Утро после

Чонин проснулся от того, что затекла рука. Он лежал на диване в своей квартире, уткнувшись лицом в подлокотник, и во рту было такое ощущение, будто туда нагадила кошка. Кошки у него не было. Был только вчерашний виски, которым он пытался залить воспоминания о том, как Хенджин трахал его в задницу, пока на руках еще сохла чужая кровь. Телефон зазвонил в семь утра. Чонин нашарил его на полу, глянул на экран. Незнакомый номер. Он сбросил, но телефон зазвонил снова. Тот же номер. — Слушаю, — голос сел, пришлось откашляться. — Заказ, — сказал мужской голос. Глухой, без интонаций. — Час дня, ТРК «Глобус», парковка. Объект — Сергей Михайлович, тридцать пять лет, черный «Мерседес», будет выходить из машины. Задаток на месте. Чонин посмотрел на часы. Половина восьмого. Успеет поспать еще часа три, если получится. Он кинул трубку, перевернулся на спину и уставился в потолок. Там было серое пятно от протечки, похожее на карту Африки. Ян смотрел на это пятно и пытался не думать о том, что спина у него до сих пор хранит тепло чужих ладоней. В одиннадцать он встал, сходил в душ. Горячая вода обожгла кожу, смыла остатки ночного пота. Он смотрел на свое отражение в запотевшем зеркале — худое лицо, темные круги под глазами, на плече багровый укус, который скоро станет синим, потом желтым, потом пройдет. Останутся только шрамы от старых ран. Их много. На кухне Чонин сварил кофе, выпил, глядя в окно. За окном был серый город, серое небо, серые люди. Где-то там, в панельной многоэтажке, сейчас дрыхнет Хенджин, раскинувшись на своем грязном диване. Интересно, он вообще просыпается когда-нибудь с мыслями, или живет как животное — поел, поспал, трахнулся? Ян допил кофе, сполоснул чашку. Поставил ее в сушку. Порядок в квартире был идеальный — стерильный, как в операционной. Ни пылинки, ничего лишнего. Только диван, стол, стул, холодильник. И ножи. Много ножей, разложенных по полочкам в специальном ящике, как хирургические инструменты. Он достал тот, которым пользовался вчера. Провел пальцем по лезвию — острое, чистое. Хорошая сталь. Чонин любил свои ножи. Они не предавали, не шантажировали, не трахали в задницу без спроса. Они делали ровно то, для чего были созданы. К часу он был на месте. Парковка у «Глобуса» в субботу — это ад. Машины лезут со всех сторон, люди орут, сигналят, матерятся. Чонин стоял в курилке у входа, жевал «Орбит» без сахара и смотрел, как черный «Мерседес» паркуется в третьем ряду. Сергей Михайлович оказался пухлым мужиком в дорогом пальто, с золотыми часами и с наглой мордой, которой хочется дать в табло просто за то, что она есть. Ян подошел, когда тот открывал багажник, чтобы достать сумку. — Сергей Михайлович? — спросил Чонин вежливо. Мужик обернулся, улыбнулся, видимо, решил, что это кто-то из знакомых. Ян шагнул ближе, левой рукой взял за затылок, правой воткнул нож под ребра. Сердце. Сразу. Чтобы не мучился и не орал. Мужик дернулся, выпучил глаза, открыл рот, но вместо крика вышло только бульканье. Кровь хлынула в легкие, заполнила рот, потекла по подбородку. Ян придержал его, пока тело обмякало, потом аккуратно уложил на пол между машин. Никто не видел. Все смотрели на дорогу, на свои телефоны, на витрины магазинов. Чонин вытер лезвие о пальто убитого, спрятал нож, пошел к выходу с парковки. В ушах гудело, но это было нормально. Всегда так после работы. На остановке он сел в автобус и поехал домой. В автобусе было душно, пахло потом и дешевыми духами. Какая-то бабка с тележкой пихалась, мужик в спецовке громко разговаривал по телефону, матеря начальника. Чонин смотрел в окно на проплывающие мимо дома и думал о том, что сегодня суббота. Люди едут за покупками, в гости, в парки. А он едет домой, чтобы лечь на диван и смотреть в потолок. Дома он первым делом разделся догола, сложил вещи в пакет для стирки. Зашел в душ, смыл с себя запах парковки, бензина и чужой смерти. Вода стекала по телу, унося в слив остатки дня. Чонин стоял под струями и смотрел на свои руки. Обычные руки. Худые, с длинными пальцами. Руки пианиста, говорила когда-то мать. Пианиста, который режет людей. Он выключил воду, вытерся, прошел на кухню. Достал из холодильника пачку сока, налил в стакан. Сел за стол, глядя на часы. Половина третьего. До девяти еще шесть часов. Шесть часов свободы. Шесть часов, когда он сам себе хозяин. Чонин допил сок, помыл стакан. Прошелся по квартире, идеальный порядок. Он сел на диван, включил телевизор. Там показывали какое-то ток-шоу — бабы орали друг на друга из-за мужика. Ян посмотрел минуту, выключил. Тишина. В его квартире всегда была тишина. Он специально выбирал дом с толстыми стенами, чтобы не слышать соседей. Чтобы никто не лез в его пространство. Только он и его мысли. Мысли сегодня были тяжелые. Липли к голове, как паутина. Чонин думал о Хенджине. О том, как альфа смотрел на него вчера, когда он стоял в прихожей весь в крови. В глазах у Хвана было что-то такое... голодное. Не просто похоть — жажда. Будто он хотел не только трахнуть его, но и сломать. Сделать своей вещью окончательно. Чонин провел рукой по плечу, где темнел укус. Нажал пальцем — больно. Хорошо. Боль отрезвляет. Не дает расслабиться и поверить в то, что все это просто так. Он встал, подошел к окну. За окном шел дождь. Мелкий, противный, осенний. Капли стекали по стеклу, размывая очертания города. Чонин смотрел на них и вспоминал, как вчера Хенджин сказал: «Метку бы тебе поставить». Не спросил. Сказал. Как о решенном деле. Страшно было не то, что он это сказал. Страшно было то, что Ян на секунду представил это. Метку на шее. Знак принадлежности. Клеймо. И в этой картинке было что-то... успокаивающее. Будто если станешь чьей-то вещью, то не надо больше думать самому. Не надо решать. Просто быть. Чонин тряхнул головой, отогнал эту мысль. Идиотизм. Он свободный человек. Он убивает за деньги. Он никому не принадлежит. Даже этому мусору в погонах. Он отошел от окна, прошел в спальню. Спальня — это громко сказано. Комната с кроватью, шкафом и тем же идеальным порядком. На тумбочке лежала книга. Ян взял ее, полистал. Какой-то детектив, купленный в переходе. Чушь собачья. Там сыщики пили виски и трахали красивых женщин. Чонин отложил книгу, лег на кровать, уставился в потолок. Вспомнилось вдруг, как он убил первого. Ему было девятнадцать. Заказчик сказал: «Это просто, как два пальца». И это было просто. Мужик, наркодилер, сидел в машине, ждал клиента. Чонин подошел, попросил прикурить. Мужик полез за зажигалкой, а Ян достал нож и полоснул по горлу. Кровь брызнула фонтаном, залила всю приборную панель. Мужик дергался долго, минут пять, наверное. Чонин стоял рядом и смотрел. Не от страха — просто интересно было, как это происходит. Как гаснет свет в глазах. Потом он ушел, сел в автобус, поехал домой. И дома вдруг разрыдался. Сидел на полу в ванной и ревел, как ребенок. От страха, от ужаса, от того, что сделал. А потом прошел месяц, и он убил второго. И уже не плакал. Только вырвало после. А потом третьего — и даже рвать перестало. Сейчас Чонин мог убить и пойти ужинать. Как вчера — убил таксиста и пошел к Хенджину, даже не переодевшись. Это пугало больше всего. Не то, что он делает, а то, что это стало обычным. Как почистить зубы. Как сходить в магазин. Он закрыл глаза. Перед глазами поплыли картинки — лица убитых, их глаза, их рты. Таксист, который хотел, как лучше. Сергей Михайлович, который даже не понял, что умер. И те, другие, которых было уже не сосчитать. Чонин провалился в сон без сновидений. Провалился, как в черную яму. Разбудил его телефон. Хенджин. Восемь вечера. — Ты где? — голос у альфы был пьяный, но не сильно. Так, слегка поддатый. — Дома. — Че делаешь? — Отдыхаю. — От чего отдыхаешь, интересно? От того, что людей валишь? — Хван засмеялся, но смех вышел злой. — Приезжай. Сейчас. — Я в девять должен. — А я говорю — сейчас. Или мне напомнить тебе, что у меня на тебя есть? Чонин помолчал. Потом сказал: — Через час буду. — Через сорок минут, — и отбой. Чонин посмотрел на телефон. Экран погас, оставив после себя только темноту. Он встал, прошел на кухню, выпил стакан воды. Посмотрел на часы. Восемь пять. Сорок минут есть. Он оделся медленно, тщательно. Не для Хенджина — для себя. Черные джинсы, черный свитер, старая куртка. В карман скользнул нож. На всякий случай. Хотя какой там на всякий. Просто привычка. Выходя из квартиры, Чонин оглянулся. Идеальный порядок. Чистота. Тишина. Интересно, что будет, если Хван однажды придет сюда. Ворвется в эту стерильную тишину со своим запахом, своей грязью, своей похотью. Чонин закрыл дверь, спустился по лестнице. На улице моросил дождь. Он шел к метро, подставляя лицо холодным каплям, и думал о том, что, наверное, уже сломался. Где-то внутри, глубоко, там, где раньше жила надежда, теперь только пустота. И в эту пустоту затекает сейчас Хенджин, заполняет ее собой, своей спермой, своим запахом. В метро было тепло и душно. Ян стоял в вагоне, держась за поручень, и смотрел на свое отражение в темном стекле. Худое лицо, пустые глаза. Обычный парень, едет поздно вечером неизвестно куда. На станции он вышел, прошел через турникеты, нырнул в темноту спального района. Фонари горели через один, под ногами хлюпала вода. Ян шел и считал шаги. От метро до дома Хенджина ровно тысяча двести тридцать шагов, если идти быстро. Он считал всегда. Это успокаивало. В подъезде пахло кошками и жареной картошкой. Чонин поднялся на третий этаж, позвонил. Хенджин открыл сразу — пьяный, злой, в одних трусах. Схватил за грудки, втащил внутрь, прижал к стене. — Где шлялся? — выдохнул он в лицо. Перегаром несло сильно, но терпеть можно. — Я сказал — дома был, — ответил Ян спокойно. — Ты позвонил, я приехал. Чего еще? Хенджин смотрел на него несколько секунд, потом разжал руки, отступил. Прошел на кухню, сел за стол, налил себе еще. Чонин остался стоять в прихожей, не зная, что делать. Обычно Хван сразу тащил его в постель. А тут сидит, пьет, смотрит в стену. — Иди сюда, — позвал Хенджин. Ян прошел, сел, напротив. На столе бутылка водки, початая, соленые огурцы в тарелке, хлеб. Хенджин налил ему полстакана, подвинул. — Пей. Чонин посмотрел на водку, потом на Хенджина. Взял стакан, выпил залпом. Водка обожгла горло, потекла внутрь горячей волной. Он закусил огурцом, хрустнул. — Молодец, — сказал Хван. — Не ломаешься. Он тоже выпил, закусил. Посидели молча. В комнате работал телевизор без звука — мелькали картинки, лица, реклама. — Ты сегодня убил кого? — спросил вдруг Хенджин. Чонин кивнул. — Кого? — Бизнесмена какого-то. На парковке. — И как? — Нормально. Хенджин усмехнулся, покачал головой. — «Нормально», — передразнил он. — Ты вообще что-нибудь чувствуешь, когда убиваешь? Чонин задумался. Вопрос был странный. Никто раньше не спрашивал. Даже сам у себя он не спрашивал. — Чувствую, — сказал он наконец. — Пустоту. Когда убиваю, пустота внутри заполняется. А потом опять пусто. Хенджин смотрел на него долго, изучающе. Потом налил еще по одной. — А со мной? — спросил тихо. — Когда я тебя имею, что чувствуешь? Чонин взял стакан, покрутил в руках. Водка плескалась о стенки, отражала свет лампочки. — Ненависть, — ответил он. — И еще... Не знаю. Что-то теплое. Как будто я не один. Хенджин хмыкнул, отхлебнул из своего стакана. — Ты не один, — сказал он. — Ты мой. Запомни это. — Я ничего не забываю, — Чонин поднял на него глаза. — Ни одного лица. Ни одного имени. Ни одного запаха. Ты тоже, я не забуду. Хенджин вдруг протянул руку через стол, взял его за подбородок, сжал пальцами скулы. — А я и не прошу забывать. Я прошу быть. Они сидели так несколько секунд — альфа сжимал лицо омеги, глядя в его пустые глаза. Потом Хван отпустил, откинулся на спинку стула. — Иди в душ, — сказал он устало. — И спать. Сегодня трахать не буду. Устал как собака. Чонин кивнул, встал. Прошел в ванную, разделся, встал под душ. Вода стекала по телу, смывала дорожную пыль, запах метро, чужой взгляд. Он смотрел на свою грудь, на живот, на член, который спокойно висел между ног. Ничего особенного. Обычное тело. Обычный омега, который убивает людей и приходит ночевать к альфе-полицейскому. В комнате Хенджин уже храпел, раскинувшись на диване. Ян постоял над ним, глядя на это большое тело, на расслабленное лицо. Во сне альфа выглядел почти безобидным. Почти человеком. Чонин лег на пол, подстелив какую-то куртку. Диван был занят, а лежать рядом с Хенджином он не хотел. Слишком много запаха. Слишком много тепла. Он закрыл глаза и провалился в черноту. И в этой черноте не было ни убитых, ни Хенджина, ни пустоты. Только тишина и покой. Редкие гости в его мире.