22.

      Рита проснулась ранним утром от внезапного телефонного звонка. Срочно вызвали на работу, а она хотела провести этот день дома, с сыном.       — Иди, Рит. Я побуду с Глебом. Не волнуйся.        — Ты серьезно? Тебе же тоже на дежурство?        — Поменяюсь с кем-нибудь. Рит, не вол-нуй-ся.       — Спасибо, — выдохнула она с облегчением.        Власова умчала на работу и сразу погрузилась в рутину: отчёты, допросы, бесполезные бумаги. Но стоило ей на мгновение остановиться, как в сознании снова и снова проскальзывала мысль о грядущем разводе.       Её жутко раздражало это чувство: сидеть и ждать приговора, как будто жизнь замерла в подвешенном состоянии. И хуже всего было то, что между ними со Стёпой теперь всё чаще повисало это неловкое молчание. Не злое, не враждебное, а какое-то вымученное, будто они оба старательно обходили эту тему стороной.       Выдохнуть Власова смогла только после обеда, наконец добралась до своего кабинета и налила кофе в кружку, подаренную Глебом.       Она поднесла её к губам, сделала один короткий вдох. Но не успела она сделать и глотка, как тишину кабинета разорвал резкий звонок. Рита вздрогнула, кружка чуть дрогнула в руке, и несколько капель плеснуло на стол.       На экране высветилось: «Степан Данилов».       Сердце на мгновение замерло, а потом забилось где-то в горле, слишком громко, слишком быстро.        — Да, Стёп.       — Ты только не волнуйся, — его голос звучал непривычно хрипло. — Мы с Глебом в больнице.       Рита почувствовала, как земля уходит из-под ног, но пальцы вцепились в край стола, удерживая её на месте.       — Что случилось? — спросила она, и собственный голос показался ей чужим.       — Глеб упал на детской площадке. Что-то с рукой, я не знаю… Рит… — в этом «Рит» было столько беспомощности, столько тревоги, что у неё внутри всё оборвалось.       — Я еду, — выдохнула она, уже сбрасывая звонок, хватая сумку, ключи, не помня, как встаёт, как выходит, как летит по коридору, расталкивая встречных, не замечая ни чьих-то окликов, ни распахнутых дверей.       В голове билась только одна мысль: «Только пусть всё будет хорошо. Пожалуйста, пусть всё будет хорошо».       Рита не помнила, как добралась до больницы. Она влетела в отделение неотложной помощи, тяжело дыша, с расстёгнутой курткой, с волосами, выбившимися из пучка, и сразу увидела там Стёпу. Он стоял у стойки регистратуры, ссутулившись.        — Где Глеб? Что с ним? — голос Риты прозвучал резко, почти злобно.        Стёпа обернулся, и в его глазах мелькнуло то, чего она боялась больше всего: неизвестность.       — С ним сейчас врач, — ответил он тихо, делая шаг к ней, будто хотел коснуться.        — Мне нужно к нему, — Рита качнулась вперёд, пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони.       — Рит… — он снова потянулся к ней, и в этом жесте было столько усталости, столько бессилия, что на секунду ей захотелось просто упасть ему на плечо и заплакать. Но вместо этого она отшатнулась, будто обожглась.       — Не трогай меня! — выкрикнула она, и звук её голоса эхом прокатился по приёмному отделению, заставив обернуться медсестру и пожилого мужчину на скамейке. Рита тут же закусила губу, будто хотела вернуть эти слова обратно, но было поздно. — Прости… Прости, — прошептала она уже тише, прикрывая глаза на секунду, пытаясь спрятаться от всего происходящего. — Просто… я не могу сейчас, Стёп. Я просто должна его увидеть. Должна знать, что с ним всё в порядке.       Он кивнул, не пытаясь больше приблизиться, только сжал кулаки, так же, как она, и Рита вдруг заметила, как побелели костяшки его пальцев.       — Сейчас позову врача, — сказал он ровно, будто нарочно выравнивал голос, чтобы не выдать, как ему самому страшно. — Они скоро выйдут.       И Рита осталась стоять посреди шумного, пахнущего лекарствами и холодом коридора, вцепившись пальцами в лямку сумки, и ждала, пока откроется эта проклятая дверь и появится врач с лицом, по которому сразу станет ясно: всё ли в порядке с её сыном.       Дверь наконец распахнулась, и на пороге возник врач.        — Вы мать?        — Да. Что с ним? — выпалила Рита.       — Не волнуйтесь. Обычный ушиб. Он сейчас сидит в смотровой со льдом, — спокойно ответил врач, чуть смягчив тон.        Рита на мгновение замерла, а потом выдохнула. Первый настоящий вдох за долгие минуты.       — Можно к нему? — прошептала она.       — Проходите, — кивнул врач и чуть посторонился, давая ей дорогу.       Она шагнула вперёд, пальцы наконец разжались, выпуская лямку сумки.        Стёпа остался стоять в стороне, чувствуя свою вину. Это он отвлёкся, замешкался, не успел подхватить Глеба, когда тот сорвался с турника. И теперь ему оставалось только смотреть, как Рита исчезает за дверью, и надеяться, что одним её появлением Глебу станет хоть чуточку легче. Он сжал кулаки, потом разжал, будто пытался стряхнуть с себя это беспомощное чувство.        А за дверью всё было совсем не так страшно, как представлялось в коридоре. Глеб сидел на кушетке, прижимая к припухшей руке пакет со льдом, и в его глазах не было ни слёз, ни настоящей боли.       — Мам, смотри, какая у меня рука, — сразу выпалил он.       — Болит? — Рита подошла ближе, стараясь говорить ровно.        — Нет. Совсем не болит, — уверенно заявил он, но тут же чуть поморщился, когда лёд скользнул по коже, и поспешно добавил: — Ну, чуть‑чуть. Но это ничего. Я же не плакал.       Рита улыбнулась, впервые за этот день по‑настоящему, без усилия, без натяжки. Она присела рядом, осторожно коснулась его плеча, потом поправила лёд, стараясь не задеть больное место.       — Ты у меня герой, — тихо сказала она.       — Я же говорил, что я сильный.        — Да, ты очень сильный, — кивнула она, пряча в голосе ту самую дрожь, которая ещё недавно рвалась наружу.       — А где Стёпа? — вдруг спросил Глеб, оглядываясь, будто только сейчас заметил, что в комнате их только двое.       — Он… он в коридоре.        — Так давай позовём его.       — Сейчас позовём, — сказала она мягко, уже поворачиваясь к двери. И, прежде чем выйти, обернулась, чтобы ещё раз убедиться: глаза у Глеба спокойные, рука хоть и припухла, но он улыбается, а значит всё не так страшно.        Она приоткрыла дверь, выглянула в коридор и увидела Стёпу. Он стоял у стены, будто пытался слиться с ней, стать незаметным, и в то же время не мог оторвать взгляда от двери, за которой были его самые главные люди. Когда их взгляды встретились, он чуть вздрогнул.       — Стёп, — тихо позвала Рита, и этого одного слова хватило, чтобы вся его напряжённая поза чуть смягчилась.       Он шагнул вперёд, быстро, почти порывисто, но остановился в проёме, не решаясь войти, не зная, имеет ли право быть здесь, когда сам же и виноват.       — Заходи, — кивнула Рита чуть твёрже, давая ему то самое разрешение, которое ему сейчас было нужно.       Стёпа вошёл, медленно, осторожно, и сразу нашёл глазами Глеба.       — Ну что, боец, — проговорил он хрипловато и подошёл ближе, но не слишком, чтобы не напугать, не навалиться своей взрослой тревогой.       — Смотри, какая у меня рука! — снова радостно выпалил Глеб, будто хотел поскорее стереть ту неловкость, которая повисла в воздухе.        Стёпа присел на край кушетки, осторожно, будто боялся сломать что‑то хрупкое, и посмотрел на припухшую руку, а потом прямо в глаза Глебу.       — Выглядит серьёзно, — сказал он с уважительным видом, без фальши, без попыток свести всё к шутке.       — Ага! — оживился Глеб.       Стёпа протянул руку и легонько взъерошил волосы мальчика, а потом, не отводя взгляда, тихо добавил:        — Прости, что не успел подхватить.       — Ничего, — махнул рукой Глеб, уже снова увлечённый своей «боевой раной».        В смотровую вернулся врач и внимательно оглядел всех троих.       — Так, родители, убедились, что всё в порядке? Подождите в коридоре, мне нужно ещё раз руку осмотреть.       Рита сделала шаг вперёд, хотела что‑то сказать врачу, но осеклась. Вместо этого она посмотрела на Стёпу. Коротко, без слов.       Данилов понял. Кивнул. И первым вышел в коридор, давая Рите ещё несколько секунд побыть с сыном.       Через минуту и Рита вышла в коридор, медленно подошла к Стёпе и подняла серьезный взгляд, но уже без злости.        — Рит, прости. Знаю, что виноват. Ужасно виноват. Сам не понимаю, как не уследил. Ты мне сына доверила, а я… — Данилов говорил быстро, рассеяно, с трудом скрывая чувство вины.       Власова ничего не сказала. Вместо этого взяла его за руку, крепко, так, что пальцы переплелись, и он вдруг почувствовал, как из груди понемногу уходит этот колючий холод. Он замолчал.       — Успокоился? Не волнуйся. Это дети. Они падают, набивают шишки, получают ссадины. Это нормально, — проговорила Рита тихо, но твёрдо, будто сама себе напоминала эту простую, упрямую правду. — Хорошо, что ты был рядом с ним. И спасибо, что сразу привёз его в больницу.       Стёпа сжал её пальцы в ответ. Он хотел сказать ещё что‑то: объяснить, оправдаться, пообещать, что больше никогда не подведёт. Но не стал. Слова показались лишними.       — Мне надо Вадиму позвонить, — прошептала Рита.       — Думаешь, это хорошая идея? Он и так не в восторге, что я появился в жизни Глеба.       — Он его отец. И должен знать.        — Да, ты права. Прости.       Она отпустила его руку и отошла в сторону. Стёпа видел, как она снова напряглась: плечи резко поднялись и тут же опустились.       Он не слышал слов, только обрывки интонаций, резкие, колючие. Вадим был в бешенстве, это чувствовалось даже сквозь трубку. И Рита отвечала тем же. Стёпа стоял, не решаясь ни подойти, ни отвернуться, и ловил эти едва уловимые перемены в её лице.       Рита сделала глубокий вдох и заговорила уже спокойнее, без крика, без упрёков, просто перечисляя факты: время, место, что случилось, как Глеб себя чувствует. Стёпа предположил, что череда взаимных претензий закончилась, и теперь они говорят о сыне.        Через пару минут Власова вернулась к нему. Вид у неё был такой, словно она дежурила трое суток подряд. Стёпа даже спрашивать не стал, как прошел разговор, и так было ясно, что не очень.        — Где был мой мозг, когда я выходила замуж за этого кретина? — гневно выпалила Власова.        — Ну это определенно была любовь.       Рита посмотрела на него с раздражением.        — Издеваешься, да?        — Ничуть, — он покачал головой. — Ты напряжена. Хотел, чтобы ты хоть на секунду расслабилась. Даже если придется позлить тебя.       Она усмехнулась, но вышло как-то горько.        — У тебя не получилось, — Она провела ладонью по лицу, стирая с себя эту вспышку злости. — Прости, срываюсь на тебе.       Стёпа не стал ничего говорить, просто протянул руку.        — Если хочешь выпустить пар, я готов стать твоей подушкой для битья.       Рита посмотрела на его ладонь, потом подняла глаза на него, и вся злость в миг испарилась. Она взяла его за руку и улыбнулась.       — Тебя жалко бить, — тихо сказала она, чуть склонив голову. — Ты мне ещё пригодишься.       Стёпа чуть сжал её пальцы в ответ.

***

      Конец августа выдался напряженным. Аврал на работе и у Риты, и у Стёпы, грядущий развод, подготовка к первому сентября, и вишенкой на торте стала травма Глеба. Прямо перед школой. Рита уже успела поверить, что её кто‑то проклял. Иначе как объяснить, что беды сыплются одна за другой?       Она и так не считала себя прилежной матерью. В голове вечно крутились мысли о том, что она что‑то упускает, не успевает, делает не так. А сейчас, когда врач настоятельно рекомендовал держать руку в покое, не нагружать, не дёргать, беречь, это чувство стало почти невыносимым. Ей бы очень хотелось бросить все дела, закрыть дверь на ключ и просто быть дома с сыном. Но никак. Служба не отпускала.       Вадим уехал в командировку, и даже не столько из‑за этого Рита злилась на него, сколько из‑за того, что в очередной раз осталась один на один с проблемами, которые должны были быть общими. А Стёпа тоже не мог стать для Глеба личной нянькой: у него свои дежурства, свои отчёты, своя гора дел, которую никто не отменял. И Рита просто разрывалась от безысходности.        — Есть один вариант… — неуверенно произнёс Стёпа вечером, когда они оба одновременно поняли, что завтра Глебу придётся остаться одному дома.       Рита вскинула на него усталые глаза.        — Какой?       — Тебе не понравится, — он чуть поёжился, будто заранее чувствовал её реакцию.       — Говори уже!        Стёпа выдохнул:       — Твоя мама.       Рита замерла. Секунду, две, три. Потом покачала головой, резко, будто отгоняя саму мысль.       — Нет.       — Ну она же его бабушка…       — Ты забыл, чем закончилась наша последняя встреча? — Рита почти прошептала это, но в тихом голосе прозвучала такая горечь, что Стёпа невольно сжал кулаки, вспоминая тот вечер: резкие слова, обидные упрёки.       Он помолчал, подбирая правильные слова.        — Я помню, — тихо сказал он. — Но сейчас речь не о вас двоих. Речь о Глебе. Ему нужна забота.        Рита опустила глаза, её пальцы нервно теребили край футболки. Она хотела сказать «нет», но перед глазами вставал Глеб: его растерянное лицо, когда он понял, что мама не сможет остаться, его попытка сделать всё самостоятельно, несмотря на больную руку, его тихое «я подожду». И от этого становилось ещё тяжелее.       Стёпа подошёл ближе, не касаясь, но так, чтобы она чувствовала его рядом.       — Это, конечно, не моё дело, — он чуть запнулся, будто сам сомневался, стоит ли продолжать. — Но ты не думала попробовать помириться с мамой?       — Ты сейчас серьёзно? — бросила она резко с явным недоумением.        — Рит, не кипятись, — он поднял ладони, не в защитном жесте, а скорее в просьбе услышать. — Я не говорю, что надо всё забыть. И не говорю, что она права. Но… видно же, что она любит тебя. По‑своему, с этими своими нравоучениями, но любит. И Глеба любит.       Она глубоко вздохнула, будто собиралась нырнуть в ледяную воду, и наконец тихо, почти без интонации, сказала:       — Ладно. Я позвоню. Но только ради Глеба.       Данилов мягко улыбнулся, думая о том, что начало уже положено.

***

      Нина Алексеевна охотно согласилась побыть с Глебом, хотя перед этим снова высказала Рите всё, что она думает.        Стёпа вернулся домой раньше Риты. Он тихо прикрыл дверь, снял куртку, повесил её на крючок, и в этот момент из комнаты донёсся голос Нины Алексеевны:       — Ах, это вы… — разочаровано протянула Власова-старшая, — Что ж, проходите, Степан.       — Спасибо, Нина Алексеевна. Как там Глеб? Как его рука?        — Мой внук чувствует себя отлично. Уснул, — сухо ответила она, не сводя с него пристального, колючего взгляда.       — Хорошо, что Глеб спит, значит мы можем поговорить.        — Мне не о чем с вами разговаривать, — отрезала Нина Алексеевна, скрестив руки на груди.       — А как же Рита? — спросил он тихо, но твёрдо. — Неужели вам действительно наплевать на чувства дочери?       Её взгляд вмиг изменился, и Стёпа понял, что попал в яблочко.        — Я не собираюсь обсуждать свою дочь с вами.        — Нина Алексеевна, вы можете упрямиться и продолжать ругаться с единственной дочерью. Или мы с вами можем поговорить, как взрослые люди.        — Степан, чего вы от меня хотите?       — Вы злитесь, что Рита не сказала вам о свадьбе. Только… она не могла ничего рассказать вам, — он сделал паузу, давая ей возможность осознать.       — Что вы имеете ввиду? — в её голосе впервые проскользнула неуверенность.        — Наш брак фиктивный, — спокойно произнёс Стёпа. — Были вынуждены расписаться по долгу службы.       — Вы думаете я поверю в этот бред?        — Вам копию приказа показать?       Нина Алексеевна растерялась. Она медленно опустилась на край дивана, будто ноги вдруг перестали её держать. В голове не укладывалось, что Рита действительно пошла на это, ради работы.       — Я знаю вашу дочь много лет. Мы познакомились, когда она ещё в ФЭС работала. И за годы я понял о ней одно: она сильная до безумия, почти железная. Но за этой силой скрывается обычная женщина. Которая ошибается, боится, любит…       Стёпа замолчал, и в комнате повисла тяжёлая тишина.       — Вы знаете, она удивительная женщина. Я таких не встречал. Странно, что вы не видите этого.       — Степан, чего вы хотите? — снова повторила она, уже не с вызовом, а с усталостью.       — Я вырос в детдоме. Мои родители погибли, когда мне было одиннадцать. И всю жизнь я живу с чувством, что у меня отняли самое дорогое. А вы делаете это добровольно. Лишаете свою дочь матери, почему-то занимаете сторону её бывшего мужа, который, между прочим, грозился отобрать у матери сына. Так вот, я хочу, чтобы Рита жила с мыслью, что у неё есть мама. К которой можно прийти в любой момент, и она всегда поддержит.       Нина Алексеевна смотрела на него, и в её глазах что-то дрогнуло, что-то очень похожее на осознание. Она поднесла руку к лицу, провела ладонью по виску.       — Я просто хотела, чтобы она была счастлива, — прошептала она, и в этом признании было столько боли, что Стёпа невольно сжал кулаки, чтобы не сделать шаг вперёд и не обнять эту упрямую, гордую, бесконечно любящую мать.        — Счастлива в несчастливом браке? — тихо произнес он, — Нина Алексеевна, сделайте шаг навстречу. Помиритесь вы с дочерью.        Женщина молчала. Стёпа хотел уже развернуться и выйти из комнаты, потому что он сказал всё, что хотел, но теперь настала очередь Власовой-старшей:       — Вы её любите, — вдруг произнесла она, не спрашивая, а словно ставя перед фактом. — Не так ли?       — С чего вы взяли? — он чуть нахмурился, будто пытался спрятаться за этим жестом от собственного ответа.       — Только любящий мужчина будет так рьяно отстаивать интересы женщины, — спокойно сказала она, в её голосе уже не было прежней колючести. — Он не станет тратить свои силы, не станет лезть туда, куда его не просят. А вы лезете. Так вы её любите?       Стёпа помолчал. Ему вдруг стало тесно в этой комнате, в этой тишине, в собственных мыслях. Он посмотрел на Нину Алексеевну, не с вызовом, а просто прямо, без уловок.       — Люблю.       — А она?       — Этого я не знаю, — честно ответил Стёпа. — Может, и нет. Может, видит во мне только напарника. Или вообще ничего не видит.         Нина Алексеевна медленно кивнула и задумалась.       — Я позвоню ей, — вдруг сказала она. — Спасибо вам, Степан. Вы присмотрите за Глебом?       — Конечно.       — Тогда я пойду. Поздно уже. — Нина Алексеевна поднялась, чуть помедлила, будто хотела добавить что‑то ещё, но вместо этого лишь кивнула.       Она остановилась на пороге, обернулась, не для прощальных слов, а чтобы ещё раз посмотреть на него, убедиться, что не ошиблась.        — Вы хороший человек, Степан, — тихо сказала она. — Берегите её.       — Буду, — просто ответил он.