Сон

Чонину снился лес. Он стоял на крыльце деревянного дома, босиком, и чувствовал, как нагретые солнцем доски приятно греют ступни. Вокруг шумели сосны, пахло хвоей и земляникой, где-то далеко куковала кукушка. Небо было синее-синее, как на картинках в туристических буклетах, которые он иногда видел в ларьках у метро. Чонин посмотрел вниз и увидел свой живот. Большой, круглый, туго обтянутый старой футболкой. Он провел по нему рукой и почувствовал, как внутри кто-то толкнулся. Слабо, но отчетливо. Живое. — Проснулся? — голос Хенджина донесся из дома. Ян обернулся. Хенджин стоял в дверях, лохматый, заспанный, в одних спортивных штанах. В руках у него была кружка, от которой шел пар. — Кофе будешь? — спросил Хван. Обычно, спокойно. Как будто так и надо. Чонин кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Хенджин подошел, отдал ему кружку, и сам сел рядом на крыльцо, свесив ноги вниз. Ян сел тоже. Кофе был горячий, сладкий, с молоком — именно так, как он любил. Откуда Хенджин знал? — Хорошо здесь, — сказал Хван, глядя на лес. — Тихо. Никто не достает. Чонин молчал. Смотрел на свои руки, на кружку, на живот. Внутри снова толкнулись. — Боишься? — спросил Хенджин. Чонин поднял на него глаза. Хван смотрел на него не так, как всегда. Не похотливо, не зло, не насмешливо. А просто... тепло. Как смотрят на что-то свое. Дорогое. — Не знаю, — ответил Ян. Голос прозвучал хрипло, будто он долго молчал. — Не бойся, — Хенджин взял его за руку. Ладонь у него была горячая, шершавая, но не грубая. — Я рядом. Чонин почувствовал, как к горлу подступает что-то теплое и липкое, похожее на слезы. Он не плакал много лет. С тех самых пор, как убил первого. А тут вдруг защипало в носу, защипало глаза. — Ты чего? — Хенджин повернулся к нему, провел пальцем по щеке, стирая влагу. — Глупый. Все же хорошо. — Хорошо, — повторил Ян, улыбнувшись. Он не узнавал своего лица. Улыбка была чужой, ненастоящей, но во сне она казалась правильной. Единственно возможной. — Пойдем завтракать, — Хенджин встал, протянул руку, помог подняться. — Я яичницу сделаю. С помидорами. — Ты не умеешь готовить, — сказал Чонин. — Научусь, — усмехнулся Хенджин. — Для тебя научусь. Они вошли в дом. Внутри было чисто, уютно, пахло деревом и травами. На столе стояла ваза с полевыми цветами. Хенджин усадил Чонина за стол, сам пошел к плите, загремел сковородками. Чонин смотрел на его широкую спину, на то, как альфа возится у плиты, и чувствовал, как внутри разливается что-то огромное, светлое, давно забытое. Это было похоже на счастье. На настоящее, человеческое счастье. Ребенок снова толкнулся. Чонин опустил руку на живот, погладил. — Ты кто? — прошептал он. — Мальчик или девочка? В ответ — тишина. Только шипело масло на сковороде. — Скоро узнаем, — сказал Хенджин, не оборачиваясь. — Месяц остался. Чонин хотел спросить: «Откуда ты знаешь?», но не спросил. Во сне все было правильно. Все было так, как должно быть. Они ели яичницу с помидорами, пили кофе, смотрели в окно на сосны. Хенджин рассказывал какую-то чушь про рыбаков, которые живут в соседней деревне, и Чонин слушал, и ему было хорошо. Просто хорошо. Без страха, без ненависти, без той липкой пустоты внутри. — Погуляем? — спросил Хенджин, когда с завтраком было покончено. Чонин кивнул. Они шли по лесной тропинке, и Хенджин держал его за руку. Солнце пробивалось сквозь кроны, рисовало на земле золотые пятна. Пахло грибами и прелой листвой. Чонин дышал полной грудью и чувствовал, как легкие наполняются не воздухом, а жизнью. — Не устала? — спросил Хенджин. — Я не девочка, — ответил Чонин. — Знаю, — усмехнулся альфа. — Но спросить надо. Они вышли к озеру. Вода была темная, спокойная, в ней отражалось небо и верхушки сосен. У берега плавали кувшинки. Чонин остановился, глядя на воду. — Красиво, — сказал он. — Ага, — согласился Хенджин. Он обнял Чонина сзади, положил руки на живот, прижался подбородком к плечу. Чонин чувствовал его тепло, его дыхание, его запах. Здесь, в лесу, запах Хенджина был другим — не резким, не навязчивым, а спокойным, домашним. Пахло от него хвоей и дымом, как от костра. — Я люблю тебя, — сказал вдруг Хенджин. — Знаешь это? Чонин замер. Сердце пропустило удар. — Знаю, — ответил он. И понял, что это правда. Они стояли у озера, обнявшись, и смотрели на воду. Чонин чувствовал, как внутри растет что-то огромное, заполняет пустоту, вытесняет всю ту грязь, которая копилась годами. Ему хотелось плакать и смеяться одновременно. Хотелось повернуться и поцеловать Хенджина. По-настоящему, первый раз в жизни. Он повернулся. Хенджин смотрел на него, и в глазах у него было то же самое. Та же нежность, та же теплота, та же любовь. — Я... — начал Чонин. И проснулся. В комнате было темно. Храпел Хенджин на диване, развалившись звездой. Пахло перегаром, потом и дешевым табаком. Чонин лежал на полу на старой куртке и смотрел в потолок. Сердце колотилось где-то в горле. В глазах стояли слезы. Он провел рукой по животу. Там было пусто. Плоско, как доска. Ничего. Никого. Чонин сел, обхватил колени руками, уткнулся в них лицом. Во рту был привкус сна — сладкий, теплый, невозможный. Лес, озеро, дом, яичница с помидорами. И Хенджин. Другой Хенджин. Не тот, который трахает его в грязную задницу и шантажирует свободой, а тот, который варит кофе и говорит «я люблю тебя». — Бред, — прошептал Чонин в колени. — Полный бред. Но внутри все болело. Не физически — там, глубоко, где обычно жила пустота, теперь что-то ныло и тянуло. Тоска по тому, чего никогда не было и не будет. Он поднял голову, посмотрел на спящего Хенджина. Альфа храпел, открыв рот, во сне у него дергалась нога. Обычный мужик, пьяный мент, который нашел себе игрушку. Никакой любви. Никакой нежности. Только власть и похоть. Чонин встал, прошел на кухню. На столе осталась початая бутылка, недоеденные огурцы, хлебные крошки. Он налил воды из-под крана, выпил. Посмотрел в окно — там было черно, только фонарь во дворе светил тусклым оранжевым светом. Сон не отпускал. Картинки всплывали перед глазами — крыльцо, нагретое солнцем, руки Хенджина на животе, запах хвои. Чонин зажмурился, пытаясь прогнать наваждение. Но оно цеплялось, впивалось когтями в мозг. Он вернулся в комнату, сел на пол, прислонившись спиной к стене. До утра еще далеко. Часа четыре, не меньше. Хенджин дрыхнет. Можно уйти. Просто встать и уйти, пока этот мудак не очухался. Но ноги не слушались. Чонин смотрел на спящего альфу и думал о том, что впервые за много лет увидел сон. Настоящий, цветной, с запахами и звуками. Обычно он не видел снов. Просто проваливался в черноту и выныривал утром, разбитый, пустой. А тут — лес, озеро, дом. И Хенджин. Хороший Хенджин. — Дурак, — сказал Чонин вслух. — Ты дурак, Чонин. Это просто сон. Но легче не стало. Он просидел так до утра, глядя, как за окном сереет небо. Когда Хенджин зашевелился, закряхтел, Чонин встал и пошел в душ. Горячая вода немного привела в чувство, смыла остатки ночного марева. Но внутри все равно сидело что-то липкое, тягучее, похожее на надежду. Надежда — самое опасное чувство для такого, как он. Выйдя из душа, Чонин застал Хенджина на кухне. Тот сидел за столом, пил пиво — с утра, с бодуна — и курил в форточку. Увидев Чонина, усмехнулся. — Живой? — Живой. — Иди сюда. Чонин подошел. Хенджин усадил его к себе на колени, вдохнул запах мокрых волос. — Чистенький, — сказал он. — Как стеклышко. Аж трахать жалко. — Не жалей, — ответил Чонин. Хенджин засмеялся, сжал его задницу через полотенце. — Соскучился? Чонин промолчал. Смотрел в окно, за которым начинался новый серый день. — Ладно, иди одевайся, — Хенджин хлопнул его по заду. — Позавтракаем, и вали. У меня дела. Чонин встал, пошел в комнату. Оделся быстро, вышел на кухню. Хенджин уже жарил яичницу. Просто так, на скорую руку. Не то что во сне — с помидорами, с любовью. — Садись, жри, — бросил он, ставя сковородку на стол. Чонин сел, взял вилку. Есть не хотелось, но он заставил себя. Надо. Силы нужны. — Чего такой кислый? — спросил Хенджин, жуя. — Ночью не выспался? Я храпел? — Нормально. — Ага, вижу, как нормально. — Хенджин отхлебнул пива. — Слушай, у меня к тебе дело. Чонин поднял глаза. — Завтра на выезд еду. В область. Дня на три. Так что ты свободен. Чонин кивнул. Три дня свободы. Целая вечность. — Только, — Хенджин посмотрел на него внимательно, — без глупостей. Чтоб был тут, когда вернусь. Понял? — Понял. — И заказы свои не отменяй. Работай спокойно. Я позвоню. Они доели молча. Чонин помыл посуду, вытер руки, надел куртку. У двери Хенджин остановил его, прижал к стене, поцеловал. Не как обычно — грубо, со слюной, а просто. Губами к губам, легко. — Береги себя, — сказал он. И Чонин вышел. На улице моросил дождь. Он шел к метро и чувствовал, как внутри все переворачивается. Этот поцелуй. Это «береги себя». Это было похоже на сон. На того, другого Хенджина из сна. — Заткнись, — сказал он себе. — Это просто совпадение. В метро было душно. Люди ехали на работу, читали новости в телефонах, зевали, пили кофе из бумажных стаканчиков. Чонин сидел и смотрел в одну точку. Перед глазами стоял лес, озеро, дом. Он зажмурился, потряс головой. Пассажиры косились — подумали, наверное, что псих или под кайфом. Чонину было плевать. Дома он первым делом прошел в спальню, лег на кровать. Спать не хотелось, но сил ни на что не было. Он просто лежал и смотрел в потолок. Там было чисто, бело, никаких пятен. В этой квартире вообще не было пятен. Только стерильная чистота и порядок. Чонин вспомнил, как во сне провел рукой по животу и почувствовал толчок. Реальный, физический толчок. Настолько реальный, что сейчас, наяву, рука сама потянулась туда же. Пусто. Он убрал руку, закрыл глаза. В голове крутились обрывки сна — Хенджин на крыльце с кружкой, яичница с помидорами, озеро, объятия, слова. «Я люблю тебя». — Идиот, — прошептал Чонин. — Ты идиот. Это просто сон. Он тебя трахает как шлюху, шантажирует, унижает. А ты размечтался. Но легче не стало. Наоборот — внутри разверзлась такая пустота, что хоть вой. Хуже, чем обычно. Потому что обычно пустота была привычной, родной. А сейчас в эту пустоту налили чего-то теплого, а потом вылили. И осталась только мокрая, липкая тоска. Чонин пролежал так до вечера. Вставал только в туалет и налить воды. Телефон молчал — заказов не было, Хенджин не звонил. Тишина. К вечеру он понял, что сходит с ума. Мысли крутились по кругу: сон, Хенджин, сон, Хенджин. Он пытался вспомнить лицо того, другого альфы — доброго, любящего. И с ужасом понимал, что это лицо ничем не отличается от лица настоящего Хенджина. То же самое. Просто выражение другое. В девять вечера он не выдержал. Набрал номер Хенджина. — Чего? — голос у того был уставший, раздраженный. — Ничего, — сказал Чонин. — Проверить, доехал. Хенджин помолчал. Потом усмехнулся. — Доехал. Скучаешь, что ли? — Нет. — Ага, конечно. Ладно, бывай. Я позвоню. И отбой. Чонин посмотрел на телефон. Экран погас. В комнате стало темно. Он сидел на кровати и сжимал трубку в руке. В груди ныло. Хотелось обратно в сон. В тот лес, в тот дом, к тому Хенджину. Хотелось так сильно, что зубы сводило. — Что со мной? — спросил он у темноты. Темнота не ответила. Он встал, прошел на кухню, достал из холодильника бутылку водки. Купил когда-то для гостей, но гости не ходили. Никто не ходил. Только он сам. Налил полстакана, выпил залпом. Водка обожгла горло, потекла внутрь горячей волной. Он закусил огурцом из банки, поморщился. Налил еще. Пил и думал. Думал о том, что, наверное, это и есть та самая любовь, о которой пишут в книжках и снимают дурацкие фильмы. Когда не можешь без человека, даже если этот человек — мусор, шантажист и насильник. Когда готова терпеть все, лишь бы он был рядом. Когда снится лес и дом и яичница с помидорами. — Бред, — сказал Чонин вслух. — Полный бред. Он допил бутылку и отрубился прямо на кухне, уронив голову на стол. На следующий день он убивал. Заказ пришел утром — мелкий барыга, торговал дурью в спальном районе. Чонин взял нож, сел в автобус, поехал. Все как обычно. Барыга оказался молодым пацаном, лет двадцати, с татуировками на пальцах и тупым взглядом. Чонин подошел к нему во дворах, спросил, где здесь толкают. Пацан начал втирать про качественный товар, а Чонин уже доставал нож. Удар под ребра, в печень. Пацан охнул, согнулся, попытался закричать, но Чонин зажал ему рот ладонью и добил вторым ударом — в сердце. Крови было много, она залила асфальт, потекла в сточную канаву. Чонин вытер нож о куртку убитого, спрятал, пошел прочь. На лавочке сидели бабки, обсуждали свои дела. Они даже не обернулись. В автобусе он смотрел в окно и думал о том, что внутри — пусто. Совсем. Никаких чувств. Ни радости от работы, ни страха, ни даже того липкого ужаса, который бывал в первые годы. Просто пустота. Как в космосе. Дома он разделся, сложил вещи в стирку, помыл нож, встал под душ. Вода стекала по телу, унося в слив остатки чужой крови. Чонин смотрел на свои руки — чистые, без единого пятнышка. Идеальные руки. Руки убийцы. Из душа он вышел под звон телефона. Хенджин. — Привет, — голос у альфы был веселый, пьяный. — Как ты там? — Нормально. — Убил кого? — Убил. — Молодец. А я тут с ментами местными бухаю. Тоска зеленая. Чонин молчал, слушая, как на фоне орет музыка и гогочут мужики. — Скучаешь? — спросил Хенджин. — Нет, — соврал Чонин. — Врешь, — усмехнулся тот. — По голосу слышу. Ладно, я завтра приеду. Буду поздно. Ты приходи. — Приду. — Целую, — и отбой. Чонин посмотрел на телефон. «Целую». Хенджин никогда так не говорил. Ни разу. Он прошел в комнату, лег на кровать. Перед глазами стоял пацан с татуировками. Как он дернулся в последний раз. Как кровь хлынула на асфальт. А сверху накладывался другой образ — лес, озеро, дом. Чонин закрыл глаза и провалился в сон. И снова был лес. Тот же дом, то же крыльцо, то же солнце. Только живот стал еще больше. Чонин с трудом встал со скамейки, пошел в дом. Хенджин сидел на кухне, читал газету. Увидел его, улыбнулся. — Проснулась? — Я не девочка, — привычно ответил Чонин. — Знаю. — Хенджин встал, подошел, обнял, погладил по животу. — Как спалось? — Нормально. Он пинался. — Кто — он? — усмехнулся альфа. — Может, она? — Не знаю. — Скоро узнаем. Садись завтракать. На столе стояла яичница с помидорами. Чонин сел, взял вилку. Хенджин налил ему кофе — с молоком, сладкий. — Сегодня в город поедем? — спросил Чонин. — Зачем? — Вещи купить. Ребенку. Хенджин кивнул. — Да, надо. Коляску там, пеленки. Я ничего в этом не понимаю. — Я тоже. Они засмеялись. Легко, свободно, как смеются люди, которым нечего бояться. — Разберемся, — сказал Хенджин. — Вместе разберемся. Чонин смотрел на него и чувствовал, как внутри разливается тепло. То самое, которое он не чувствовал никогда в жизни. Которое бывает только у нормальных людей. У тех, кто не убивает за деньги. У тех, у кого есть семья, дом, будущее. — Я люблю тебя, — сказал он. Хенджин посмотрел на него, протянул руку через стол, сжал его пальцы. — И я тебя. Очень. Чонин улыбнулся. Настоящей улыбкой, не той фальшивой, которую иногда приходилось изображать перед заказчиками. Улыбкой счастливого человека. — Поехали, — сказал он. — Прямо сейчас. В город. — Давай доедим только. — Хорошо. Они доели, помыли посуду, оделись. Хенджин завел старую машину, стоявшую у дома. Чонин сел рядом, положил руку на живот. Машина тронулась, покатила по лесной дороге. — Музыку включи? — спросил Хенджин. — Включи. Заиграло что-то старое, из девяностых. Чонин не знал названия, но мелодия была красивая, грустная. Он смотрел в окно на мелькающие сосны и чувствовал, как внутри растет счастье. Огромное, как этот лес. Глубокое, как озеро. — Останови, — попросил он. Хенджин затормозил. — Что? — Выйти хочу. Они вышли. Вокруг был лес, тишина, только птицы пели. Чонин отошел немного в сторону, остановился, закрыл глаза. Вдыхал запах хвои, слушал ветер. — Хорошо здесь, — сказал подошедший Хенджин. — Да. — Ты чего? — Ничего. — Чонин открыл глаза, посмотрел на него. — Просто хочу запомнить. — Зачем запоминать? Мы еще много раз приедем. — Знаю. Но этот момент хочу запомнить. Хенджин обнял его сзади, положил руки на живот. Чонин чувствовал его тепло, его дыхание, его запах. И внутри было так спокойно, так хорошо, так правильно. — Я никуда тебя не отпущу, — сказал Хенджин. — Никогда. — Я знаю. — Ты мой. — Твой. Они стояли обнявшись посреди леса, и Чонин думал о том, что это, наверное, и есть рай. Не тот, о котором рассказывают попы, а этот — здесь, на земле, с этим человеком, с этим ребенком внутри. А потом он проснулся. В комнате было темно. За окном шумел дождь. Чонин лежал на кровати и смотрел в потолок. Щеки были мокрые. Он плакал. Впервые за много лет. Плакал беззвучно, лежа в своей стерильно чистой квартире, в полном одиночестве. Слезы текли по вискам, затекали в уши, капали на подушку. Он не вытирал их. Просто лежал и давал им течь. Перед глазами стоял лес, машина, объятия. И слова: «Я никуда тебя не отпущу». — Идиот, — шептал Чонин сквозь слезы. — Ты идиот. Это сон. Просто сон. Но сердце не слушалось. Оно ныло и болело, требуя того, чего не могло быть. Требуя любви. Требуя семьи. Требуя жизни, в которой не нужно убивать. Чонин не знал, сколько пролежал так. Может, час. Может, два. В какой-то момент слезы кончились, осталась только сухая, выжженная пустота. Он встал, прошел на кухню, выпил воды. Посмотрел на часы — половина пятого утра. Хенджин должен приехать сегодня. Поздно вечером. Надо было чем-то занять день, чтобы не сойти с ума. Он достал телефон, пролистал заказы. Ничего срочного. Можно было бы взять что-то на сегодня, но не хотелось. Совсем не хотелось убивать. Чонин сел за стол, уронил голову на руки. Мысли путались, прыгали с одного на другое. Сон, лес, озеро, дом, Хенджин. Настоящий Хенджин, который шантажирует и трахает. Тот, другой, который любит. Два разных человека в одном теле. — Что ты со мной делаешь? — прошептал Чонин. — Чего тебе от меня надо? Ответа не было. Только дождь стучал по стеклу. Он просидел так до утра. Когда за окном посветлело, Чонин встал, сходил в душ, оделся. Решение пришло само собой — он поедет к Хенджину. Не дожидаясь вечера. Прямо сейчас. В области, конечно, но это не проблема. Час на электричке, потом на такси. Хенджин скидывал геолокацию вчера, когда бухой звонил. Чонин открыл чат, нашел координаты. Городок какой-то захудалый, километров сто от Москвы. Он вышел из дома в семь утра. Дождь кончился, но небо было серым, тяжелым. В электричке Чонин сидел у окна, смотрел, как проплывают мимо платформы, деревни, леса. Настоящие леса, не те, из сна. В этом лесу не было дома. Не было озера. Не было счастья. Он вышел на какой-то станции, взял такси. Водила попался болтливый, всю дорогу травил байки про жизнь. Чонин молчал, смотрел в окно. За окном тянулись унылые пейзажи — серые дома, серые заборы, серые люди. Хенджин нашелся в местном отделении полиции. Чонин позвонил ему, сказал, что приехал. Альфа вышел через пять минут — злой, помятый, с похмелья. — Ты охренел? — спросил он вместо приветствия. — Я же сказал — вечером. — Я знаю, — ответил Чонин. — Просто... захотел приехать. Хенджин посмотрел на него долго, внимательно. Потом вздохнул, махнул рукой. — Пошли. Только тихо. Я тут типа на задании. Они прошли внутрь, поднялись на второй этаж. Хенджин завел его в какую-то подсобку, заваленную бумагами и старыми папками. — Сиди тут, — сказал он. — Я до вечера освобожусь. Водка есть, закуска вон там. Жди. Чонин кивнул. Хенджин ушел, хлопнув дверью. Остаток дня Чонин просидел в этой подсобке. Пил водку, закусывал плавленым сыром, смотрел в окно на серый городок. Думал о том, зачем приехал. Ответа не было. Просто не мог больше сидеть один в своей стерильной квартире. Не мог смотреть на потолок и вспоминать сон. Хенджин пришел в десятом часу. Пьяный, злой, уставший. — Поехали, — бросил он. Они сели в какую-то служебную машину, поехали в гостиницу. Номер был дешевый, с ободранными обоями и пятнами на простынях. Хенджин рухнул на кровать, закурил. — Раздевайся, — сказал он. Чонин разделся. Лег рядом. Хенджин даже не притронулся к нему. Просто курил и смотрел в потолок. — Ты чего приперся? — спросил он наконец. — Не знаю, — честно ответил Чонин. — Домой захотел? — усмехнулся Хенджин. — К папочке? — Типа того. Хенджин повернул голову, посмотрел на него. Взгляд тяжелый, пьяный, но в нем мелькнуло что-то... Чонин не успел понять. — Дурак ты, — сказал Хенджин. — Маленький дурак. Он затушил сигарету об пол, повернулся к Чонину, притянул к себе. Обнял, прижал к груди. Чонин замер, не веря. Хенджин никогда так не делал. — Спи, — сказал альфа. — Завтра поговорим. Чонин лежал в его объятиях и чувствовал, как внутри что-то тает. Лед, который он носил в себе годами, вдруг начал плавиться от этого простого жеста. От тепла чужого тела. От запаха пота, табака и перегара, который вдруг показался родным. — Хенджин, — позвал он тихо. — М? — Ты... ты меня когда-нибудь отпустишь? Хенджин молчал долго. Так долго, что Чонин решил — не ответит. А потом сказал: — Нет. Чонин закрыл глаза. Внутри было странно — больно и сладко одновременно. Как будто его ударили и поцеловали в одно и то же место. — Я не хочу, чтобы ты меня отпускал, — прошептал он. — Я хочу... чтобы ты был другим. — Каким? — Таким, как во сне. — В каком сне? — не понял Хенджин. Чонин не ответил. Только прижался крепче к его груди