Часть 11: За час до рассвета

      День, проведённый в лазарете, тянулся медленно, словно вязкий мёд, стекающий с ложки. Кэллиан чувствовал себя пойманным в клетку — белоснежные стены давили, запах целебных трав, поначалу казавшийся успокаивающим, теперь вызывал лёгкое головокружение. Он лежал, уставившись в потолок, и ворочал в голове одни и те же мысли, словно перекатывал камни, не в силах найти им места.       Первым к нему заглянул Уизгис.       Маленький лепрекон ворвался в лазарет с такой стремительностью, что чуть не сбил с ног мадам Офелию, которая как раз проверяла показатели Кэллиана. В руках он сжимал огромный букет цветов ярких всевозможных оттенков — и где он только смог найти такие поздней осенью?       — Кэллиан! — воскликнул он, вспрыгивая на стул рядом с кроватью и ставя букет на тумбочку. — Я так волновался! Когда я увидел вас без сознания на руках у Палладиума, у меня сердце ушло в пятки! Ну как вы? Как вы себя чувствуете? Не болит ничего? Может, вам принести печенья? У меня есть домашнее, мама испекла!       Кэллиан, привыкший к его неуёмной энергии, позволил себе слабую улыбку.       — Всё в порядке, Уизгис. Спасибо за беспокойство.       — Беспокойство? Да я места себе не находил! — лепрекон всплеснул руками, и его колокольчики, нашитые на одежду, мелодично звякнули. — Такое ужасное происшествие! Вы представляете, я слышал, что комната симуляции полностью разрушена! А Блум? С ней всё хорошо? А Палладиум? Он был так бледен, когда выносил вас...       Кэллиан слушал его тараторящий голос, и это действовало на него почти успокаивающе. Уизгис был одним из немногих, кто никогда не боялся его тьмы, кто видел в нём просто человека — пусть и странного, пусть и мрачного, но человека. И эта простая, незамысловатая забота грела где-то в глубине груди, разливаясь приятным щемящим теплом.       — Палладиум в порядке, — ответил Кэллиан, когда лепрекон наконец перевёл дух. — А Блум уже выписали.       — Дракону Слава! — Уизгис картинно выдохнул и прижал руки к груди. — А я уж думал, что наша школа проклята! Сначала лаборатория сгорела, теперь комната симуляции... Гризельда, конечно, скажет, что это всё из-за вашей тёмной магии, но я-то знаю, что это не так!       Кэллиан усмехнулся — уголками губ, горько и безрадостно.       — На этот раз она будет почти права. Дело действительно в тёмной магии. Но к этому приложили руки ведьмы.       Уизгис ахнул, прижимая руки к щекам, и принялся возмущаться с такой горячностью, что его колокольчики заливались мелодичной трелью. Кэллиан почти не слушал — его мысли снова унеслись к той сцене в симуляции, к тому, как Блум, охваченная огнём, стояла в центре разверзшейся бездны, и от неё исходила такая мощь, что даже он, привыкший к сильной магии, почувствовал себя песчинкой перед ураганом.       Откуда в землянке столько силы?       Вопрос сверлил его сознание, не давая покоя. Он знал о магии Земли — или, точнее, о её отсутствии. Мир, который когда-то был полон чудес, давно утратил связь с волшебством. И вдруг — Блум. Фея, чья сила, казалось, не имела границ. Это не укладывалось ни в одну известную ему теорию.       

***

      Следующей пришла Селеста.       Она вошла бесшумно, мягко ступая по кафельному полу, и в руках у неё была небольшая корзинка, накрытая полотенцем. От неё исходил тёплый, уютный аромат свежей выпечки — такой домашний, такой несочетаемый с больничной стерильностью.       — Кэллиан, — произнесла она с искренним, неподдельным теплом в голосе. — Принесла вам пирожки. С яблоками. Говорят, они поднимают настроение лучше любых зелий.       Кэллиан приподнял бровь, глядя, как она ставит корзинку на тумбочку рядом с букетом Уизгиса, который уже начал благоухать на всю палату. От её присутствия веяло чем-то успокаивающим, как от звёздного неба в ясную ночь.       — Вы не обязаны были беспокоиться, — сказал он, и в этом привычно-спокойном тоне вдруг мелькнуло нечто, похожее на нежность.       — Беспокоиться? — Селеста улыбнулась, и в её глазах, таких же тёплых, как её голос, мелькнули озорные искры. — Кэллиан, мы коллеги. И, надеюсь, друзья. А друзья заботятся друг о друге. Даже если один из них — самый мрачный и загадочный маг во всём Магиксе.       Она уселась на стул рядом с кроватью, сложив на коленях руки и чуть наклонив голову. От её позы веяло чем-то настолько располагающим, домашним, что Кэллиан позволил себе окончательно расслабиться. С этой феей не нужно было играть роль, не нужно было надевать маску. Она принимала его таким, какой он есть, — странным, тёмным, не всегда понятным.       Селеста, словно пытаясь отвлечь, рассказала о предстоящем астрономическом явлении — редком параде планет, который должен был случиться через несколько недель. Её тихий и задумчивый голос лился как мелодия, и Кэллиан слушал, ощущая, как уходит напряжение, уступая место чему-то светлому и спокойному.       — Знаете, — сказала она под конец, поднимаясь, — иногда смотреть на звёзды — лучший способ понять, что все наши проблемы — лишь песчинки в бесконечности. — Она мягко улыбнулась. — Поправляйтесь, Кэллиан. И помните: даже самая тёмная ночь заканчивается рассветом.       Она ушла так же бесшумно, как и появилась, оставив после себя приятный яблочный аромат и ощущение того, что мир не так уж и жесток.

***

      Фарагонда пришла под вечер.       Директриса вошла с той особенной грацией, которая была присуща только ей, и остановилась у кровати Кэллиана, глядя на него поверх очков с нечитаемым выражением. В её руках была небольшая книга — старый, потрёпанный фолиант, который она вручила мужчине.       — Это «Трактат о стабилизации тёмно-магических полей» Фабиана Предэтчи, — сказала она с лёгкой, едва уловимой усмешкой. — Чтобы было чем заняться, пока вы лежите. Не всё же в потолок смотреть.       Кэллиан принял книгу; стоило его пальцам коснуться переплёта, как по руке пробежала лёгкая, знакомая дрожь — отклик его собственной тьмы на древнюю силу, заключённую в страницах. Это был редкий экземпляр — он знал эту работу, но никогда не держал её в руках.       — Спасибо… — в этом коротком слове слышалось больше благодарности, чем он мог выразить.       Фарагонда присела на край стула, и её взгляд стал серьёзным.       — Кэллиан, я хочу поговорить с вами о том, что произошло. — Она выдержала паузу, а затем заговорила тише, словно делясь тайной, не предназначенной для чужих ушей. — Трикс перешли все границы. Это уже не просто школьные шалости. Это настоящий саботаж, — добавила она в подтверждение собственных мыслей мужчины, — И я собираюсь потребовать от Гриффин их исключения.       Кэллиан почувствовал, как в груди закипает злость — глухая, пульсирующая.       — Я уже писал ей. Она ответила, что они — самые талантливые ученицы и что наказание в виде мытья туалетов — достаточная мера.       Фарагонда тяжко вздохнула — с той усталостью, которую она, казалось, почти никогда показывала.       — Я знаю. Гриффин всегда была слишком снисходительна к своим любимицам. Но на этот раз я не отступлю. Если она не примет меры, я обращусь в Совет Магикса.       Кэллиан кивнул, но его мысли уже были заняты другим. Он помолчал, собираясь с духом, а затем произнёс:       — Мисс Фарагонда... Есть ещё кое-что, что меня беспокоит. Блум.       Директриса чуть заметно напряглась — настолько неуловимо, что это мог бы заметить только тот, кто давно привык читать людей.       — Что именно?       — Её сила. — Кэллиан посмотрел ей прямо в глаза. — Вы видели, что произошло в симуляции. Она не просто фея. Та мощь, которая вырвалась из неё... Она слишком велика для землянки.       Фарагонда молчала несколько мгновений. Её лицо оставалось непроницаемым, но Кэллиан заметил, как чуть сжались её пальцы, лежащие на коленях.       — Блум — особенная, — наконец произнесла она ровно, с нотками некой настороженности в голосе. — Я знаю это. Однако некоторые тайны должны вызреть, как плоды, прежде чем их сорвут.       — Что за нелепые философские размышления? — тёмный маг не скрывал своего раздражения, прожигая взглядом директрису. — Она не знает, кто она. Она мучается, ищет ответы. И если вы что-то знаете...       — Кэллиан, — перебила его Фарагонда, и в её голосе появились стальные нотки. — Есть вещи, которые я не могу вам рассказать. Не потому, что не доверяю, а потому что некоторые истины должны быть открыты только теми, кого они касаются. Блум должна пройти свой путь.       Она поднялась — и этим жестом дала понять, что разговор окончен.       — Поймите меня правильно, — добавила она мягче. — Я ценю вашу заботу о ней. Но позвольте ей самой найти ответы. Когда придёт время — она узнает всё.       Кэллиан проводил её взглядом, чувствуя, как в груди разрастается холодная, грызущая ярость. Фарагонда что-то знала. Знала точно. Но почему она скрывала это от Блум? От него? Что за тайна была настолько важной, что даже он, её доверенный профессор, не мог к ней прикоснуться?       Он откинулся на подушку, глядя в потолок. Вопросы множились, переплетались, уходили в бесконечность, и он не знал, где найти на них ответы.

***

      На следующий день Кэллиан настоял на выписке.       Мадам Офелия долго ворчала, перечисляя все возможные последствия раннего возвращения к обязанностям, но тёмный маг был непреклонен. Он не мог больше лежать в этой белоснежной клетке, где каждая минута бездействия казалась ему предательством и издёвкой.       Когда он вышел из лазарета и направился к комнате симуляции, его поступь отдавалась напряжением и решительностью. Воздух в коридорах, казалось, сгустился и потяжелел, предчувствуя его гнев.       То, что он увидел, превзошло все ожидания.       Комната управления была разрушена: современная и блестящая панель превратилась в груду оплавившегося металла и обугленных пластин. Экраны, которые когда-то отображали целые миры, теперь зияли чёрными провалами, похожими на пустые глазницы. Повсюду лежали обломки — острые, покрытые сажей, пахнущие гарью.       Кэллиан прошёл дальше, в саму комнату симуляции.       Здесь было ещё хуже. Жёлто-оранжевые стены покрылись трещинами, сквозь которые проступал обугленный металл. Пол был усыпан пеплом и обломками. Перила на помосте оплавились и погнулись. В воздухе всё ещё витал запах гари, въевшийся в каждую прореху, каждый излом.       Ярость поднялась в нём, как чёрная волна.       Она была древней, всепоглощающей, требовавшей немедленного выхода. Тени вокруг мужчины зашевелились, потянулись к нему, обвивая его плечи, шею, руки. Его карие глаза начали наливаться алым; царящая в груди усталость сменилась беспощадным, клокочущим гневом.       Как они посмели!? Как посмели разрушить то, куда Палладиум вложил столько души? Как посмели вновь переступить черту...?       Тени становились плотнее, темнее, и Кэллиан чувствовал, как они тянут его вниз, в ту самую бездну, из которой он когда-то выбрался. Ещё мгновение — и он сорвётся, выплеснет всю эту ярость, и тогда...       — Кэллиан.       Голос Палладиума пробился сквозь пелену тьмы, как луч света сквозь грозовые тучи, как первая нота в абсолютной тишине. Он был негромким, размеренным, но в нём звучала такая твёрдая уверенность, что тени вокруг Кэллиана на мгновение замерли.       Эльф стоял в проёме, и его лицо, ещё бледное после пережитого, выражало тревогу. Но в глазах — в этих тёплых, ореховых глазах — не было страха. Только желание защитить, уберечь, вернуть его обратно.       — Кэллиан, — повторил он, делая шаг вперёд. — Остановись. Не дай тьме взять верх.       Мужчина смотрел на него, и ярость — жгучая и всепоглощающая — начала отступать. Тени, чувствуя его колебание, зашептали, зашипели, пытаясь вернуть его в своё лоно, подчинить, но Палладиум подошёл ближе и осторожно, почти невесомо, положил руку на его плечо.       — Ты не должен разрушать себя из-за их проступков, — его голос, твёрдый, размеренный, проникал под кожу с той особенной нежностью, заполняя всё существо. — Они не стоят того, чтобы ты терял контроль. Они не стоят ни твоей силы, ни твоего покоя.       Кэллиан смотрел на него, чувствуя, как тепло этой руки разливается по телу, согревая, успокаивая. Тени, не выдержав этого света, начали таять, отступая, сворачиваясь в клубок где-то на задворках сознания.       — Мы решим это, — продолжил Палладиум. — Цивилизованно. Мы пойдём к Гриффин и потребуем справедливости. Но не так. Не так, — он сжал его плечо чуть крепче, — чтобы ты терял себя.       Кэллиан закрыл глаза и глубоко вдохнул. Воздух, пропитанный гарью, обжёг лёгкие, но вместе с этим пришло и успокоение. Он чувствовал руку Палладиума на своём плече, ощущал его присутствие рядом, и это было единственное, что имело значение.       — Ты прав, — сказал он, открывая глаза — багрянец исчез, сменяясь твёрдой, усталой решимостью. Кто знает, когда Фарагонда соизволит действовать. Кэллиану нужно возмездие, справедливость — и, желательно, незамедлительно. — Мы пойдём к ней. Вместе.

***

      Они оказались у дверей Облачной Башни через час.       Небо над замком было чёрным, затянутым тяжёлыми грозовыми тучами, которые, казалось, готовы были вот-вот обрушиться на землю. Ветер завывал, срывая с деревьев последние листья и швыряя их в лица путников. Дождь хлестал по камням, разбиваясь о стены замка, и холодные, колючие капли впивались в кожу, как тысячи крошечных игл.       Кэллиан шёл вперёд, не обращая внимания на непогоду. Он знал эту дорогу, знал каждый камень, каждую трещину в мостовой. Здесь, в этой мрачной, пропитанной тьмой атмосфере, он чувствовал себя почти как дома.       Облачная Башня пропустила мужчину и его сопровождающего без проблем.       Когда он ступил на порог, ему показалось, что стены вздохнули с облегчением. Они узнали его, вспомнили его шаги, его магию, его тьму. И от этого осознания в груди кольнуло что-то странное, почти болезненное. Он был здесь чужим — и в то же время своим.       Палладиум, стоявший рядом, почувствовал это. Он вздрогнул, когда тяжёлые двери закрылись за ними, отрезая от мира снаружи. Внутри царил полумрак, и воздух, казалось, имел вес — он давил на виски, заполнял лёгкие вязкой, неподатливой тяжестью. Мрачные и тёмные коридоры уходили в бесконечность, и эльфу казалось, что они меняются, перестраиваются по своему усмотрению, словно живое существо.       — Здесь... странно, — тихо сказал он с лёгкой дрожью в голосе, то и дело осматриваясь по сторонам, вглядываясь в тёмные углы, где тени, казалось, жили своей жизнью.       Кэллиан обернулся. В полумраке его лицо казалось почти призрачным, но глаза загорелись холодной, непоколебимой уверенностью.       — Держись рядом, — сказал он. — Я знаю дорогу.       И он повёл его по коридорам — уверенно, безошибочно, сквозь лестницы, повороты и бесконечные галереи, знакомые ему, все ещё хранившие отблеск родного холода.       Гриффин ждала их. Она сразу почувствовала, когда в Башню вошли незваные гости — и от того, что замок пустил их так просто, из-за того, что он до сих пор считал Кэллиана своим, внутри всё задрожало от подступившей злости.       Директриса сидела в своём кабинете, и когда тёмный маг вошёл без стука, её непроницаемое лицо исказилось, а в глазах сверкнул холодный гнев. Она не поднялась, не сделала ни одного движения, но напряжение, повисшее в воздухе, резануло по коже, заставляя Палладиума вздрогнуть и сжаться.       — Кэллиан... — произнесла она металлически. — С каких пор ты позволяешь себе врываться ко мне в кабинет без стука? Это не твоя школа, чтобы вести себя столь бесцеремонно.       Её взгляд скользнул за его спину, остановился на Палладиуме, и её губы изогнулись в насмешливой, почти презрительной усмешке.       — Да ещё и приводить сюда невесть кого... — добавила она с нескрываемым ядом, пропитавшим каждое слово.       — Палладиум — это не «невесть кто», — перебил её Кэллиан, и в его голосе зазвенела такая сталь, что Гриффин на мгновение опешила. Он шагнул вперёд, и тьма вокруг него сгустилась, готовая вырваться наружу, напасть. — Это мой... Это тот, кого я считаю своим. А теперь, Гриффин, у нас есть серьёзный разговор. О ваших любимых ученицах. О Трикс. Вы знаете, что они совершили?       Гриффин откинулась на спинку директорского кресла, и на её губах заиграла скептическая, почти снисходительная усмешка.       — Очередная драка? Или, может быть, мелкие пакости? Что на этот раз натворили мои неугомонные ученицы?       — О, это уже выходит далеко за рамки мелких пакостей, — произнёс Кэллиан под натиском глухой ярости, зло сверкнув глазами. Он бросил короткий взгляд на эльфа. — Палладиум, прошу, расскажи мисс Гриффин.       Тот шагнул вперёд. Его голос зазвучал твёрдо, сдержанно, и в каждой интонации чувствовалось неприкрытое раздражение.       — Они вмешались в экзамен, который проводился в комнате симуляции. Моя ученица, мисс Блум, находилась внутри, когда ведьмы взломали систему. Они не просто нарушили ход зачёта — они уничтожили оборудование. Комната симуляции и комната управления разрушены полностью. Восстановление займёт месяцы, если не больше.       Эльф сделал паузу, и в его глазах мелькнула тень боли, которую он не смог скрыть.       — Мисс Блум оказалась заперта в симуляции. На неё напали. Если бы не вмешательство профессора Кэллиана, последствия могли быть катастрофическими.       Палладиум хотел добавить о том, что Кэллиан сам пострадал — что он провёл больше суток без сознания, что его тело до сих пор покрыто синяками, которые скрывает одежда, что он едва не погиб, пытаясь спасти девушку. Но тёмный маг, почувствовав его намерение, едва заметно покачал головой. Короткий, почти неуловимый жест, но эльф понял его мгновенно. Кэллиан не хотел показывать свою слабость — особенно перед той, кто когда-то была его наставницей.       Палладиум сжал зубы, но послушался. Он ненавидел это решение, ненавидел, что Кэллиан снова пытался казаться непробиваемым, когда внутри, он знал, всё ещё болит. Но он не стал спорить. Не здесь. Не сейчас.       — Также мисс Блум пострадала, — добавил он с такой горечью, что она, казалось, осела на языке. — Ей потребовалась медицинская помощь.       Он говорил о Блум, но мысли, вопреки его воле, утекали к Кэллиану. Снова и снова Палладиум возвращался к тому мгновению, когда он нашёл его среди обломков — бессознательного, мёртвенно-бледного, с едва уловимым, почти неощутимым дыханием. Этот образ въелся в подкорку, оседая где-то под рёбрами липкой, тягучей тревогой, которая не отпускала до сих пор.       По мере того как эльф говорил, лицо Гриффин менялось. Сначала оно просто посерьёзнело, потеряв тень насмешки. Затем начало сереть, словно краска отливала от него волнами, уступая место бледности. А потом — когда Палладиум закончил — оно налилось таким гневом, что, казалось, ведьма вот-вот взорвётся.       Её руки, сжатые в кулаки, дрожали. На скулах заходили желваки, и Кэллиан, наблюдавший за ней, видел, как она пытается справиться с бурей, что свирепствовала внутри.       Она не успела ответить.       Дверь кабинета распахнулась, и в проёме, залитая тусклым светом коридора, застыла Фарагонда.       Все трое замерли в изумлении. Кэллиан не ожидал её появления здесь, в стенах Облачной Башни, по крайней мере, уж точно не в этот момент. Палладиум, стоявший рядом, тоже явно был ошеломлён. Даже Гриффин, привыкшая контролировать каждую ситуацию, на мгновение потеряла дар речи.       — Профессора абсолютно правы, — голос женщины, непривычно глубокий и властный, разнёсся по кабинету. — В этот раз ведьмы превзошли самих себя. Облачная Башня должна обучать своих учениц глубинным аспектам магии, её тёмной стороне — но это не означает, что им позволено калечить других. Настоящая ведьма познаёт магию, её тайны, учится управлять ею так же, как своими эмоциями. И это — основа силы. А не безнаказанное разрушение.       Гриффин вскочила с кресла. Её лицо, и без того яростное, исказилось в гримасе ненависти, а глаза метали холодные молнии.       — С каких это пор фея указывает мне, какой должна быть ведьма? — процедила она сквозь зубы, и каждое слово было пропитано ядом.       Фарагонда не дрогнула. Она встретила её взгляд спокойно, даже мягко, но в этой мягкости чувствовалась такая сталь, какой Кэллиан не видел в ней никогда.       — С тех пор, как мы обе стояли на одной стороне. — Она заговорила тише, почти доверительно, и каждое слово врезалось в тишину, как удар тока по оголённым нервам. — Помнишь, Гриффин? Когда мир качался на грани, и не имело значения, кто ты — ведьма или фея. Важно было лишь то, что мы сражались за одно. За жизнь. За свет. Тогда ты понимала это. Неужели забыла?       Гриффин застыла.       Её лицо, искажённое гневом, вдруг истратило всю свою ярость. Оно стало отстранённым, почти отсутствующим, словно она провалилась в воспоминания, которые берегла в самых дальних уголках души. Кэллиан видел это — видел, как её глаза потускнели, как раздражение ушло из её плеч, как она, могущественная директриса Облачной Башни, вдруг стала просто женщиной, которую настигло прошлое — внезапно, беспощадно.       И он понял. Между этими двумя было нечто большее, чем просто соперничество двух школ. Их связывала история — общая, выстраданная, та, которую не вычеркнуть из памяти. Он чувствовал это в том, как Фарагонда смотрела на неё, в том, как Гриффин не могла выдержать этого взгляда. Они прошли через что-то вместе. И это что-то до сих пор отзывалось в них обеих.       Фарагонда шагнула ближе; её тон стал мягче, но не утратил своей прежней силы.       — К тому же, — добавила она, и в её глазах мелькнула искра, — негоже так относиться к своему бывшему профессору. Кэллиан многому их научил. А они своими действиями довели его до больничной койки.       Кэллиан поперхнулся воздухом, ставшим поперёк горла.       Он не ожидал этого. Он надеялся, что Фарагонда не будет упоминать о его состоянии, что она позволит ему сохранить хотя бы видимость неуязвимости перед Гриффин. Но директриса смотрела на него с той особенной, всезнающей улыбкой, которая говорила: «Я знаю, что ты чувствуешь. И я делаю это ради тебя».       — Кэллиан, — произнесла она со строгими, почти материнские нотками, — сейчас не время геройствовать. Чтобы мисс Гриффин осознала всю серьёзность ситуации, нужно рассказать все факты. Без утайки.       Палладиум, стоявший рядом, почувствовал, как в груди разливается тепло вперемешку с облегчением. Наконец кто-то сказал это вслух. Наконец Кэллиану не дали спрятаться за своей маской — хотя бы на этот раз. Эльф был благодарен Фарагонде за то, что она выразила его собственные мысли, те, что он не смог произнести.       Гриффин сидела неподвижно, и её лицо было бледнее мела. Она смотрела куда-то в пустоту, и в этом взгляде было столько горечи, сколько тёмный маг не видел в ней никогда. Он знал, что Трикс были её надеждой. Она вложила в них всё — свои знания, свои ожидания, свою веру в то, что они приведут Облачную Башню к величию.       — Своими действиями эти ведьмы высказывают полное неуважение не только к труду профессора Кэллиана, — продолжила Фарагонда уже более твёрже, — но и к остальным профессорам. И, что самое важное, — к вам, мисс Гриффин. Ко всей Облачной Башне.       Тишина, повисшая в кабинете, была такой глубокой, что, казалось, слышно, как за окнами, вдалеке, капает вода. Гриффин медленно подняла голову. В её глазах, наконец, не было ни гнева, ни высокомерия. Только усталость и горькое разочарование.       — Я поняла вас, — вымолвила она глухо, почти безжизненно. — Трикс будут исключены. Немедленно.       Она произнесла это так, словно выдыхала свою последнюю надежду. Кэллиан видел, что ей тяжело — тяжело признать поражение, тяжело расстаться с теми, кого она считала своим будущим. Но он также видел, что она понимает: дальше так продолжаться не может. Трикс перешли черту, которую нельзя было пересекать.       Кэллиан кивнул. Впервые за долгие дни тяжкая ноша, лежавшая на его плечах и давившая подобно могильному камню, начала ослабевать. Эти ведьмы наконец получат по заслугам. Больше они не побеспокоят никого — ни фей, ни профессоров, ни Палладиума, ни его.       Он развернулся и, не говоря ни слова, направился к выходу. Эльф последовал за ним, и Фарагонда, бросив на Гриффин последний, долгий многозначительный взгляд, тоже вышла.       Дверь за ними закрылась с тихим, почти неслышным стуком.       Гриффин осталась одна.       Она сидела в своём кресле, глядя в пустоту перед собой, и в голове её, как эхо, звучал один и тот же вопрос: когда же они свернули не туда? Когда Трикс — её надежда, её гордость, её будущее — стали теми, кто разрушает вместо того, чтобы созидать? Где была та грань, которую они переступили, и почему она, опытная и проницательная, не заметила этого вовремя?       Она закрыла глаза, и тьма кабинета обняла её своими бархатными, успокаивающими объятиями. Впервые за долгие годы Гриффин чувствовала себя не директрисой, не наставницей, а просто женщиной, которую предали те, кому она доверяла. И это чувство было горче любого поражения.

***

      По прошествии нескольких суток наконец наступил день отлёта. Кэллиан и Палладиум, укутавшись в утеплённые пальто, отправились в космопорт, а оттуда — уже на Атриэль. Сидя в космическом корабле, оба смотрели в бескрайнюю чёрную бездну за иллюминатором, периодически кидая друг на друга долгие, многозначительные взгляды. Мысли обоих были наполнены размышлениями о будущем, смешанными с тревогой, волнением и нотками предвкушения.       Палладиум рассказал о предстоящем событии. Бал в эльфийском королевстве был приурочен к древнему празднику — Танцу Золотого Листа, или Серлиэн Лоссэ на древнем языке Атриэля. Этот праздник знаменовал собой момент, когда осень достигает своего пика — когда листва наливается золотом, багрянцем и медью, словно сама природа готовится к долгому зимнему сну, вспыхивая в последний раз ярким, прощальным пламенем.       Говорили, что в эту ночь тонкая грань между мирами истончается, и духи предков, хранители лесов и древних родов, спускаются на землю, чтобы благословить тех, кто чтит традиции и глубокую связь с природой. Поэтому бал в королевском дворце был не просто светским мероприятием — это был ритуал, чтобы выразить дань уважения Матери-Природе. Танец, в который вплетались древние мелодии, которые, по преданиям, способны пробудить или усилить магию, сокрытую в крови каждого эльфа.       Золотые и оранжевые одежды, украшенные листьями и природными узорами, отражали уходящую красоту осени, а свет тысяч свечей, парящих под сводами зала, создавал иллюзию, что сами звёзды спустились на землю, чтобы станцевать вместе с ними.       Считалось, что в эту ночь важно быть искренним, потому что ложь и притворство привлекают тени и разрушают магию праздника. Поэтому именно на Серлиэн Лоссэ многие эльфы решались на важные признания, открывали тайны или объявляли о помолвках — как дань уважения древним силам, которые слышат их слова и, возможно, благословляют их путь.       Поэтому Палладиум выбрал именно этот день, чтобы признаться. Он верил, что Природа выразит им с Кэллианом своё благословение — даже если вся аристократия выступит против. А ещё он придумал и подобрал особые слова, которые, по его мнению, должны дойти до сердца каждого эльфа и откликнуться в них, осесть в сознании и душе.       

***

      Столица Атриэля, Сильмариэн, встретила их ласковым, золотистым светом осеннего солнца, которое, казалось, специально задержалось на несколько часов, чтобы одарить этот день теплом, столь необходимым им обоим.       Кэллиан ступил на мостовую аристократического квартала Элендиль, и клокочущая в его груди усталость на мгновение вытеснилась странным, почти забытым чувством покоя. Но тёмный маг знал, что это ненадолго; бал, назначенный уже на завтрашний вечер, перевернёт всё вверх дном.       Поместье Сильванор, увитое плющом и диким виноградом, с журчащим фонтаном в виде эльфийской девы, встречало их знакомым уютом, и от этого зрелища у тёмного мага на миг защемило в груди.       Он снова был здесь. Снова возвращался в этот дом, который когда-то казался ему чужим, холодным, полным насмешек и презрения. А теперь... теперь он гадал, сможет ли он когда-нибудь почувствовать себя здесь своим — особенно после завтрашнего дня. Или после королевского бала двери поместья Сильванор станут для него закрыты навсегда? Оставалось лишь только гадать.       Элайна встретила их на пороге — в струящемся платье цвета утреннего неба, с сияющей, искренней улыбкой, которая не оставляла сомнений: она действительно рада их видеть.       — Кэллиан! — воскликнула она, заключая его в объятия с такой теплотой, что тот на мгновение застыл, растерявшись. — Как я рада вас видеть! Вы так хорошо выглядите, хотя, говорят, вы пережили ужасное происшествие. Надеюсь, вы уже поправились?       — Всё в порядке, леди Элайна, — ответил Кэллиан привычно ровным тоном, в котором тем не менее угадывались нотки искренней благодарности. — Спасибо за беспокойство.       — Ну что вы, что вы! — она взяла его под руку и повела в дом; и в этом жесте, таком естественном, было столько материнской заботы, что тёмный маг на миг смутился, оторопел. — Вы теперь как член семьи, Кэллиан. Не забывайте об этом.       Мужчина хмыкнул про себя, не сдержав ядовитой полуулыбки.       Надолго ли?       Она щебетала без умолку, рассказывая о последних новостях, о саде, который готовился к зиме, о том, как Эариэль наконец взялась за учёбу с новой силой. Кэллиан слушал вполуха, кивал в нужных местах, но краем глаза наблюдал за Палладиумом. Эльф шёл чуть позади, и весь его вид, то, как он смотрел на мать, был наполнен такой гнетущей смесью болезненности и любви, что у тёмного мага сжималось сердце.       Ужин прошёл в тёплой, почти домашней, уютной атмосфере. Иридиан, вопреки обыкновению, был разговорчив — он обсуждал с Кэллианом последние новости в мире искусства, хвастался новым приобретением для коллекции. Эариэль, сияя, рассказывала о своих планах на будущее, делилась успехами в учёбе. И только Палладиум сидел молча, почти не прикасаясь к еде. В его обычно тёплых, наполненных жизнью глазах сейчас застыла какая-то тягостная, отстранённая пустота.       Кэллиан видел это. Он чувствовал это кожей, каждой клеточкой своего тела, но ничего не смог с этим поделать, хотя внутри всё тянуло, взывало к тому, чтобы хоть как-то поддержать эльфа.       После ужина, когда члены семейства Сильванор разошлись по своим комнатам, Кэллиан хотел поговорить с Палладиумом, но тот лишь покачал головой и прошептал:       — Потом. Завтра.       И в этом «завтра» слышалось столько обречённости, столько невысказанных чувств, что Кэллиан внутри весь съёжился, сжался. Но он не стал настаивать. Он знал: когда Палладиум будет готов, он начнёт разговор сам.       

***

      Ночь опустилась на Сильмариэн, укрывая город бархатным, звёздным покрывалом. Кэллиан не спал. Он лежал в той самой комнате, где останавливался в прошлый раз, и глядел в потолок, прислушиваясь к тишине. Где-то внизу, в гостиной, горел свет, и он знал, что Палладиум тоже не спит.       Он не слышал, как начался разговор. Он просто почувствовал его: напряжение, повисло в воздухе, холодное и колючее. И движимый инстинктом, который не обманывал его никогда, Кэллиан бесшумно вышел в коридор, направляясь к лестнице.       Голоса доносились из гостиной. Элайна, Иридиан... и Палладиум.       Кэллиан замер за колонной, скрытый тенями; грудь сжали тиски от внезапно нахлынувшего волнения и тревоги.       Он не хотел подслушивать. Но он должен был знать.       — Мы слишком долго ждали, Лади, — голос Элайны звучал мягко, но в нём явно чувствовались металлические нотки, не терпящие возражений. — В прошлый раз ты уехал так внезапно, едва мы заговорили о будущем. Мы надеялись, что ты одумаешься, поймёшь, что есть вещи, которые важнее твоих... личных желаний.       Палладиум молчал. Кэллиан не видел его лица, но благодаря натренированному криминальной жизнью слуху ощущал, как прерывисто дышит эльф; как тяжко вздымается его грудь.       — Мы знаем, что ты всегда был близок с Аурелией, — продолжил Иридиан твёрдо и непреклонно, разрезав своим голосом ночную тишину. — Она лучшая партия для тебя. Мы договорились с семьёй со Миррэль. О помолвке.       Сердце Кэллиана рухнуло куда-то вниз, в ледяную пустоту, в самую мрачную, чёрную бездну. Та самая эльфийка, хорошая знакомая Палладиума, что танцевала с ним на балу и одна-единственная, которую он запомнил.       — Вы даже не спросили меня, — слова Палладиума были тихими, почти безжизненным, и в них слышалась такая боль, что Кэллиана тотчас бросило в холодный пот. — Вы решили всё за меня... Мою жизнь. Моё будущее. Как будто я вещь, которую можно передать из рук в руки!       — Мы не решаем за тебя, — мягко сказала Элайна, но в её тоне явно послышались нотки обиды. — Мы заботимся о тебе. Аурелия — прекрасная девушка. Ты всегда хорошо к ней относился. Мы подумали, что это будет лучшим выбором... для всех.       — Для всех?! — Палладиум издал горький, почти истеричный смешок; глаза на мгновение полыхнули неистовством. — Или лучшим выбором для вас?       — Палладиум! — тон Иридиана стал жёстче, и имя сына прозвучало в его устах как рык. — Не смей так разговаривать с матерью. Мы сделали это ради тебя. Ради рода. Ты должен понимать свою ответственность.       — Я понимаю свою ответственность, — в голосе эльфа звенела сталь. — Я всегда её понимал. Но есть вещи, которые важнее долга. Есть вещи, которые я не могу предать.       Элайна вздохнула — тяжко, устало, и на мгновение будто постарела лет на пятнадцать.       — Сынок, мы не хотим тебя обидеть. Но поверь, Аурелия — лучшее, что могло случиться с тобой. Подумай, вы ведь всегда находили общий язык. И она знает тебя, принимает тебя... Она будет хорошей женой и матерью твоим детям.       Пауза. Плотная тишина, давившая на сознание, и тяжёлый воздух, что сдавливал горло.       — Завтра на балу будет объявлено о вашей помолвке, — властно, беспрекословно заявил глава семейства.       Кэллиан закрыл глаза; гнев пульсировал в жилах, превращаясь в яд, растекающейся по венам. Внутри него всё кипело — ярость, отчаяние, желание ворваться в эту гостиную и высказать им всё. Сказать, что они не имеют права распоряжаться жизнью сына, что Палладиум — не их собственность, что его сердце уже давно занятно... но он не мог. Не сейчас.       Потому что это был выбор Палладиума. И эльф должен сделать его сам.       — Я понял, — голос возлюбленного прозвучал вяло, глухо, почти безжизненно. — Но я собираюсь сделать заявление сам.       На последних словах в тоне мелькнула не свойственная для Палладиума неумолимость и даже суровость; глаза холодно, жёстко сверкнули.       — О, сынок! — радостно воскликнула Элайна, что, казалось, не заметила столь разительной перемены в облике сына. — Я знала, что ты поймёшь! Мы так счастливы!       Кэллиан слышал, как она встала, как обняла Палладиума — но тот даже не шелохнулся, застыл, словно прирастая к земле. Слышал, как Иридиан одобрительно хмыкнул, слегка хлопнув сына по лопаткам. Слышал, как Элайна, сияя, заговорила о планах, о помолвке, о внуках.       Но когда разговор стих, и родители удалились, Кэллиан услышал то, что было важнее всего: тихий, почти неуловимый вздох Палладиума. Вздох, в котором было всё: и боль, и отчаяние, и бесконечная, беспросветная тоска.       

***

      Кэллиан спустился вниз.       Палладиум сидел в кресле, наклонившись и сложив руки, и уставился в одну точку. Его лицо, освещённое тусклым светом камина, выглядело опустошённым, почти что безжизненным. Он даже не вздрогнул, когда тёмный маг подошёл к нему, даже не поднял глаз.       Кэллиан опустился на колени перед ним, беря его руки в свои. Они были холодными, ледяными, без капли того тепла, что всегда дарили ему.       — Ты слышал, — не вопрос, утверждение.       — Да, — ответил Кэллиан. — Я слышал.       Палладиум поднял на него глаза. В них, в этих тёплых ореховых глазах, сейчас не было ни огня, ни надежды. Только давящая, мучительная усталость.       — Я обманул их, — сказал он ровно, почти равнодушно. — Они так хотели это услышать...       — Ты не обманывал их, — Кэллиан сжал его руки. — Ты даже не соглашался. Это разные вещи.       Палладиум слабо улыбнулся — той самой улыбкой, которая не касалась глаз.       — А какая разница? Результат один. Они будут ждать, что я сообщу о помолвке, а своей речью я разрушу все их мечты.       — В любом случае... — Кэллиан на мгновение замолчал, посмотрев ему прямо в глаза — пристально, неотрывно. — Ты всегда должен выбирать себя и свои желания, невзирая на мнение других — даже самых близких.       — Ты думаешь...? — в голосе Палладиума послышалась горькая насмешка. — Ты думаешь, они примут это? Что они выберут меня? А не свои традиции, не свой долг, не своё представление о том, каким я должен быть?       — Я не знаю, — честно сказал Кэллиан. — Но я знаю, что если ты не скажешь — ты будешь жалеть об этом всю жизнь. И я не хочу, чтобы ты жалел.       Палладиум молчал. Долго. А затем его рука, холодная и дрожащая, сжала пальцы Кэллиана — судорожно, отчаянно.       — Завтра, — сказал он, и в этом слове слышалось всё: обещание, надежда, нескрываемый страх. — В любом случае завтра всё решится.       Кэллиан кивнул. Он ничего не сказал — просто поднялся, обнял Палладиума, прижимая к себе, чувствуя, как бьётся его сердце — часто, надрывно, словно птица, запертая в клетке, лишённая свободы и воли.       — Я буду рядом, — прошептал он, утыкаясь в его мягкие, шелковистые волосы. — Что бы ни случилось.       И в этом шёпоте было больше обещаний, чем в любых клятвах.       

***

      Утро бала встретило их серым, неуверенным светом. Солнце, казалось, колебалось, разрываясь между желанием осветить этот день или стыдливо укрыться за тучами.       Кэллиан стоял у высокого окна в своей комнате, глядя, как по стеклу стекают капли дождя, и чувствовал, как в груди разрастается холодная, непререкаемая решимость.       Раздался тихий стук в дверь. Мужчина обернулся.       На пороге стоял Палладиум с тёмными кругами под глазами, которые не скрывала даже магия и косметика. Он выглядел бледным, измученным, но в его взгляде, направленном на Кэллиана, горел тот самый огонь, который мужчина так любил в нём.       — Я готов, — голос эльфа хотя и дрожал, прозвучал твёрдо, решительно.       Кэллиан подошёл к нему. Остановился в шаге. И, не говоря ни слова, поправил воротник его рубашки — мягко, почти невесомо, но вкладывая в прикосновение всю ту нежность, заботу, что переполняла грудь.        На губах Палладиума впервые за день появилась настоящая, наполненная жизнью улыбка.       Они стояли так, глядя друг на друга, и время, казалось, замедлило свой ход, остановилось. А затем Кэллиан протянул руку. Палладиум сжал её — крепко, почти отчаянно.       Впереди был бал. Впереди была правда. Впереди была их жизнь. И какой бы она ни была — они встретят её вместе.       Но сначала они договорились сходить к Эльдориану в магазин, чтобы выбрать новые наряды. Хотя Кэллиан заявил, что у него уже есть особый костюм для праздника, который он приобрёл в Магиксе.       — Подобный на Атриэле не купишь, — произнёс он с лёгкой ухмылкой; а в глазах так и плескались ехидные искры.       Палладиум вскинул бровь в удивлении, но промолчал, едва кивнув. Судя по выражению Кэллиана и его словам, он не собирался следовать эльфийской моде. Но в этот раз его данный факт особо не тревожил — сегодня наряд тёмного мага будет волновать аристократию в последнюю очередь, это уж точно. Палладиум тихо, с каплей нервозности усмехнулся своим же мыслям.       В салоне у Эльдориана их встретили с восторженностью и почти что почестями. Владелец принялся расспрашивать их о желаемом образе, цветах и фасоне, и Палладиум высказал свои предпочтения. Когда Эльдориан узнал, что Кэллиану наряд не требуется, то не сумел скрыть своего разочарования — красивое лицо на мгновение содрогнулось в печальной гримасе, но эльф быстро принял свой обычный доброжелательный вид.       В итоге, спустя довольно непродолжительное время — Палладиум не желал оставаться здесь долго — они подобрали наследнику Сильванор роскошный наряд. Парадный камзол золотистого цвета, словно сошедший со страниц исторического романа о придворной жизни ушедших эпох.       Основу костюма составлял удлиненный сюртук цвета слоновой кости, богато декорированный тончайшим золотым шитьем. Белоснежная рубашка с высоким воротником-стойкой завершалась пышным жабо и аристократичными манжетами, украшенными кружевными воланами, что придавало облику особую утонченность. На груди, словно знак отличия, была закреплена изысканная брошь с золотистыми подвесками-цепочками, перекликающаяся с отблеском металла на лацканах.       Прямые, безупречно отутюженные брюки в тон подчеркивали стройность фигуры, а завершали образ легкие туфли, чья мягкая кожа отливала перламутровым блеском, вторя благородству всего наряда. В образе чувствовалось всё: торжественность, безупречный вкус и скрытая за внешней хрупкостью сталь характера, присущая истинному аристократу.       — Ты выглядишь прекрасно, — сказал Кэллиан, и в этом коротком слове было столько тепла, столько любви, что у Палладиума на мгновение всё внутри затрепетало, перевернулось.       — Благодарю, — с нотками смущения в голосе ответил эльф, и у Эльдориана от этой прелестной картины губы невольно расплылись в улыбке.       — Вы будете самой прекрасной парой на балу, — заявил он со знанием дела, и даже всегда холодный Кэллиан не сумел сдержать смущённого румянца, разлившегося по щекам. Он скромно, дёргано кивнул в знак благодарности, а Палладиум вымолвил едва слышимое "спасибо".       

***

      Уже перед балом в поместье всё семейство Сильванор собиралось и готовилось к выходу, прихорашиваясь. Элайна то и дело разглаживала несуществующие складки на платье дочери, а также поправляла мужу воротник. Все оценили новый наряд Палладиума, когда тот вернулся, и матушка даже благоговейно, восторженно заявила:       — Ты будешь главным украшением вечера, дорогой!       Эльф слабо улыбнулся, безучастно бросив что-то в ответ — весь его вид выражал отстранённость и растерянность. Родители не могли не заметить этого, но они были уверены, что это связано с волнением от предстоящей помолвки, и от того, что сын лично возжелал заявить об этом на весь праздник.       В следующий миг сверху раздались шаги — уверенные, размеренные. Кэллиан возник из полумрака верхнего коридора, словно сама ночь обрела плоть, и вторгся в сияющий свет гостиной, наполненный золотом свечей и отблесками драгоценных тканей. На фоне буйства осенних красок — янтарных, медовых, багряных — его фигура казалась чёрной прорезью, тенью, которая пришла из другого мира.       Длинные полы сюртука, отливая бордово-алым на подкладке, скользнули за мужчиной подобно траурному шлейфу; тусклый блеск металлических пряжек и серебряных пуговиц перехватывал свет, дробил его и гасил, оставляя лишь ощущение власти, холода и опасности.       Тяжёлые сапоги глухо ступали по каменным ступеням, и каждый шаг словно заполнял собой всё пространство, давил и приковывал внимание. Высокий, плотно прилегающий воротник придавал осанке жесткость и стать.       Элайна застыла на мгновение, прижимая руки к груди в изумлении. Даже всегда невозмутимый Иридиан чуть приподнял бровь, и в его взгляде, скользнувшем по чёрному сюртуку, мелькнуло что-то, похожее на шок. Эль не сдержала восхищённого писка, но тут же в смущении прикрыла рот ладошками.       — Кэллиан... — выдохнула женщина растерянно. — Вы... действительно собираетесь идти в этом?       Тёмный маг мазнул по ней взглядом, изо всех сил стараясь держать в узде разливающийся в груди гнев — он всё еще был зол из-за того, что услышал сегодня ночью.       — Да. — скупо вымолвил он.       — Но как же традиции…? — произнёс Иридиан с вытянутым лицом, — Праздник обязывает наряжаться в цвета осени.       Уголок губ Кэллиана медленно изогнулся — насмешливо, испытывающе, и в этом жесте засквозило что-то резкое, подавляющее.       Знал бы глава семейства, с каким ледяным презрением тёмный маг слушает его замечания о традициях — и куда он мысленно отправляет все эти нелепые предписания.       — Традиции… — словно пробуя слово на вкус, повторил Кэллиан тоном, полным такого сдержанного презрения, что Элайна невольно отступила на полшага. — Что ж, полагаю, сегодня я их изрядно нарушу. И не только в цвете одежды.       — Если это вас успокоит… — отстранённо продолжил он, давая словам осесть в чужом сознании, — Золото и медь — лишь оболочка, которую природа скоро сбросит. Я же выбрал цвета тишины и глубины. Этот наряд — символ того, как ночь поглощает угасающий огонь осени. Черный — это забвение, а багровый акцент — это прощальный след уходящего года. Разве не в этом истинная суть вашего Танца Листа — осознать хрупкость красоты перед приходом вечной тьмы?       Иридиан и Элайна застыли в немом удивлении, не в силах что-либо ответить, противопоставить этому монологу.       Палладиум же смотрел на него, не отрываясь; его сердце, сжатое ледяными тисками страха, вдруг расправилось, забилось ровнее. В этом наряде он видел суть Кэллиана. Того, кто был готов идти за ним в самое пекло. Того, кто не боялся быть тенью, когда вокруг сияли звёзды. Того, ради кого сегодня он собирался разрушить всё и построить заново.       И эльф улыбнулся — по-настоящему, светло, почти что спокойно. Даже если через час всё рухнет, этот миг останется с ним навсегда.