23.

      Стёпа сидел на кухне ФЭС в перерыве между выездами и спокойно пил кофе, прокручивая в памяти утренний разговор с Рогозиной.        Назначили дату развода. Через три дня.        Они с Ритой так ни разу и не поговорили об этом. Ни о том, что будет после, ни о том, как будет правильнее поступить. Оба выбрали просто молчать, делать вид, что ничего не происходит. Как будто это выход.       Он был так глубоко погружен в мысли о том, что будет после развода, что не услышал шума за спиной.       Рита подкралась сзади и обняла его за плечи.       — Привет.       — Рита? — удивился Данилов, вздрогнув и чуть не расплескав кофе. — Ты чего здесь?       — К Тихонову приехала. Помощь его нужна. Не забивай голову. Ты в порядке?        — Да, устал просто. — он снова делал вид, что все нормально.       Рита отстранилась и села напротив.       — Кофе будешь?       — Буду.       Стёпа налил ей кофе, поставил чашку перед ней и вдруг заулыбался.       — Ты чего? — спросила Рита, чуть нахмурившись.       — Любуюсь, — просто сказал он, не отводя взгляда.       — Мы на работе.       — Мы здесь одни.       Рита усмехнулась и смущённо отвела взгляд, теребя край чашки.       — Ты никогда не думала вернуться? — вдруг спросил Стёпа.        — Куда? — переспросила Рита, будто не расслышала или делала вид, что не слышит.       — К нам. В ФЭС.       Рита растерялась, в её глазах мелькнуло что-то неуловимое: смесь удивления, лёгкой грусти и едва заметного желания согласиться.       — Я тут вспомнил недавно, как мы работали с тобой вместе, — продолжил Стёпа, — Скучаю по этому времени.       — Помнишь, как я тебя чуть не убила? — Рита попыталась перевести всё в шутку.       — Такое забудешь, — усмехнулся Стёпа, сделал глоток остывшего кофе и посмотрел на неё так, словно хотел запомнить этот миг: её чуть нахмуренные брови, лёгкую усталость в глазах, привычку крутить чашку в руках. — Жаль тогда я не смог тебя разглядеть.        — И не смог бы, даже если бы захотел.       — Это ещё почему?        — Потому что я была другим человеком. Да и ты тоже. — она улыбнулась, прогоняя неприятные воспоминания, — Ты появился в моей жизни в самое подходящее время.        Она замолчала, и в этой паузе повисло что-то тяжёлое, невысказанное. Потом резко выпрямилась, словно кто-то одёрнул её:       — Что-то я расчувствовалась. Пойду, Рогозина просила зайти.       — Я с тобой, — Данилов уже поднялся, чтобы пойти вместе с ней, но Рита подняла на него серьёзный взгляд.       — Она ждёт только меня.        — Со мной она тоже сегодня говорила, — тихо, почти нехотя произнёс он.        — О чем?        — Развод. Через три дня. Думаю, тебе она хочет сообщить тоже самое.       В один миг Рита почувствовала, как земля уходит из под ног. Как будто пространство вокруг сжалось, забирая последние капли воздуха.        — Что ж, я всё равно схожу, — сказала она, и голос прозвучал неожиданно ровно, но пальцы, сжимавшие край стола, побелели от напряжения.       Быстрым шагом она покинула кухню.

***

      Разговор с Рогозиной начался с пустяков: дежурные фразы, обрывки новостей. Они говорили обо всём и ни о чём одновременно. На Рогозину это было совсем не похоже: обычно та не тратила время на мелочи. А тут нарочно тянула, растягивала паузу. Рите только и оставалось: поддерживать этот бессмысленный диалог и ждать, когда когда же наконец прозвучит то самое, ради чего её позвали.       И вот оно прозвучало. Так просто, так буднично, почти небрежно, будто речь шла о переносе совещания, а не о развороте всей её жизни.       — Данилов сказал тебе о разводе? Рита почувствовала, как внутри поднимается волна ярости. Ей вдруг захотелось встать, шагнуть к столу, стукнуть по нему ладонью и закричать на Рогозину. Кричать о том, что это она когда‑то одобрила тот план, тот фиктивный брак. Хотелось выплеснуть всё это прямо сейчас.       Но вместо крика она сделала медленный, глубокий выдох и произнесла ровно, почти без интонации, соглашаясь с этим приговором, который уже нельзя было отменить:       — Да. Через три дня.       Рогозина чуть наклонила голову и кивнула коротко.       — Хорошо. В таком случае у меня для тебя новое предложение. Не буду ходить вокруг да около: ты бы хотела вернуться в ФЭС?       Рита замерла, и на секунду ей показалось, что время остановилось.        — Очень неожиданное предложение, — растерянно произнесла Власова.       — Не вижу ничего неожиданного, — спокойно возразила Рогозина, скрестив пальцы на столе и чуть подавшись вперёд. — Ты человек не чужой, опытный. Последнее задание только ещё раз подтвердило, что ты отличный опер.       — Галина Николаевна…       — Я тебя не тороплю. — перебила полковник, — К тому же, пока ты официально замужем за Даниловым, я и не могу взять тебя на работу. Сама понимаешь. Так что время на подумать у тебя есть.       Дальнейший разговор Рита помнила плохо. Сказала что-то вроде «Я подумаю» и поспешно вышла из кабинета.        Здание ФЭС она знала, как свои пять пальцев, поэтому найти укромный уголок, чтобы побыть пару минут в тишине оказалось не сложно.        Подсобка в правом крыле стала её спасательным кругом. Власова быстро зашла внутрь, закрыла за собой дверь и прижалась к ней спиной, чувствуя, как дрожат колени.       Ужасно хотелось закричать. Или швырнуть что-нибудь в стену. Но сил не было даже на это. Она не плакала. Просто пыталась собрать мысли в кучу.       Предложение Рогозиной было пределом её мечтаний,  тем самым «если бы» из далёкого прошлого, которое она столько раз прокручивала в голове, пока не привыкла считать его невозможным. Она скучала по ФЭС и оперативной работе с самого первого дня, как была вынуждена уволиться. Потом думала, что смирилась, свыклась с креслом и кабинетом, научилась находить успокоение в рутине.        Но вся эта иллюзия рухнула, когда она снова стала опером в «Лесной сказке». Когда снова почувствовала этот пьянящий адреналин. Её желание вернуться укреплялось с каждым днём, проведённым там, и хотя оно настойчиво рвалось наружу, Рита старательно делала вид, что оно ей не нужно.       На время ей удалось отвлечься от этой навязчивой идеи, но иллюзия рухнула снова, на даче у Шустова. Среди старых друзей, среди смеха и воспоминаний, среди чашек остывшего чая и откровенных разговоров Рита вдруг поняла, как сильно скучает по ним. По этой команде, по этому ритму жизни, по ФЭС.        И вот теперь это предложение Рогозиной свалилось на неё резко и неожиданно, вынуждая оказаться на распутье. Она могла бы согласиться без раздумий, вернуть в свою жизнь то, чего ей так не хватало.       Но вся эта конструкция идеальной жизни стремительно рушилась.        Потому что случился Стёпа.       Он не был ошибкой, напротив, стал самым лучшим событием в её жизни за последние несколько лет. Человеком, сумевшим подарить ей столько любви и тепла, сколько она и представить не могла.        И теперь именно это тепло грозило обернуться главной преградой.       В комитете ей пророчат повышение в звании, а значит скоро, в рамках службы, со Стёпой они перестанут быть на равных. И стоит ей вернуться в ФЭС и хотя бы попытаться построить с ним отношения по-нормальному, как сразу выползет нарушение внутреннего порядка.       А ведь даже не было уверенности, что после фиктивного брака они вообще захотят сделать его настоящим. Об этом не говорили, не договаривались, не строили планов. И эта неопределённость жутко раздражала.       Рита вспомнила Юлю с Костей. Они когда‑то тоже метались между работой и чувствами, пытаясь найти лазейку, где можно быть вместе и не потерять службу. В какой‑то момент решили, что единственный выход — расстаться, и искренне верили, что это конец. А теперь, спустя годы, старательно делали вид, что друг другу чужие: кивали при встрече, обменивались дежурными фразами, не задерживали взгляд дольше положенного. Это тоже была своего рода игра — тяжёлая, выматывающая, но необходимая. И от этой картины у Риты внутри всё сжималось: неужели и им со Стёпой уготована такая же участь?        И вот теперь она никак не могла понять, чего хочет на самом деле. Вернуться в ФЭС и снова чувствовать себя на своём месте? Или выбрать Стёпу, быть с ним без масок и притворства, без оглядки на регламенты и служебные инструкции, позволить себе просто быть рядом?        Всё было бы проще, если бы Стёпа, глядя ей в глаза, спокойно и твёрдо сказал, что развод — это формальность, которая никак не повлияет на их отношения. Если бы он одним уверенным словом снял с неё этот груз неопределённости. Но он молчал. Не из равнодушия, наверное, а потому что и сам не знал, как быть.       Рита стояла в темной подсобке, только тусклый свет одинокой лампочки едва пробивался сквозь полумрак. Как ей быть? Отказаться от Стёпы или отказать Рогозиной? Закончить этот служебный роман и попытаться забыть, как закрытое дело? Или набраться смелости и попробовать дать им шанс?        Она вспомнила Глеба. Вспомнила, как сын, поначалу насторожённый и молчаливый, постепенно начал тянуться к Стёпе, доверчиво отвечать на его шутки, просить рассказать какую‑нибудь историю, а потом и вовсе без стеснения забираться к нему на колени. Сердце сжалось от одной только мысли, что придётся объяснять сыну, почему Стёпа больше не приходит, почему всё вдруг стало не так. Меньше всего на свете она хотела сделать больно Глебу. Но что, если придётся? Что, если Стёпа передумает? Что, если его чувства к ней не настоящие, а результат этой бесконечной близости, вынужденного соседства, профессиональной деформации, когда привыкаешь к человеку просто потому, что он каждый день рядом?       В последнее время Рита часто ловила себя на этих мыслях, прокручивая в голове один и тот же вопрос: обратила бы она внимание на Данилова, если бы не это задание? Если бы их не заставили пожениться, не вынудили общаться каждый день, жить вместе, делить быт и тревоги, учиться понимать друг друга без слов? Она вообще чувствовала себя подопытной крысой в чьём‑то сложном эксперименте, где чувства были лишь побочным эффектом, не предусмотренным изначальным планом.       Был ли у них вообще выбор, чтобы не влюбиться друг в друга? Или они были обречены с самого начала? Обречены на эту странную, запутанную связь?        Эти вопросы крутились в голове, как заезженная пластинка, снова и снова возвращая её к одному и тому же тупику. И ни на один из них Власова так и не нашла ответа.         Рита расправила плечи и, сделав глубокий вдох, будто сбрасывая с себя тяжесть бесконечных раздумий, вышла в коридор. Свет ламп резанул по глазам, но она только чуть прищурилась. Этот резкий свет был сейчас даже кстати, возвращал её в реальность. Она поправила воротник, стёрла с лица последние следы внутренней бури и уверенно пошла вперёд.        В конторе со Стёпой они больше не пересеклись. Тихонов, встретив её в коридоре, коротко бросил, что Стёпа уехал на задержание. Рита подумала, что это к лучшему.        Когда закончила дела в ФЭС, Рита долго смотрела на экран телефона, прежде чем нажать кнопку вызова. Голос мамы прозвучал непривычно спокойно. Рита попросила забрать Глеба к себе на несколько дней. Нина Алексеевна тут же что-то заподозрила, начала расспрашивать, что случилось. Рита отмахнулась.        Домой Власова вернулась немного раньше обычного. Специально. Ей нужна была эта тишина, эти пустые комнаты, чтобы собрать себя по кусочкам перед тем, как откроется дверь и в квартиру ворвётся привычный запах его куртки, его голоса, его «я дома». Она ходила по квартире, не находя себе места, словно сами стены шептали ей о том, что сейчас всё изменится, и она не знала, хочет ли этого.       Стёпа вернулся как обычно.       — Рит, я дома, — крикнул он, едва переступив порог.        В этих словах было столько обыденности, столько тепла, что на мгновение ей захотелось просто закрыть глаза и снова притвориться, будто ничего не происходит.        Власова молчала. И тишина в квартире вдруг стала слишком громкой. Он снял куртку и аккуратно повесил её на крючок, даже в этом жесте было что-то до боли привычное.       Рита стояла у окна, глядя в пустоту. Стёпа подошёл сзади и обнял её за плечи. Его руки были тёплыми, надёжными, такими знакомыми, и от этого становилось только тяжелее. Рита ощутила, как его подбородок коснулся её макушки, как он слегка притянул её к себе, привычным, домашним жестом, от которого всегда становилось спокойнее. Но сейчас это спокойствие не пришло. Вместо него внутри разлилось что-то холодное, тягучее, похожее на предчувствие, которое она загоняла в себя весь день, весь вечер. С того самого момента, как поняла, что сегодня надо сказать. Сейчас.       Она никак не отреагировала на его прикосновение: не отстранилась, не прильнула, просто осталась стоять, словно статуя. Она чувствовала, как его тепло просачивается сквозь ткань футболки, и старалась запомнить это. Запомнить, как пахнет его кожа. Запомнить, потому что скоро этого не будет.       — Рогозина предложила мне вернуться в ФЭС, — сказала она вдруг, и её голос прозвучал непривычно глухо, будто доносился откуда-то издалека, будто это говорила не она, а кто-то другой, кто стоял на её месте и произносил чужие, заранее заготовленные слова.       На секунду в кухне повисла пауза. Рита слышала его дыхание у себя за спиной, ровное, но чуть сбившееся на вдохе. Он понял. Может, ещё не до конца, но уже понял, что эти слова не просто сообщение о работе. Что за ними стоит что-то, от чего ему станет больно.       — Отличное предложение, — наконец отозвался Стёпа, но в его голосе не было ни удивления, ни восторга. — Что думаешь?       Рита сглотнула, чувствуя, как внутри всё сжимается. Горло перехватило, и она на мгновение закрыла глаза, пытаясь собраться. За этой решимостью стоял страх. Страх того, что она скажет, и он уйдёт, и она останется одна. Опять одна. Как было до него. Как было всегда.       — А час назад пришёл приказ на повышение звания, — проговорила она, и эти слова, сказанные так буднично, вдруг обрели вес. Как будто она заранее озвучила их приговор.       Стёпа медленно убрал руки. Рита ощутила это мгновение всем телом. Ощутила, как его ладони соскользнули с её плеч, как исчезло тепло, как между ними образовалась щель, тонкая, почти незаметная, но уже необратимая. Он отошёл на шаг, упёрся ладонью в край стола. Она слышала, как он тяжело выдохнул, чувствовала, как изменилось выражение его лица.        — Значит, ты теперь будешь майором, — тихо произнёс он. — Это многое меняет.       Рита наконец повернулась, но смотрела не в глаза, а куда-то в сторону, на угол стола, на пол, на стены. Куда угодно, лишь бы не смотреть ему в глаза.       — Да, — коротко ответила она.       — И что теперь? — он чуть повысил голос. — Ты хочешь вернуться?       Рита закусила губу. Ей хотелось сказать: «Я не знаю». Но это прозвучало бы как трусость. А она привыкла быть сильной. Даже сейчас.       — Хочу, — проговорила она чуть твёрже. — Хочу вернуться. Хочу работать.       — Что насчёт нас?       Рита вздрогнула. Три слова. Всего три слова, а она почувствовала, как пол уходит из-под ног.        «Нас».       Она обхватила себя руками, будто ей стало холодно. Хотя в кухне было тепло, даже жарко.       — Если я вернусь в ФЭС, если приму повышение… мы не сможем быть вместе. — Она говорила быстро, почти скороговоркой, будто боялась, что если остановится хоть на секунду, то не сможет продолжить. — Нас отстранят. А я не хочу, чтобы из-за меня у тебя были проблемы.       — То есть ты всё уже решила, — произнёс Стёпа, и в его голосе впервые прозвучала обида. Не злость, не гнев, именно обида.        — Нет, — она подняла голову, и в её глазах блеснуло что-то отчаянное, лихорадочное. — Нет, Стёпа, я не…       — Рит, я не могу решать за тебя. — Он заговорил тише, и от его сдержанности стало только хуже. В глубине души она хотела, чтобы он разозлился, накричал, швырнул что-нибудь в стену. Тогда было бы проще. Но он оставался спокоен. — Если ты хочешь вернуться в ФЭС — делай это. Я не хочу заставлять тебя отказываться от того, что тебе дорого.       Рита подняла глаза, впервые за долгое время посмотрев прямо на него. Его лицо было напряжённым, в полумраке кухни он казался старше.       — Ты тоже мне дорог, — сказала она, но эти слова прозвучали жалко. Как издевка.        Его лицо чуть дрогнуло, еле заметно, в уголках губ, но он сдержался.       — Рит, нас всё равно разведут. — он говорил медленно. — Речь только о том, что будет с нами после. — он сделал паузу и тяжело выдохнул, провёл ладонью по затылку, по волосам, которые давно нужно было постричь, и Рита вдруг с мучительной ясностью вспомнила, как она однажды, полусонная, утром, запустила пальцы в эти волосы и подумала: «Хочу просыпаться так каждый день». — Мы не говорили об этом с того самого момента, как я переехал к тебе. Рит, чего ты хочешь?       Она молчала, потому что ответа у неё не было.       — Ты уже всё решила, — повторил он, но на этот раз утверждая, без тени сомнений.       — Нет, это не так, — она почти шептала, и руки у неё дрожали, поэтому Рита спрятала их за спину, чтобы он не увидел.       — Тогда скажи мне об этом. — Он шагнул к ней, в надежде на чудо, — Скажи, что после развода между нами ничего не изменится.       Она снова молчала. В комнате стало невыносимо тихо, даже холодильник, который обычно гудел, будто притих.       Стёпа вдруг резко провёл ладонью по лицу, как будто хотел стереть с себя это напряжение, и посмотрел на неё так, словно видел впервые, и в то же время так, будто знал каждую её черту наизусть.       — Я не могу этого сказать, — выдавила она, и голос дрогнул, предательски выдал то, что она так старалась спрятать за стальной маской спокойствия. Глаза защипало, и она быстро моргнула, отгоняя слёзы. — Ты ведь и сам не уверен, что тебе это нужно. Она сказала это и тут же пожалела. Потому что это была ложь, и они оба это знали.       — О чём ты?       — Ты никогда не думал, что, если бы не это задание, то даже не обратил бы на меня внимание? — она произнесла это быстро, почти агрессивно.       — Это уже смешно. — его голос стал жёстким. — Ты опять хочешь сказать, что всё было ошибкой?       — Я хочу сказать, что мы запутались.       — Почему тебе так сложно принять то, что происходит между нами? — он шагнул ближе, и его голос сорвался впервые за весь разговор. — Почему так сложно поверить, что я люблю тебя?       Стёпа опустил взгляд на свои руки. Рита видела, как его пальцы сжались в кулаки, как побелели костяшки. Потом он снова поднял на неё. В его глазах было столько боли, что Рита едва удержалась на ногах. И тут он вдруг понял.       — Ты так ни разу и не сказала, что любишь меня, — произнёс он тихо, почти без интонации. Эти слова были не обвинением, а констатацией факта, который он только сейчас до конца осознал. — Ясно.       Два слова. «Ни разу». И вся её защита рухнула. Она вспомнила все моменты, когда могла сказать и не сказала. Когда он засыпал рядом, и она шептала в темноту: «Люблю», но так, чтобы он не слышал. Когда Глеб спросил: «Мама, а ты Стёпу любишь?» — и она ответила: «Конечно, глупыш», — уклончиво, по-матерински, не по-женски.        У Риты внутри всё оборвалось. Она бы хотела сказать эти три слова ему прямо сейчас. Прямо здесь. Но вместо этого выбрала соврать.       — Прости, — прошептала она.        — Не надо, — резко перебил Стёпа, и его голос дрогнул. — Не извиняйся. Я сам виноват, раз придумал себе что-то.       — Это не так, — снова попыталась она, потянувшись к нему рукой, неосознанно, рефлекторно.        — Рит. Не надо. — он отступил на шаг назад. — Если ты сейчас начнёшь объяснять, оправдываться, искать какие-то правильные слова — я не выдержу. Просто скажи прямо. Скажи то, к чему мы оба шли с той самой минуты, когда ты сказала про ФЭС.       Рита глубоко вдохнула, чувствуя, как воздух царапает лёгкие. Она посмотрела ему прямо в глаза, впервые за весь разговор по-настоящему посмотрела, не прячась, не убегая. И увидела в них принятие. Он уже знал. Знал до неё.       — Мы должны расстаться.       Стёпа замер. Она видела, как его лицо стало неподвижным, застыло. Несколько секунд он молчал. А потом медленно кивнул, принимая саму неизбежность происходящего.       — Ладно, — тихо сказал он, отступая ещё на шаг, увеличивая расстояние между ними. — Ладно. Я соберу вещи. Сегодня. Не хочу, чтобы это тянулось.       — Стёпа…        — Не надо, Рит, — он поднял руку, останавливая её, не давая сказать ничего, что только усложнило бы этот момент. — Просто… дай мне собрать вещи.       Он повернулся и пошёл к двери, а Рита смотрела ему в спину. В эту знакомую спину, которую обнимала прошлой ночью, к которой прижималась.       Но у самого порога он остановился, не оборачиваясь. Рита видела, как его плечи чуть поднялись. Он вдохнул.       — Если ты позволишь… я бы хотел с Глебом попрощаться. Объяснить ему.       — Конечно, — сказала она, и голос не дрогнул.       Стёпа вышел, прикрыв за собой дверь. А Рита осталась стоять посреди кухни. Одна.        Она хотела крикнуть ему вслед: «Я люблю тебя!». Но выбрала молчать. Потому что знала: даже если бы она сказала это сейчас, было бы уже слишком поздно.

***

      Через три дня они встретились в ЗАГСе в назначенное время. В том самом месте, где два месяца назад всё началось. В глаза друг другу не смотрели и не говорили ни слова.         — Проходите.       Они вошли в кабинет и сели друг против друга. Стол между ними казался нелепо большим. На гладкой поверхности лежали бумаги, две одинаковые ручки и маленький календарь с датой, которая теперь навсегда врежется в память.       Сотрудница ЗАГСа спокойно начала произносить заученные фразы. Рита слышала её голос, но слова теряли смысл.       Стёпа сидел неподвижно. Только пальцы его то сжимались в кулак, то снова разжимались, выдавая его истинные чувства. Один раз он чуть повернул голову, будто хотел поймать её взгляд, но тут же отвернулся.       — Распишитесь здесь и здесь, — спокойно сказала сотрудница, пододвигая листы.       Рита взяла ручку и поставила подпись. Почти без раздумий.       Когда очередь дошла до Стёпы, он замер на секунду, задержав ручку над бумагой. Как будто надеялся, что ещё можно что-то исправить. Он коротко выдохнул и вывел свою фамилию.       — Можете быть свободны, — произнесла сотрудница, убирая бумаги в папку.       Они встали почти одновременно, но так и не посмотрели друг на друга. Рита сделала шаг к двери, потом остановилась, будто ждала, что Стёпа скажет хоть что-нибудь. Но он стоял, опустив голову, и смотрел на пол.       Дверь тихо щёлкнула, закрываясь за Ритой. Она ушла, не обернувшись.       А Стёпа ещё долго стоял в пустом кабинете.