше того момента, когда Джайро доверил ему его. Но это еще не всё, наконец, он знает как это имя прозвучало в последний раз – перед тем как гроб опустили в землю. Но для Джайро это все в будущем. Сейчас Джонни для него – просто строчка в блокноте. Чернила на бумаге. — Значит, могу звать тебя Джонни? — не поднимая глаз, уточняет тот. Джонни кивает. Перо тихо скрипит по странице. — Возраст? — Двадцать лет. Джайро быстро записывает число. Джонни несколько секунд наблюдает за этим – за тем, как уверенно движется рука, как сосредоточенно он смотрит в блокнот. Любопытство всё-таки берёт верх. — А вам? Перо замирает. Джайро медленно поднимает взгляд. — Мне? — Ну да. — Джонни пожимает плечами. — Выглядите слишком молодо для врача. Не секунду повисла тишина. — Двадцать один, — отвечает Джайро. — Серьёзно? Он окидывает Джайро взглядом с головы до ног. Со стороны может показаться, что он удивлен тем, что Джайро стал врачом в таком юном возрасте, но на самом деле Джонни удивлен тому факту, что в данный момент они почти ровесники. Когда тебе девятнадцать, а человеку рядом – двадцать четыре, то разница чувствуется. Джайро казался опытнее, рассудительнее, будто он всегда на несколько шагов впереди. Человек, который знает, куда идти, даже если дорога под ногами рушится. Джайро закрывает блокнот и смотрит на Джонни. Он пожимает плечами, будто это не стоит особого внимания. — Моя семья занимается медициной очень давно. Можно сказать, меня к этому готовили с самого детства. Джонни слушает, не сводя с него взгляда. Он знает, что Джайро сейчас говорит об этом так, будто это обычная вещь. Но он помнит, сколько за этим стояло: годы учёбы, давление отца, обязанности, которые Джайро принял ещё до того, как стал взрослым. — А-а, я понял,— кивает Джонни с серьезным видом, — семейный бизнес, — он уже знал этот факт из биографии Джайро. — Можно и так сказать. — Понятно, — тихо говорит Джонни. Джайро тем временем снова разворачивает блокнот и быстро делает ещё пару записей. — Ладно, — наконец говорит он, закрывая его. — С формальностями закончили. Он поднимает свой взгляд на Джонни – внимательный, профессиональный. — Теперь давай разберёмся, что с тобой происходит. И всё равно это тот же человек. Даже сейчас – едва старше, без их общего пути за плечами, без сотен миль дороги и без тех разговоров у костра – он всё равно выглядит так, будто знает о жизни больше. Джонни тихо усмехается. Похоже, даже сейчас ему есть чему поучиться у него. Звучит безумно. Но у него есть шанс увидеть его живым, узнать, каким Джайро был до гонки, до крови, до того самого последнего дня. И, может быть, понять – влюбился бы он снова, если бы всё началось заново.