4. escape

Просьба вырывается раньше, чем гордость успевает её остановить. — Оставить? — Джайро смотрит внимательно, без насмешки. — Да. — Ты серьёзно? — Джайро вскидывает бровь, и в его голосе появляется нотка недоумения и упрямства. Сейчас он смотрит на него так, будто тот предложил ему сбежать посреди операции на открытом сердце. — У меня пациент с диагнозом, который не сходится ни с чем. — Ты не сможешь это исправить, — Джонни отводит взгляд. — Откуда ты знаешь? Джонни молчит. Горло сдавливает так, что он физически не может выдавить из себя ответ. — Джонни. Тот медленно поднял глаза. Джайро сидит, отложив перо, и внимательно смотрит на него. Во взгяде прослеживается напряжение. — Я не знаю, что именно с тобой происходит, но если есть хотя бы шанс… — Его нет. Слова вырываются слишком резко, почти грубо. В комнате становится тихо. Джайро смотрит на него внимательно, почти изучающе, и Джонни чувствует на себе этот взгляд как давление. В висках пульсирует. — Тогда объясни мне, — тихо говорит Джайро. Джонни стиснул зубы. Он не может это объяснить – не может сказать ни слова о стендах, о том, что его время здесь – не биологическое. Что никакая медицина не удержит человека, который принадлежит другому витку реальности. — …Я просто знаю, — наконец выдавливает он. Джайро молчит. Молачание тянется так долго, что Джонни слышит, как за окном поют птицы, как в коридоре вдруг кто-то чихнул. А потом тот говорит – спокойно, почти буднично: — Мне всё равно. Джонни поднимает голову. — Что? — Мне всё равно, что ты думаешь, — Джайро скрещивает руки на груди. В голосе звучит негнущаяся решимость. — Пока ты здесь – ты мой пациент. — Джайро… — Послушай, — жёстче произносит Джайро. — Я не из тех врачей, которые пожимают плечами и разводят руками. Если есть хотя бы малейший шанс тебе помочь, то я его найду. В его голосе не было ни сомнений, ни колебаний, ни пафоса, а только упрямство. То самое упрямство, которое однажды поведёт его через гонку, и от этого внутри стало ещё тяжелее. — Ты не ошибся, — спокойно перебивает Джонни, — Всё верно, — он осторожно подбирает слова, — Потому что я действительно болен. Только это не то, что можно вылечить. Ты сам всё видел… мое время ограниченно. — Это не аргумент. — Это факт. Джайро нахмурился. — Даже если так — это не повод сидеть сложа руки. Я не собираюсь сидеть и смотреть как ты умираешь. Я занимаюсь медициной достаточно долго, чтобы не принимать такие заявления на веру. Люди постоянно думают, что всё безнадёжно. Обычно они просто не знают всей картины. Так почему же ты так просишь об этом? Потому что я уже видел, как ты уходишь, не попрощавшись. Потому что во второй раз я этого не выдержу. Джонни сглатывает. В горле пересохло. — Пожалуйста, — говорит он тихо, почти шёпотом и от этого сам не узнаёт свой голос – в нём слишком много всего. Слишком много для незнакомца, слишком много для «первого» дня знакомства. — Ты сам это сказал. Я ничего не помню. Не знаю, где я. У меня нет ни документов, ни друзей. Если ты запрёшь меня в палате – я останусь совсем один. — Он поднимает глаза и смотрит прямо на Джайро. В его взгляде — всё, что он не может сказать. — И это… хуже, чем умереть. Что-то в лице Джайро дрогнуло. Джонни видит это замешательство, удивление перед такой откровенностью от совершенно чужого человека. — Ни один человек не хотел бы провести свой последний день в одиночестве, в больничной палате, — говорит Джонни, чувствуя, как каждое слово даётся ему с трудом. — Он бы хотел провести его с кем-то. Секунда тишины. Джайро смотрит на него, не отводя взгляда, и в этих глазах – смесь скепсиса и любопытства. — С кем-то, кого он только что встретил? — недоверчиво спрашивает Джайро. Уголок губ Джонни дёргается. Джайро смотрит на него долго, изучающе. — Я говорил, что не могу просто взять и уйти? — голос Джайро звучит с вызовом, но в нём нет прежней жёсткости. Скорее – усталость от спора, в котором он уже проигрывает. — Можешь, — спокойно говорит Джонни. — Просто чувство долга не даёт. Ты всегда такой. — Да-да… много ты обо мне знаешь, — бросает Джайро, не глядя на него. Ирония в голосе призвана спрятать что-то другое – может быть, смущение, может быть, растерянность. Он отворачивается к окну и нервно барабанит пальцами по предплечью. А Джонни смотрит на него и думает о том, что знает. Знает больше, чем Джайро мог бы предположить. И думает об этом не впервые. Джайро всегда ставил чужие жизни выше своей – по другому он просто не мог. Так было с Марко: он рискнул всем за шанс повлиять на решение о казни. Этот человек готов отдать всё за того, кого даже не знает. За справедливость, которой, возможно, не существует. Так было потом, на гонке. Джонни перебирает в памяти моменты, которые раньше казались ему просто частью пути, а теперь складываются в узор. Каждый его шаг, каждое решение было направлено, чтобы защищать других. Даже если он знал, что в результате этого выбора удача покинет его. Он сражался так, будто его собственная жизнь – разменная монета. Как будто, если он выдержит ещё немного боли, то мир станет чуточку справедливее. Будто его судьба – это цена, которую можно заплатить за чужое спасение. Джонни видел эту черту в нем слишком хорошо. Он не может позволить себе бросить нуждающегося в помощи человека, даже если этот человек – чудак, который появился из ниоткуда. Если он пройдет мимо – он перестанет быть собой. И Джонни смотрит на него и понимает: пока он здесь – он не хочет терять ни секунды. Этот человек, который сейчас смотрит в окно и спорит с ним из чувства долга, – это тот самый человек, которого он любил и потерял. И если один солнечный день это всё, что у него есть, то Джонни не собирается тратить время на то, чтобы спорить о том, кто прав. Джайро положил ладонь на лицо, а затем невозмутимо продолжил глядеть в книгу, но было видно, что он ведёт борьбу внутри себя. — Ты понимаешь, что просишь меня игнорировать свою работу? — голос Джайро звучит устало, с ноткой обречённости, будто он знает, что спорить бесполезно, но всё ещё пытается держать ситуацию под контролем. — Нет, — Джонни качает головой. — Не игнорировать. — Тогда что? — Отложить. Джайро замирает. Затем смотрит на него. В глазах не раздражение и не согласие, а что-то среднее. Может быть, удивление от того, как легко Джонни переворачивает его слова. Джайро медленно выдыхает. — И что мы будем делать? — голос звучит глухо. — Не знаю, — честно говорит Джонни. Плечи чуть опускаются — напряжение, которое держало его всё это время, начинает отпускать. — Может начать с кофе? Тишина. Джайро переводит взгляд на часы. Джонни следит за его глазами. Секундная стрелка ползёт по циферблату, и каждый её шаг отзывается в груди тупой болью. Каждая секунда – это песок, который просыпается сквозь пальцы. Джайро снова смотрит на него. В его лице – усталость. — Ты самый странный пациент, которого я когда-либо встречал, — наконец говорит Джайро. В его голосе нет насмешки, нет раздражения, но есть тихое, почти обречённое смирение, потому что он только что проиграл спор самому себе и теперь пытается привыкнуть к этой мысли. — Я знаю, — говорит он, его голос звучит ровно, хотя внутри всё дрожит. Джайро медленно качает головой. Он всё ещё пытается убедить себя, что может уйти. Джонни видит, как Джайро что-то просчитывает в голове: сколько времени займёт кофе, сколько – прогулка, сколько – всё остальное. И когда он снова поднимает глаза, в них уже нет прежней борьбы. — Ладно, — спокойно говорит он. — Но только ненадолго. Только ненадолго. Три слова, которые Джайро говорит, чтобы сохранить видимость контроля, чтобы не чувствовать, что он сдался. — Конечно, — спокойно отвечает Джонни. — Ненадолго. Он произносит это так, будто верит, что у них есть завтра. Будто «ненадолго» – это не эвфемизм для «пока ты не исчезнешь». Джайро кивает, а затем встаёт, поправляет воротник рубашки, собирается с мыслями. — Я предупрежу медсестру, — говорит он, направляясь к двери. — И вернусь. — Я подожду, — говорит Джонни. Джайро смотрит на него. Уголок его губ дёргается – не улыбка, но что-то близкое. — Не исчезай, — бросает он и выходит в коридор. Джонни остаётся один. Смотрит на закрытую дверь, на свет, который падает из окна, на свои руки, которые больше не дрожат. Он остался. Я уговорил его остаться. Слова отдаются в груди теплом. Он не ожидал, что это сработает. Не ожидал, что Джайро согласится так легко – хотя лёгкость тут ни при чём. Джонни закрывает глаза и чувствует, как что-то – страх, напряжение, одиночество – начинает отпускать. Не полностью и не навсегда, но достаточно, чтобы выдохнуть. Джонии смотрит в потолок и позволяет себе улыбнуться. В груди поднимается какое-то непонятно чувство – огромное, тёплое, невыносимое. Он не успевает спрятать его. Дверь открывается. Джайро входит, и Джонни смотрит на него – на светлые волосы, на спокойное лицо, на руки, которые он уже чувствовал на своём теле, когда Джайро водил по нему стальными шарами. — Ну что, готов? — говорит Джайро и замирает. В его глазах – удивление, смешанное с настороженностью. Он не понимает, что происходит, почему этот странный пациент смотрит на него так, будто он – всё, что есть в этом мире. — Джонни? — голос звучит осторожно. Джонни делает несколько шагов навстречу. Он смотрит на Джайро и вдруг ловит себя на мысли, что их первая встреча здесь началась неправильно. Она была даже не их встречей, а просто глупым стечением обстоятельств, которые подарили ему минуту чужой жизни, в которую он ворвался без приглашения. А сейчас всё будет по-другому. Он делает последний шаг. И обнимает Джайро. Резко, отчаянно, не спрашивая разрешения. Его руки смыкаются вокруг плеч Джайро, притягивают его ближе, и Джонни чувствует тепло – живое, настоящее тепло, которое он так долго помнил, но не мог ощутить. Он утыкается лицом в плечо, чувствует запах кожи, хлопка, чего-то ещё, неуловимого, такого родного, и внутри вдруг что-то ломается и собирается заново. Джайро застывает. Его руки замирают в воздухе и не знают, куда себя деть. — Джонни? — голос звучит растерянно, почти испуганно. — Ты… Джайро не знает, почему этот человек, которого он знает от силы несколько часов, вдруг прижимается к нему так, будто от этого зависит его жизнь. Джонни не отпускает его. Он знает, что это странно. Знает, что Джайро не понимает. Знает, что для него это объятие – поступок чужого, не совсем здорового человека. Но он не может остановиться. Не сейчас, не когда сердце колотится где-то в горле, не когда руки наконец-то чувствуют то, что помнили всё это время. — Спасибо, — выдыхает он в плечо, его голос дрожит. — Спасибо, что остался со мной. Джайро молчит. Его тело напряжено, он всё ещё не понимает, но не отстраняется, а просто стоит, чувствуя, как дрожат руки Джонни на его спине, как тяжело тот дышит, как его пальцы впиваются в ткань рубашки, будто боятся, что если отпустят – Джайро исчезнет. — Я только вышел предупредить медсестру, — наконец говорит Джайро. В его голосе прозвучала растерянность, смешанная со смущением. — Никуда я не ушёл. Джонни чувствует, как что-то поднимается изнутри – смесь смеха и слёз. Он сжимает пальцы на чужой спине, чувствуя, как под тканью напряжены мышцы. — Я знаю, — говорит он. — Я просто… Он не заканчивает. Не может объяснить, потому что не может сказать: я ждал этого момента очень долго, я представлял, как обниму тебя, когда мы снова встретимся, я думал, что это будет при других обстоятельствах – когда ты узнаешь меня, когда мы будем на равных, но сейчас – сейчас я просто не могу не сделать этого. Джайро медленно, очень медленно опускает руки, которые замерли в воздухе. И тогда – он не обнимает в ответ, нет, он всё ещё слишком растерян для этого, – но его рука поднимается и ложится на спину Джонни. — Странный ты, — тихо говорит Джайро и в его голосе нет насмешки. Джонни чувствует эту ладонь на своей спине. Тепло от неё разливается по позвоночнику, из-за чего внутри что-то успокаивается. — Знаю, ты это уже говорил, — выдыхает он. Он стоит так несколько секунд – может быть, минуту и считает удары чужого сердца. Они быстрые, немного сбивчивые. Джайро всё ещё напряжён, но не отталкивает его, просто ждёт. Затем Джонни наконец отпускает. Отстраняется, чувствуя, как пустота снова заполняет пространство между ними. Он смотрит на Джайро – на его растерянное лицо, на чуть взъерошенные волосы, на ладонь, которая только что была на его спине. — Прости, — говорит Джонни, и в голосе действительно есть вина. — Я не должен был… — Ничего, — перебивает Джайро. Он отводит взгляд, поправляет воротник, хотя тот и так в порядке. — Просто… неожиданно. Он смотрит на дверь, потом снова на Джонни. — Ты всегда так благодаришь людей за то, что они не сбежали? — спрашивает он в попытке разрядить обстановку. Джонни усмехается. Усмешка получается кривой, но настоящей. — Только тех, кто этого заслуживает, — говорит он. Джайро смотрит на него. Потом качает головой и кивает на дверь. — Ну что? Идём пить кофе? Или ты ещё кого-то хочешь обнять? В его голосе – шутка, но за ней – что-то более тёплое. Принятие и, может быть, понимание, что этому странному пациенту это было нужно. — Идём, — говорит он. Джайро открывает дверь, пропуская Джонни вперёд. Они выходят в коридор и идут рядом. Джонни чувствует его тепло, слышит его дыхание, и внутри – тихо и спокойно, как после бури. Я обнял его и он не оттолкнул. Может быть, это всё, что у меня будет. Но этого уже достаточно.