Часть 12: Когда рушатся стены

      Бальный зал встретил их оранжево-жёлтым великолепием; бронза сияла повсюду, тут и там были развешаны гирлянды в виде осенних листьев. Золотистый свет тысяч парящих свечей заливал огромный зал, превращая его в подобие осеннего леса, застывшего в моменте вечной красоты. Воздух был наполнен ароматами пряных трав и увядающих цветов, и той особенной, горьковатой сладостью, которая бывает только перед наступлением зимы.       И в этот мир, сотканный из тепла и света, ворвалась тьма.       Кэллиан шёл через зал позади семьи Сильванор, и его строгий и безупречный сюртук тёмного цвета казался чернильным пятном на золотом свитке праздника. Тяжёлые сапоги глухо ступили по мраморному полу, бордовые полы ткани скользнули по плитам подобно траурному огню. Аристократы, провожавшие взглядами идеально ровную спину, не скрывали своего негодования — их губы кривились в презрительных гримасах, глаза метали холодные молнии. Шёпот, подобный шороху осенних листьев, пробежал по залу, но Кэллиан не обращал на это внимания. Он шёл с высоко поднятой головой, и в его походке чувствовалась такая непоколебимая уверенность, что даже самые яростные взгляды не могли заставить его дрогнуть.       Он был гостем короля. Он спас принца. Что они могли ему противопоставить? Их гнусный шёпот был для него пустым звуком.       Аристократы начали по очереди приветствовать эльфийских правителей из рода эя Тар-Силь — короля Аэлиона и его сына, принца Солана. Торжественная церемония, отработанная веками, проходила с безупречной точностью: поклоны, реверансы, вежливые улыбки и пустые, ничего не значащие фразы.       Когда очередь семьи Сильванор дошла до трона, правитель, восседавший на своём месте с лёгкой, едва заметной усмешкой, перевёл взгляд на Кэллиана.       — Месье Осборн, — произнёс он с почти нескрываемым любопытством в голосе. — Я вижу, вы решили не следовать традициям нашего праздника. Смелое решение.       Кэллиан встретил его взгляд без тени страха. В его тёмных и глубоких глазах зажглась искра, и уголки губ на мгновение тронула холодная усмешка.       — Ваше Величество, — его низкий и ровный голос разнёсся по залу, обволакивая, проникая в каждый уголок, — вы празднуете триумф жизни, облачаясь в золото листвы. Но я пришёл почтить то, что неизбежно следует за этим блеском. Мой наряд — это сама наступающая ночь, которая бережно укрывает своими бархатными объятиями последний, опалённый заморозками багряный лист, прежде чем он уснёт под снегом навеки.       В зале повисла тишина. Аристократы замерли, не зная, как реагировать на столь дерзкое и бесстрашное заявление. Кто-то возмущённо ахнул, кто-то презрительно фыркнул, но никто не решился возразить вслух. Принц, стоявший рядом с отцом, не сдержал довольной усмешки, и в его светлых, проницательных глазах на миг блеснуло одобрение.       — У вас, Кэллиан, хорошо подвешен язык, — хмыкнул король, глядя на тёмного мага с интересом и толикой уважения, — И вы умеете удивлять. Эти качества я очень ценю.       — Благодарю, — поклонился тёмный маг с отстранённым, вежливым безразличием.       Когда приветствие семьи Сильванор подошло к концу, и Иридиан уже начал отходить в сторону, увлекая за собой жену и дочь, Палладиум не двинулся с места. Он стоял перед троном, и в его позе сейчас чувствовалась странная, непривычная твёрдость. Родители взглянули на сына с немым удивлением, в их взглядах мелькнула тревога.       — Если позволите, Ваше Величество, есть ещё кое-что, что я бы хотел сказать вам лично.       Аэлион кивнул, позволяя остальным уйти. Удаляясь, родители и сестра обернулись, в последний раз бросив взволнованные взгляды на эльфа. Кэллиан же никак не высказал своей реакции, двинувшись за ним — его лицо оставалось безупречно холодным.       Палладиум, внутренне напрягаясь, подошёл ближе к трону. Тоном, сниженным почти до шёпота — так, чтобы слышали лишь принц с королём, он произнёс:       — Сегодня я готов изъявить своё желание, Ваше Величество.       Аэлион выгнул бровь, и нотка интереса проблескнула в его взгляде. Принц тоже не остался в стороне, подавшись вперёд.       — Если позволите, я бы хотел выступить перед всеми с небольшой речью. До танца Золотого Листа.       С каждым мгновением в глазах короля всё больше разгоралось любопытство — он гадал, что же пожелает наследник семьи Сильванор, да ещё перед всей аристократией.       — Безусловно, мой дорогой друг, — благодушно кивнул Аэлион. — Я с радостью предоставлю вам слово.       — Признаться, я весь в предвкушении, — сказал принц, не сумев сдержаться. — Вы, как и месье Осборн, умеете удивлять.       Уста Палладиума тронула лёгкая улыбка, щёки слегка порозовели.       — Да, возможно, в этом мы с Кэллианом похожи, — сказал он, и кланяясь последний раз, направился к своей семье.       По пути эльф заметил Аурелию, что стояла в тени одной из колон — бледную, не выспавшуюся, с синяками под глазами и тревогой во взгляде. Её платье, цвета золотой листвы, казалось, давило на неё, делало её ещё более безжизненной, ещё более потерянной в этом великолепии. Эльф знал её состояние, прекрасно понимал, потому что чувствовал то же, и не мог пройти мимо. Надо поддержать, сказать, что всё наладится, что она не будет несчастна.       — Аурелия, здравствуй, — тихо позвал Палладиум, подходя к ней. Она вздрогнула, обернувшись, встречаясь заплаканными глазами с его, полными беспокойства и сочувствия.       Увидев его, она горько усмехнулась, и после ответного приветствия вымученно, с трудом выдавливая из себя слова, произнесла:       — Кажется, вы не сумели противостоять родительской воле, не так ли, мой дорогой друг?       В её голосе послышалась такая горечь, что у Палладиума на миг сжалось сердце.       Он подошёл ближе, доверительно положив руку ей на плечо — пусть хоть вся аристократия видит, плевать. Совсем скоро уже это не будет иметь смысла. Печальный взгляд сменился теплотой и решительностью, внутри загорелся огонь.       — Я всё улажу, Аурелия, — твёрдо сказал он. — Не переживай. Я не позволю никому разрушить ни мою, ни твою жизнь.       Она посмотрела на Палладиума долгим, изучающим взглядом, а затем медленно кивнула.       — Что ты собираешься делать? — спросила эльфийка.       — Увидишь совсем скоро, — с тенью загадочности улыбнулся он, и в её глазах, наконец, мелькнула искра надежды.       Они обменялись ещё парой ничего не значащих фраз и словами поддержки, а когда объявили фуршет, Палладиум заявил, что ему надо идти.       Аристократы потянулись к длинным столам, уставленным изысканными яствами. Здесь, в этом золотом великолепии, каждый жест был отрепетирован, а взгляд превращался в игру. Серебряные подносы с деликатесами, хрустальные бокалы, в которых переливалось золотистое вино, изящные пальцы, берущие канапе с безупречной грацией — всё это напоминало хорошо отрепетированный спектакль, где у каждого была своя роль, а режиссёром выступали вековые традиции.       Но Палладиум не замечал этого роскошества. По мере приближения к самому значимому моменту бала тревога накатывала волнами всё больше, захлёстывая с головой. Еда стояла комом в горле, вино казалось безвкусным, а бокал в его дрожащих пальцах то и дело подрагивал, угрожая пролить драгоценную жидкость на белоснежную скатерть. Внутри всё сжималось, скручивалось в тугой, болезненный узел, и каждый вздох давался с трудом.       Кэллиан смотрел на него пристально, зорко, не в силах отвести взгляд. Он не собирался задавать глупых вопросов наподобие «волнуешься ли?» — тёмный маг и так прекрасно знал, что тот переживает. Чего греха таить, он сам натянулся как струна и замер в мучительном ожидании. Кэллиан аккуратно тронул Палладиума за локоть, бережно, с нежностью провёл по запястью, плечу. Он не сказал ни слова, но этот молчаливый уверенный взгляд поддерживал лучше любых фраз. Эльф слабо улыбнулся ему, глазами выражая благодарность.       Через некоторое время музыка внезапно стихла, и король поднялся.       — Дорогие друзья, прежде чем мы перейдём к главному событию вечера, наследник семьи Сильванор хотел бы произнести небольшую речь, а также наконец изъявить своё желание, что задолжала ему Корона в благодарность за раскрытое преступление. Прошу, лорд Сильванор.       Аэлион жестом пригласил его к трону, и Палладиум тяжко сглотнул. Что-то внутри мешало дышать. Поначалу растерянные Элайна и Иридиан ободряюще улыбнулись, а после вмиг приняли серьёзное, даже строгое выражение.       Эариэль со страхом взглянула на брата, её коленки задрожали, ладони вспотели. Она прекрасно слышала весь вчерашний разговор между родителями и Палладиумом. Девушка была возмущена их решением не меньше брата — она, трепетно относящаяся к чувствам, романтике и любви, считала, что помолвки по велению традиций и долга просто недопустимы. Эль всю ночь ворочалась в кровати, размышляя об услышанном, и всё ещё не могла поверить, что родители способны так поступить. Слова Палладиума «Вы решили всё за меня... Мою жизнь. Моё будущее. Как будто я вещь, которую можно передать из рук в руки» въелись в подкорку, в подсознание, не желая отпускать. Как? Как они могли пожертвовать счастьем Лади ради каких-то нелепых традиций и предписаний, ради мнимого образа примерной, идеальной семьи?       Внутри Эль всё задрожало от подступившей злости, и она глубоко вдохнула, пытаясь вернуть себе самообладание. Эльфийка кинула взгляд на брата, который стал бледнее мела. Дурное предчувствие сковало мышцы; она почему-то была уверена, что тот собирается произнести речь совсем не о помолвке.       Все многочисленные взгляды аристократии мгновенно метнулись к Палладиуму, облипая и жадно скользя с его головы до ног. Лица многих эльфов исказились в снисходительной, даже надменной усмешке — и что же такого мог высказать наследник Сильванор, никогда не отличавшийся храбростью? В толпе раздались насмешливые шепотки и приглушённый смех; Палладиум на мгновение прирос к полу. Страх сдавил горло, а веки вздрогнули. На прямых, одеревеневших ногах эльф направился к трону, собственное тело казалось ему чужим и тяжёлым.       Каждый его шаг сопровождался липким, настойчивым взглядом и смешком. Хотелось исчезнуть, раствориться, чтобы только не чувствовать этого давящего внимания. Но он не мог. Он обещал. Себе. Ему. И дальше так продолжаться не могло — не после того, что Палладиум вчера услышал от родителей. Он должен дать понять, что его жизнь — не игрушка в чужих руках, не разменная монета, и он волен распоряжаться своей судьбой сам.       Эльф подошёл к трону и развернулся так, чтобы видеть и зал, и короля. Губы плотно сжались, и он сипло втянул воздух. Внутри всё сжалось, и сердце сделало болезненный кувырок. Глазами он нашёл Кэллиана — его тёмный, неотрывный взгляд, что говорил громче любых слов. И это единственное, что сейчас имело значение. Сфокусировавшись на Кэллиане, Палладиум глубоко выдохнул и начал.       — Приветствую всех, леди и лорды. Сегодня мы собрались здесь, чтобы отдать дань уважения одному из самых важных для нашего народа празднику — Серлиэн Лоссэ. Как вы все помните, в этот день важно быть искренним, чтобы получить благословение природы и высших сил. И я, как наследник древнего рода, собираюсь последовать этой традиции.       Он перевёл дух, обводя взглядом толпу — та смотрела заинтересованно, и казалось, скептицизм сошёл с большинства лиц, уступив место банальному любопытству.       — Сегодня я хотел поговорить о любви, — произнёс он, и Элайна с Иридианом одобрительно кивнули, приосанившись. Эль с трудом сглотнула застрявший в горле ком. Кэллиан почти немигающим взглядом следил за каждым движением эльфа, за каждой эмоцией и словом.       — Любовь, — продолжил Палладиум, — древнейшая сила, как и природа, которой поклоняются эльфы. Об этом говорят наши трактаты, твердящие об их вечной, неразрывной связи. И мало кто может с этим поспорить, ведь любовь всегда была первоосновой всего сущего. Великий Дракон создал Вселенную из любви, из любви он сотворил горы, океаны, леса. Человека, эльфа и всех живых существ.       Все в зале замерли, не дыша. Сотни взглядов были прикованы к наследнику семьи Сильванор, и казалось, никто не имел понятия, к чему он ведёт. Зал был наполнен вязким теплом, от которого начинала кружиться голова, но Палладиум взял себя в руки. Его голос стал твёрже, усилился:       — И пойти против любви, отринуть свои чувства в угоду традиций, придуманных эльфами — существами, которые по своей сути ниже природы, являющейся создателем и творцом... — он сделал паузу, давая словам осесть, — значит пойти против самой Природы.       По залу пронеслись тревожные, взволнованные шепотки, но Палладиум не дрогнул, а лишь перевёл взгляд на застывшего как каменное изваяние Кэллиана.       Элайна и Иридиан напряглись; между бровей матери залегли морщины, на скулах отца выступили желваки. Они не понимали, к чему ведёт их сын. Безусловно, родители ожидали какой-то красивой, красноречивой подводки к объявлению о помолвке, но это... Слова Палладиума, казалось, всё дальше отходили от искомого, и это заставляло их нервничать, переживать. Что подумают остальные? Что вообще затеял их сын?       — К чему я веду... Эльфийские традиции давно устарели, а мир меняется, и всё вместе с ним. И нужно адаптироваться и приспосабливаться, а не держаться веками за одно и то же.       Многие возмущённо ахнули; по толпе прокатились гневные возгласы. Король сидел с каменным лицом, его глаза выражали леденящий, пугающий холод. Принц же наоборот наблюдал с растущим интересом и заинтригованностью. Недовольство в зале начало возрастать, но Аэлион жестом приказал всем молчать. Пусть лорд Сильванор закончит свою речь — к чему бы она ни вела.       Палладиум благодарно кивнул ему и снова заговорил:       — В конце концов, Инифиль, главное событие в жизни эльфа— тоже об изменениях, о преодолении старого себя, своей слабости и страха. Проявление любви к самому себе, окружающим и Природе. И если событие, которое эльф ждёт всю свою сознательную жизнь, всецело связано с изменением, эволюцией, то почему наше общество застряло в предубеждениях, стереотипах, придуманных тысячелетиями назад!? — его голос зазвенел от возмущения, — почему наше общество так усиленно отказывается меняться!? В противовес Инифилю, который проживает каждый эльф! Почему мы цепляемся за отжившее, когда сама природа призывает нас к обновлению!?       Иридиан и Элайна взирали на сына с немым шоком; от потрясения они не могли вымолвить не слова, хотя внутри всё кричало, просило о том, чтобы он остановился. Их недавно гордые лица стали белыми, как снег на вершинах гор, а в глазах застыло неверие.       Эариэль смотрела на брата с восхищением; она не имела понятия, чем закончится его речь, но каждое слово оседало в сознании, врезалось в него непреложной истиной и новым смыслом. Она видела в нём героя, который осмелился бросить вызов целому миру.       Кэллиан смотрел так же — стать, уверенность Палладиума заставляла его замирать, захватывать дух. Несмотря на весь страх, на боязнь, что от него отвернутся все, он продолжал. Ради него. Ради Кэллиана. Грудь заполнило нежностью вперемешку с щемящей тоской — заслуживает ли он вообще подобного? Достоин ли он такой жертвы, такого отчаянного, почти безумного шага?       Навязчивые, скользкие мысли залезли в голову. В тишине они звучали особенно громко, и отмахнуться от них не получилось. Но тёмный маг заставил себя — он должен быть сильным, должен суметь защитить Палладиума, не дрогнуть, когда придёт время.       — К чему вы ведёте, лорд Сильванор? — внезапно подал голос король, и весь зал вздрогнул от его резкого, леденящего душу холода.       Тело Палладиума прошибло жаром, ладони намокли. Холодная, липкая рука страха сжала его горло. Сейчас. Он скажет те самые слова сейчас.       И уже не отступить, не отвертеться.       — К тому: случилось так, что я полюбил. Отчаянно. Неотвратимо. Так, как не любил никогда в жизни.       Эльф встретился взглядом с Кэллианом, и ему показалось, что глаза тёмного мага заблестели — и хотя для остальных его лицо оставалось каменным, неизменно суровым, он смог заметить эту дрожь, этот нервный излом бровей и плотно сжатые губы. Кэллиан волновался, и волновался сильно. Палладиум, сам того не ведая, улыбнулся — обнадёживающе, поддерживающе, и эта улыбка была подобна солнцу, рассекающему самую чёрную, непроглядную тьму.       — Любовь не выбирают, и она может настигнуть тебя внезапно, застать врасплох. Эта сила не подчиняется никаким традициям, никакому долгу и другим установкам, выдуманными нашими предками. Сердце не обманешь, не запрёшь его в рамки убеждений и предписаний. Любовь слепа к полу, слепа к возрасту, слепа к положению, к расе.       Каждое его слово врезалось в тишину раскалённым клеймом. Кровь ревела в ушах, сердце бешено ударялось о рёбра. Успокоить бушующее пламя в груди не получалось, и Палладиум тяжко выдохнул воздух. Душа взмыла в пятки, а потом наверх, в самое небо.       — Дамы и господа, я полюбил того, с кем вы уже прекрасно знакомы.       Все замерли в безмолвии, в абсолютной тишине, ожидая кульминации. Застывшие как камень Элайна и Иридиан даже приоткрыли рты, а Эль подалась вперёд; её глаза засияли пуще прежнего.       — Это человек. Тёмный маг. Мужчина. Кэллиан Осборн.       Палладиум взглянул на него пристально, неотрывно, вкладывая всю ту любовь, которой не хватало места в груди. Щёки Кэллиана порозовели, дыхание сбилось, но взгляд он не отвёл.       Секунда осознания. Две.       Оглушительную тишину разрезали вздохи неверия, изумления, шока. Кто-то уронил бокал, и хрусталь, разбившись, разлетелся тысячами сверкающих осколков. Эль, покраснев от смущения, пискнула с восхищением и восторгом.       Поднялся такой шум и гам, что резал по ушам. Головная боль обжигала череп. Голоса, десятки, сотни голосов, сливались в один оглушительный рёв, который, казалось, сотрясал сами стены королевского дворца. Кто-то вскрикивал, кто-то истерически смеялся, кто-то просто беззвучно открывал рот, не в силах поверить в услышанное. Аристократы переглядывались, указывали пальцами, и их лица, искажённые гримасами неверия и отвращения, напоминали маски из какого-то мрачного театра.       — Тишина в зале! — властно рявкнул король, и аристократы замерли в страхе. Аэлион посмотрел на Палладиума. Взгляд, как расплавленный свинец, тяжёлый и обжигающий, давил.       — Лорд Сильванор, вы осознаёте, что за свои слова вы можете лишиться всего: титула, богатства, уважения?       Элайна и Иридиан судорожно сглотнули; они стояли бледнее мела, словно мертвецы. Элайна прижала руку к груди, и её пальцы дрожали, и казалось, она была готова упасть в обморок.       У Палладиума кровь застыла в жилах от этого ледяного голоса. Вязкая слюна застряла в горле, мышцы окаменели, но он взглянул на правителя твёрдо, решительно. Не оставляя места сомнениям, он заявил:       — Вы можете лишить меня всего, но мою любовь вы у меня не отнимите.       Уголки губ Аэлиона приподнялись в ухмылке. В этом жесте смешались удивление, уважение и что-то ещё — возможно, даже одобрение       — Упорство, достойное наследника древнего рода. Чего же вы желаете?       — Освободить меня от веления долга и традиций, возможность быть с Кэллианом вместе свободно, открыто, без преследования и осуждения. Я хочу, чтобы мой народ понял: любовь не знает границ, и она сильнее любых предрассудков.       Тишина в зале стояла оглушительная. Король не проронил ни слова, переводя нечитаемый взгляд то на Кэллиана, то на Палладиума. В этой тишине, длившейся вечность, слышно было лишь биение собственного сердца.       Тёмный маг стоял неподвижно, но внутри него бушевал ураган, где все чувства сразу смешались в один клокочущий, неудержимый поток. Его пальцы, сжатые в кулаки, дрожали, и впервые за долгое время он не смог контролировать эту дрожь. Он смотрел на Палладиума — на его прямую, несгибаемую спину, на его дрожащие плечи, на его глаза, и в груди Кэллиана разливалось что-то огромное, всепоглощающее. То, ради чего стоило жить.       Спустя несколько минут гнетущего, почти невыносимого молчания король произнёс:       — Я услышал вас, лорд Сильванор. И вот что я скажу.       Все затаили дыхание.       — Я поражаюсь вашей храбростью, граничащей с безрассудством. Сказать такое перед всей аристократией, перед правителем своего народа...       Он замолчал, и сердце Палладиума рухнуло куда-то в пятки. Вновь оценивающий, испытывающий взгляд от Аэлиона. В следующий миг он продолжил:       — Что же, похоже, любовь — действительно могущественная сила, которой нет равных, — он вновь сделал многозначительную паузу, — В конце концов, именно благодаря своим чувствам вы привели месье Осборна на тот самый заполучный прием и всё сложилось поимкой преступника и предотвращением покушения на моего единственного сына. Не это ли — сила и благословение любви?       Палладиум замер, окаменел. Неужели?       — Поэтому, я король Аэлион из рода эя Тар-Силь не только освобождаю Палладиума из рода Сильванор от обязанностей наследника, но и благословляю его и месье Осборна. Пусть их союз станет символом новой эпохи, той, где традиции не превращаются в цепи, а сердце имеет право выбирать свой путь.       Вдох. Выдох. Вдох. У Палладиума подкосились колени и словно могильная плита рухнула с его плеч. Его глаза заблестели, и кажется он не смог сдержать слезу. Одна, другая — они покатились по его щекам, оставляя влажные дорожки, но он не пытался их скрыть. Это были слёзы облегчения, слёзы свободы, слёзы той самой любви, которую он так долго прятал.       Эльф подошёл к остолбеневшему Кэллиану, чьё лицо выражало абсолютное неверие, растерянность, и крепко взял его за руку. Перед всеми, перед лицами сотней шокированных аристократов, перед лицами родных и знакомых, он сжал его пальцы в своих.       Тепло чужой руки вывело тёмного мага из оцепенения, и он вздрогнул, переводя потерянный взгляд на Палладиума. Тот улыбнулся, и в этой улыбке сияло настоящее, неподдельное счастье. Уголки губ Кэллиана тронулись в ответ — медленно, неуверенно; это была настоящая улыбка. Та самая, которую видел только эльф. Та, которая была только для него.       Внезапно раздались хлопки — сначала скромные, потом всё более уверенные, громкие. Аурелия со Миррэль, чьё лицо теперь сияло, вышла вперёд с аплодисментами. Она хлопала, и в её глазах блестели слёзы радости. Далее и Эариэль, счастливая и лучезарная, присоединилась к ней, а потом ещё несколько аристократов, и ещё, и ещё. Гул хлопков становится всё сильнее, и в итоге около половины зала принялось поддерживать возлюбленных. Даже принц Солан не удержался и пару раз хлопнул в ладоши.       Другая половина, в основном представители более старших поколений, стояла с надменными, пренебрежительными лицами. Элайна и Иридиан застыли потерянные, без движения. Их лица выражали только абсолютный, всепоглощающий шок. Всё, во что они верили, всё, что они строили, всё, чем они жили, рухнуло в один миг.       Первый официальный союз между эльфом и человеком, между двумя мужчинами. Что же, это прецедент, который положит начало новой эпохе и послужит толчком для будущих изменений, для эволюции всей эльфийской нации.       

***

      Когда аплодисменты закончились, и гул голосов начал понемногу возвращаться в зал, Эариэль, чьё сердце всё ещё бешено колотилось от переполнявших её эмоций, решила подойти к брату и Кэллиану. С сияющим лицом она метнулась по направлению к ним, как как вдруг чья-то рука схватила её за запястье — крепко, почти до боли. Эариэль обернулась и встретилась взглядом с матерью. Лицо Элайны из обречённо-безнадёжного преобразилось в отчётливо недовольное; глаза метали яростные искры, а губы сжались в тонкую, строгую линию.       — Куда это ты собралась? — с глухой, незнакомой злостью процедила она.       Улыбка вмиг сползла с лица девушки. Она с потрясением взглянула на руку матери, вцепившуюся в её запястье, словно стальные тиски, и попыталась высвободиться.       — К Лади...       — Ты никуда не пойдёшь, — беспрекословно заявила Элайна, — оставайся рядом с нами.       Эль нахмурилась; в её груди закипел гнев. Она резко вырвала руку из хватки матери, и её глаза, зелёные, как летняя листва, сверкнули непокорством.       — Ещё чего! — с вызовом заявила она, мотнув головой и отвернувшись. — Я хочу поддержать брата в такой важный момент. Он только что сделал то, на что не осмелился бы никто другой! И я горжусь им!       — Хоть ты ей объясни, что так не делается! — обратилась Элайна к мужу; её голос звенел от едва сдерживаемой ярости.       Иридиан стоял с отрешённо-потерянным видом, и казалось, пропустил слова жены мимо ушей. Лицо его выражало не свойственную ему обескураженность и беспомощность. Он застыл, погружённый в собственные мысли, в ту бездну, куда рухнули все его надежды и планы.       — Так не делается!? — вмиг вспылила Эариэль; её пушистые волосы взметнулись, зоркие глаза яростно сверкнули. — Я тебе скажу, мама, как не делается! Не организуют помолвку собственного сына втихаря от него и не пытаются выкинуть его как ненужную вещь! Родители не пытаются использовать своего ребёнка! В конце концов, не пытаются сломать ему жизнь ради каких-то дурацких традиций!       Звонкий и пронзительный голос эльфийки разнёсся по залу, и несколько аристократов, стоявших неподалёку, обернулись с любопытством и даже усмешкой. Взгляд Эль горел праведным гневом, на веснушчатом лице проступили багровые пятна, и она тяжело дышала, не в силах успокоиться.       Элайна оторопела от её напора, отступив на полшага назад. Её гневное лицо побледнело, и она начала озираться по сторонам, заметив непрошенное внимание к их ссоре. По спине женщины пробежала дрожь, и она покрылась лёгкой испариной, осознавая, что их семейный скандал стал достоянием общественности.       В следующий миг Эариэль, недовольно хмыкнув, гордо вскинула подбородок и, не сказав больше ни слова, развернулась, уверенно направившись к брату. В её походке чувствовалась такая непоколебимая решимость, что аристократы перед ней невольно расступались, давая дорогу.       Иридиан тем временем всё так же не произнёс ни слова. Он стоял, уставившись в одну точку, и его лицо, словно высеченное из мрамора, не выражало ничего. Но в холодной, ледяной глубине его глаз что-то дрогнуло — словно трещина пробежала по вековой скале.       У Элайны заслезились глаза. Вечер, собиравшийся стать триумфом её семьи, обернулся не просто провалом, а, кажется, худшим днём в её жизни. Её сын опозорил род перед всей аристократией. Её дочь, её маленькая, послушная дочь, осмелилась бросить ей вызов перед сотнями свидетелей. Всё, во что она верила, всё, что она строила, все её мечты и надежды — всё рухнуло одновременно, рассыпавшись в прах, как сухие осенние листья, развеянные ветром.       Эариэль тем временем твёрдо шагала к Палладиуму и Кэллиану, и звук её каблуков звонко отдавался от мраморного пола. Резко вдыхая и выдыхая, она пыталась унять раздражение и прийти в норму — брат не должен увидеть её гнев и злобу.       Когда эльфийка подошла, то её лицо озарила улыбка — яркая, солнечная, неподдельно искренняя и живая.       — Это было что-то с чем-то, Лади! — воскликнула она с восхищением, — я горжусь тобой! Ты был великолепен!       Эль кинулась на брата с порывистыми, крепкими объятиям и крепко стиснула его, утыкаясь в плечо. Палладиум даже растерялся от её напора — и сколько же силы содержалось в её хрупком девичьем теле?       — Спасибо, Эль... — смущённо вымолвил он, улыбаясь и обнимая в ответ. — Я очень ценю твою поддержку.       Улыбка тронула и губы Кэллиана, что наблюдал за этой милейшей картиной.       Девушка отодвинулась от эльфа и блестящими глазами взглянула на тёмного мага.       — Я так счастлива... Так счастлива, что именно вы оказались тем, кто украл сердце моего драгоценного брата! — трясущейся рукой она смахнула слезу, — Кэллиан... Я знала... Я чувствовала!       — Ну что ты, из-за чего тут плакать...? — с несвойственным для него стеснением произнес тёмный маг, ему стало неловко от подобной реакции.       — От счастья, конечно же! — шмыгнув носом, ответила эльфийка, и, не сдержавшись, кинулась его обнимать.       Кэллиан опешил, застыв как громом поражённый. Кажется, за годы своей жизни, кроме Палладиума, его никто больше не обнимал. Эариэль оказалась второй, кто решился на подобное — не считая, конечно, неуклюжие попытки мисс Блум. И мужчина к удивлению для себя отметил, что не испытывает ни капли отторжения, даже наоборот — к этой юной эльфийке он уже успел слегка привязаться.       Кэллиан неуверенно поднял руки. На секунду остановился, словно сомневаясь, решаясь. Вечно холодное лицо сейчас, казалось, выражало несколько эмоций сразу — от страха до растерянности, от неверия до робкой надежды. Но, чувствуя тепло чужого тела, прижавшегося к его собственному, ощущая, как она ищет хоть каплю, хотя бы толику взаимности и ответа, он посмел. Руки опустились на спину девушки, бережно обнимая, прижимая крепче. Сердце его глухо стукнуло, постепенно наполняясь щемящей нежностью и чем-то другим, что тёмный маг не мог определить.       Эль едва доставала до груди Кэллиана и в объятиях его мощной фигуры казалась ещё более маленькой, хрупкой. У Палладиума от данной сцены глаза заблестели, наполнись влагой, а грудь залило тёплой волной. Видеть, как два твоих самых важных существа становятся столь близки, оказалось просто невероятно, до бесконечности приятно и драгоценно. Это было то, о чём он смел лишь мечтать.       

***

      Когда напряжение в зале понемногу начало спадать, заиграла плавная, нежная мелодия. Король Аэлион поднялся и объявил, что в ближайшее время начнётся главное событие вечера — танец Золотого Листа, древний ритуал, который должен был соединить участников с самой природой. Желающие принять участие должны были пригласить своего партнёра.       Палладиум, собрав всю свою смелость, приблизился к Кэллиану. Он протянул к нему дрожащую руку и слабо и в то же время уверенно вымолвил:       — Ты позволишь мне пригласить тебя на танец?       Кэллиан смотрел на него: на его бледное лицо, на сжатые губы, на глаза, в которых плескались одновременно страх и надежда. Сердце охватил сладкий неуёмный трепет, когда он осознал, что Палладиум приглашает его разделить древний эльфийский ритуал. Что это будет первый раз, когда они будут танцевать вдвоём перед сотнями глаз. Что это будет первый раз, когда не надо скрываться.       Он взял его руку, поднёс к своим губам и оставил нежный, бархатный поцелуй на тонкой коже.       — Почту за честь, лорд Сильванор, — низким и вкрадчивым тоном произнёс он, не отводя глаз от эльфа. Щеки Палладиума вспыхнули огнём; он тяжко сглотнул от этого томного голоса, от этого пристального, обжигающего взгляда.       Эариэль сдавленно пискнула, наблюдая за этой картиной, что словно вышла из её любимых романов или даже была ещё лучше, прекраснее, чем всё, что она когда-либо читала.       Увлечённая девушка не заметила, как к их компании приблизился ещё один эльф. Когда его голос раздался неожиданно близко, она вздрогнула.       — Леди, позвольте пригласить вас на танец.       Голос показался смутно знакомым. Через доли секунды она осознала, кто говорит.       Принц Солан. Сердце Эль трепыхнусь, подпрыгнуло, а потом забилось где-то в горле, бешено и гулко. Она залилась румянцем и под внимательным взглядом этих светлых, уверенных глаз не смогла выдавить и слова.       Кэллиан и Палладиум, наблюдавшие за этой картиной, лишь тихо усмехнулись. Эльфа взяла гордость за сестру — не каждая удостоится внимания принца. Но он считал, что его милая, драгоценная и солнечная сестрёнка заслуживает подобного как никто другой.       — Ну же, Эль, не заставляй принца ждать, — с доброй усмешкой сказал он; глаза лукаво заблестели.       Девушка словно вышла из оцепенения и, с трудом сглотнув ком, мешающий дышать, нервно вымолвила:       — Вы действительно желаете разделить ритуал со мной, мой принц?       — Безусловно.       — Не знаю, чем заслужила подобного внимания, но я согласна.       Она вложила свою руку в его бережно, осторожно, словно боялась, что тот передумает и уйдёт. Солан с уверенностью сжал её ладонь, и этот жест не был лишён нежности и тепла.       Когда они отошли от Кэллиана и Палладиума, принц полушёпотом, в котором явно угадывались по-доброму ехидные нотки, произнёс:       — На самом деле, я оценил, как вы дали отпор своей матушке. Не многие на такое способны.       Эль запунцовела ещё больше, но нашла в себе силы ответить — с твёрдостью, непреклонностью и статью, которая всегда была свойственна её семье:       — Просто любовь и счастье должны стоять превыше традиций. И за это нужно бороться.       Принц лишь утвердительно хмыкнул. Между ними завязался интересный разговор, и с каждым словом девушка смелела всё больше, осознавая, что не такой уж Солан и суровый, каким кажется на первый взгляд.       Она не замечала, что сотни глаз следили за их каждым движением, злые, завистливые, ядовитые. Где это видано, чтобы принц оказал внимание той, чья семья была опозорена на всю аристократию? Уму не постижимо!       Элайна, все ещё ошеломлённая речью дочери, от данной картины даже просветлела, приходя в себя. Да и Иридиан не смог упустить подобное из виду, и первый раз за весь вечер его губы тронула улыбка.       

***

      Кэллиан и Палладиум тем временем также вышли в центр зала под изумлёнными, шокированными взглядами аристократии. Признаться в чувствах к мужчине, человеку — это одно. Но приглашать его разделить древний эльфийский ритуал — выходило за все рамки, за грани их понимания. Они ожидали, что король выскажет хоть что-нибудь против. Но когда пары для танца наконец собрались, его лицо приняло благодушный вид, не выражая ни капли недовольства. Аэлион дал добро, и музыка заиграла.       Множество пар аристократов закружились в плавном, размеренном танце, подобном осеннему вихрю, который подхватывает сухие листья и уносит их в бесконечный, завораживающий полёт. Золотистый свет свечей струился по их одеждам, и алые, янтарные, медовые ткани, расшитые золотыми нитями, сливались в один непрерывный, живой поток, создавая иллюзию, что сам осенний лес ожил, закружился в прощальном танце перед долгой зимней спячкой.       Древняя мелодия, которую играли музыканты, вплеталась в их движения, и Кэллиан чувствовал, как она проникает под кожу, заставляя сердце биться в такт. Палладиум вёл его бережно; тёплые и уверенные руки эльфа держали его так, словно он был самым ценным сокровищем в этом мире. Они кружились, двигаясь в полной гармонии, словно всю жизнь танцевали друг с другом.       Они кружились рядом с принцем Соланом и Эариэль. Брат и сестра несколько раз переглянулись, и в этих коротких, мимолётных взглядах сияло такое неподдельное счастье, что, казалось, оно разливалось вокруг, отгоняя желчь даже самых надменных аристократов.       Элайна и Иридиан, несмотря на весь шок от происходящего, тоже приняли участие в ритуале. Они двигались в танце, но их движения были нервными и неаккуратными; в них не было той плавности и грации, что всегда отличала их. Они то и дело натыкались взглядами на сына и Кэллиана, кружащихся в танце рядом с ними, и их лица мрачнели, становясь всё более серыми и потерянными. Ни о какой гармонии с их стороны не могло быть и речи. Даже осознание того, что с дочерью танцевал сам принц, не могло перебить горький осадок осознания того, что их сын связал свою жизнь с человеком, с мужчиной, с тёмным магом.       А затем случилось нечто невероятное.       Золотое сияние, мягкое и тёплое, начало окутывать Кэллиана и Палладиума. Оно исходило из ниоткуда — из света свечей, из воздуха, из самой земли под их ногами. Оно обволакивало их, проникало в каждую клеточку, и Кэллиан чувствовал, как оно разливается по его телу, согревая, исцеляя, наполняя.       Палладиум тоже ощутил это. Его магия вдруг вспыхнула, засияла, и он почувствовал, как она становится сильнее, ярче, словно само сердце природы билось в такт с его собственным.       В зале воцарилась тишина. Аристократы, что наблюдали за ритуалом, смотрели на них с изумлением и страхом. Да и сами участники танца не могли не заметить краем глаз золотое сияние, окутавшее пару. Сама природа благословила их союз. Это было нечто невероятное, нечто, что нельзя было отрицать.       Когда танец закончился, и сияние начало угасать, Кэллиан и Палладиум стояли, глядя друг на друга, и в их взглядах было всё: и любовь, и волнение, и надежда на то, что этот день навсегда изменит их жизнь.              

***

      Спустя некоторое время, когда шок от речи и танца начал понемногу стихать, к Иридиану и Элайне подошла немолодая эльфийка в роскошном платье цвета увядающих листьев. Её губы кривились в презрительной усмешке, а в холодных и цепких глазах горело злорадство пополам с высокомерием.       — Кажется, вы совсем не преуспели в воспитании наследника, — произнесла она, и в её голосе слышался отравляющий всё вокруг яд. — Да и младшего ребёнка тоже. Какая жалость, что такой благородный род так опозорился.       Элайна побледнела ещё больше и поникла, не в силах ответить. Иридиан сжал кулаки, но промолчал — он знал, что любой ответ только усугубит ситуацию, лишь привлечёт ещё больше внимания к их позору.       Но промолчать не смог Кэллиан. Он, стоявший неподалёку, услышал эти слова, и в его груди закипела ледяная ярость, подобная зимней вьюге, что сметает всё на своём пути. Тёмный маг шагнул вперёд, и его тёмная и величественная фигура заслонила собой бледных, растерянных родителей Палладиума.       — Кажется, вы сами недалеко ушли, леди, — смакуя каждое слово, произнёс он, отравляя, уничтожая одним лишь взглядом, присутствием. — Вы будете противиться благословению самого короля? Может, выскажете ему всё лично, а не будете жалким шёпотом пищать за его спиной, как перепуганная крыса?       Эльфийка поперхнулась воздухом, побагровела, не найдя, что ответить. Её лицо исказилось гневом, стыдом и унижением одновременно. Но эта тяжёлая, гнетущая аура словно лишала воли, придавливала к полу. Женщина лишь злобно сверкнула глазами и, не сказав больше ни слова, удалилась, растворяясь в толпе.       Иридиан и Элайна смотрели на Кэллиана с немым изумлением. Они не ожидали, что встанет на их защиту — по крайней мере, точно не сегодня.       Кэллиан даже не взглянул на них — он прекрасно видел, как они отреагировали на речь сына. Да и их отвратительный поступок с помолвкой тёмный маг вряд ли когда-нибудь простит. Но это была семья Палладиума, то, что дорого его сердцу вне зависимости от их поведения. И Кэллиан не смог остаться в стороне.       Он лишь коротко, почти незаметно кивнул им и отошёл, возвращаясь к эльфу.       

***

      Вскоре после этого к Кэллиану и Палладиуму подошли две роскошно одетые эльфийки. Их лица сияли, в глазах светилось восхищение, а в руках они держали два изящных конверта, украшенных алыми печатями.       — Лорд Сильванор, — произнесла одна из них с искренним, неподдельным уважением, — мы в восторге от вашей речи. Это было смело, прекрасно и так вдохновляюще! Мы никогда не слышали ничего подобного.       — И хотели бы пригласить вас и вашего... — другая эльфийка смущённо улыбнулась, переводя взгляд на Кэллиана, — ...возлюбленного на наш концерт. Он состоится послезавтра.       Она протянула им два билета. Палладиум принял их с мелькнувшей на лице растерянностью.       — Мы будем рады видеть вас обоих, — добавила первая эльфийка, переплетя пальцы со своей спутницей. В следующий миг они элегантно удалились, растворяясь в толпе, оставляя за собой шлейф изящного, тонкого аромата.       Кэллиан проводил их взглядом, а затем перевёл его на эльфа.       — Кто это был? — спросил он.       Палладиум, всё ещё державший в руках билеты, поднял на него глаза.       — Две самые известные оперные певицы Атриэля, — ответил он с всё ещё небольшим замешательством в голосе. — Они никогда не приглашают посторонних на свои выступления.       Он перевёл взгляд на билеты и замер. На них, изящным каллиграфическим почерком, было написано: «Концертный зал «Серебряная Арфа», Мелодия».       Палладиум поднял глаза на Кэллиана, и в его взгляде мелькнула тревога.       — Это состоится на Мелодии... — тихо сказал он. — Ты не хочешь туда возвращаться, не так ли?       Грудь тёмного мага сжали тиски, сердце взволнованно трепыхнулось. Ироничность складывающейся ситуации заставила его внутренне усмехнуться. Мелодия... Все дороги ведут туда... В конце концов, всё возвращается на круги своя. Место, где всё началось — и станет ли оно тем, где всё закончится?       Кэллиан бросил взгляд на Палладиума. На его бледное лицо, на дрожащие руки, на глаза, в которых плескались одновременно страх, надежда и сочувствие. Он думал о доме, который никогда не им не был, о матери, которая ненавидела его, об отце, который отверг его. Он думал о боли, о крови, о тенях, которые до сих пор преследовали его и в реальности, и во снах.       Тёмный маг усмехнулся той самой, горькой усмешкой, в которой смешались боль и надежда. Что ж, он в любом случае собирался посетить свою родину, найти тот самый замок Гэнрю́ и попытаться разгадать загадку пера. Правда, планировал он сделать это в одиночестве — поэтому как спровадить Палладиума и не позволить ему встрячь в неприятности, Кэллиан подумает позже.       — Почему нет? Я согласен.       Эльф посмотрел на него с изумлением, не веря своим ушам. Он был поражён тем, что Кэллиан так легко согласился. В груди ёкнуло, и тёплая волна затопила всё его существо, разливаясь по венам, согревая его изнутри.       

***

      По прошествии некоторого времени к ним снова подошла Эариэль. Её глаза сияли, на губах играла счастливая улыбка.       — Кэллиан, — в её голосе звучала такая искренняя радость, что у тёмного мага на мгновение потеплело на душе, — позволь пригласить тебя на танец напоследок?       Мягкий, приглушённый свет вечерних свечей окутывал их, и последние ноты музыки разливались по залу, словно прощальный вздох осени. В этом золотистом полумраке, в этом воздухе, пропитанном ароматами увядающих листьев и приближающейся ночи, было что-то почти интимное, почти сакральное.       Кэллиан удивлённо приподнял бровь, но не отказался. Он протянул ей руку, и она вложила свою ладонь в его — маленькую, тёплую, доверчивую. Они закружились в танце, под прощальную мелодию среди редеющей толпы, и эльфийка, глядя на него снизу вверх, прошептала:       — Я так рада за вас обоих! До сих пор не могу в это поверить!       Кэллиан, впервые за долгое время, не нашёл, что ответить. Он лишь крепче сжал её руку и позволил себе улыбнуться — искренне, тепло, почти по-братски.       — Но самое сложное ещё впереди, — предупредила Эль, и в её голосе послышались нотки тревоги. — Родители, мягко сказать, не в восторге.       Губы Кэллиана тронула лёгкая, понимающая насмешка.       — О, поверь, я заметил. Ничего, я готов. Я готов ко всему, что бы они ни сказали. Потому что я знаю: Палладиум стоит того, чтобы бороться за него.       Эариэль улыбнулась, и в этой улыбке было столько веры, столько надежды, что Кэллиан на мгновение почувствовал себя сильнее, чем когда-либо.       

***

      Вернувшись в поместье, они застали оглушительную тишину: лишь приятно потрескивали поленья в камине да осенний ветер завывал за окном. Элайна и Иридиан сидели в гостиной, и в их позах чувствовалась такая усталость, что, казалось, они постарели на сотню лет, превратившись в две безмолвные, сломленные статуи.       Элайна плакала, выплёскивая все те эмоции, что сдерживала на балу. Слёзы текли по её щекам, не останавливаясь, и она не пыталась их скрыть. Женщина смотрела на сына, и в её взгляде отчётливо виднелись боль, разочарование и страх перед будущим, которое в первый раз за свою жизнь она не могла предугадать.       — Как ты мог? — прошептала она тихо, надломленно, подобно звуку ломающейся ветки. — Как ты мог сделать это с нами? С нашим родом? С нашей честью?       Иридиан молчал. Он сидел, уставившись в одну точку, и его лицо было непроницаемо, но в глазах, в этих холодных, стальных глазах, горела такая ярость, что, казалось, он вот-вот взорвётся.       Палладиум стоял перед ними бледный, измученный и уставший до глубины души. В его глазах была только боль и сожаление. Боль от того, что он вынужден причинять боль тем, кого любит. И сожаление о том, что они не могут понять его выбора. Но весь его вид не был лишён твёрдости и упорства — той самой стали, которую он так долго искал в себе и наконец обрёл.       — Я сделал это не для того, чтобы опозорить вас, — тихо сказал он. — Я сделал это для себя. Чтобы быть счастливым. Неужели вы не хотите, чтобы я был счастлив?       Элайна закрыла лицо руками и разрыдалась ещё сильнее. Её плечи сотрясались от рыданий, и в этом беззвучном крике было столько боли, что Палладиум на мгновение зажмурился, пытаясь справиться с нахлынувшей волной жалости и вины. Иридиан не сказал ни слова. Он лишь сжал кулаки, так что побелели костяшки, поднялся и, не глядя ни на кого, вышел из комнаты. Дверь за ним закрылась с глухим, тяжёлым стуком.       В гостиной вновь повисла могильная тишина, нарушаемая лишь всхлипываниями Элайны. Палладиум стоял, не зная, что сказать — все свои мысли он высказал на балу, и теперь в голове звенела гнетущая пустота, подобная эху в опустевшем зале. Видеть слёзы матери, её подавленный, разбитый вид было до одури больно, тоскливо. Но добавить ему было нечего.       Внезапно Кэллиан шагнул вперёд, и его низкий и ровный голос прозвучал в безмолвии гостиной особенно резко и чётко:       — Леди Элайна... Я понимаю, что вам больно. Но я обещаю вам: я буду заботиться о вашем сыне. Я не позволю никому причинить ему боль. Даже вам. Если вы не готовы принять это сейчас — я пойму. Но знайте: я никогда не оставлю его.       Элайна подняла на него глаза — заплаканные, красные, полные боли и отчаяния.       — Уходите, — прошептала она. — Просто... уходите.       — Хорошо. Завтра же мы уедем.       Он взял опустошённого, застывшего Палладиума за руку и вывел его из гостиной.       Они стояли в коридоре, скрытые от чужих глаз, и только лунный свет, просачивающийся сквозь высокое окно, заливал их серебристым, призрачным сиянием. Эльф смотрел на Кэллиана с благодарностью и болью одновременно.       — Спасибо, — прошептал он. Кэллиан лишь кивнул, сжимая его руку.       И этот мелкий жест был дороже любых клятв и слов.