Глава 8. Дача

            Выпускной отгремел и Никита, сразу же после него, пошел работать в кафе отца. Теперь Вахит был тут не один и его счастливым делала мысль о том, что у него и у Никиты один график, и они видятся чаще некуда, проводят последнее лето вместе... Ведь так печально думать о том, что Никита совсем скоро уедет… А он уедет. Зима уверен, что у Кащева получится поступить в Москву, а тот других ставок не делает. Вдруг Вахит осознавал все чаще, что самый его близкий друг — это Кащев, а ведь они общаются так недолго. Время не имеет веса перед участием. Где еще Вахит найдет такого друга… Но нужно проявить и свое участие: нельзя, чтобы Кащев отказался от мечты и остался в Казани из-за него. Он хороший друг и человек замечательный… А все же трудно его отпускать, даже молчком и про себя. Но Никита не заставлял его много об этом думать, он всё своё время проводил с другом и его младшим братом. И конечно же не представлял себе, что их общение закончится этим летом. Будут письма, каникулы, Никита каждый праздник будет ездить домой: здесь семья, друзья… Говорят, после школы дружба заканчивается. Но Зима в это не верил. Их — точно не закончится.       Никита же имел пару целей, ради которых пошел работать. Во-первых, он очень хотел купить новой одежды перед учебой. Во-вторых, он предвкушал свой отъезд и очень хотел подкопить на вечеринку в честь своих проводов: поедет на экзамены ближе к августу, а после останется в Москве, ведь, Никита был совершенно уверен, он поступит и возвращаться не за чем. В Москве нужно с кем-то познакомиться и заобщаться, наладить связи заранее, знать хорошие места, чтобы потом с однокурсниками не мыкаться по столовым и не вести себя смешно. А значит, нужны шикарные проводы и какая-то сумма на время жития-бытия в Москве, пока не дадут общагу. Только он слабо себе представлял, сколько будет стоит там снять квартиру и как ее найти: квартиры не сдают, ну, официально никак, а если найдется вариант, так платить надо сильно вперед. Сколько такое стоит? И не обманут ли?.. В этом, конечно, у него был помощник… Руслан… Он знает, кто бы мог предоставить квартиру: у отца там есть знакомые, вечно уезжающие в командировки, они бы были рады, чтобы за их собаками и цветами кто-то присмотрел. Но своими идеями он делился только с Никитой, немного навязчиво даже продвигая их…       И всё время вставляя «мы», «нам», «вместе»… В то время, как Никита думал о себе и своем самостоятельном пути.       В конце концов, Никите так надоело его слушать, к тому же папа смеялся, что мелкий не найдет себе там жилья и тянул свою руку помощи, которая обижала подростка, что он рассказал за семейным ужином о планах Руслана, желая наконец поставить точку: он сам все сделает и помогать ему не надо. Давыд медленно прожевал свою порцию мяса и, стукнув звонко вилкой о тарелку, сказал:       — Нет.       И голос его был строг и серьезен. Что, собственно, Никита передал Руслану. Отцовский отказ таким тоном имеет огромный вес. Никита очень надеялся, что Руслан от него отвалит со своей квартирой и «мы». Разумеется, альфу это очень огорчило и он попробовал поговорить с Давыдом Ренатовичем сам…       И зря. Давыд Ренатович человек весьма прямолинейный.       — Нет!       Вокруг раздавался гогот победителей в игре: карточные столы ломились сегодня от игроков и ставок. Давыд играл с парнем в покер вдвоем. И видел, как тот с нервами проигрывает. И за это он решил выдать своего сына замуж?.. Надо об этом получше подумать. Стоит ли якшаться с их семьей за какие-то коврижки, если его сыну достанется ни рыба, ни мясо… Характер Никиты, может, семью вытащит, но он же омега! Он должен быть поглупее мужа и поумнее любовницы, а не во всем лучше. Ему надо заниматься домом, семьей… А не парить себе голову делами альфы.       — Но Давыд Ренатович, я ведь не говорю, — выкладывая карты, говорил Руслан, — что я останусь там с ним, он будет в квартире, я в гостинице...       — Руслан, — вздохнул альфа, — ты молодой мужчина, он молодой мальчик. Мне похер, где вы будете ебаться, если вам приспичит. Вы будете, я вашу натуру знаю. Сам был молодым. Нет — и все. Или с вами поедет Настя.       — Мы… — Краснея, защищался альфа, — вовсе ничего неприличного, я умею держать себя в руках!       — Держи. А Настя присмотрит. Ты смотри, будет что до свадьбы: я тебе причинное место оторву. Не порти мне мальчика. Он еще не решил, пойдет ли за тебя… Ты бы лучше об этом думал. То, что я тебе не верю, одно дело. Другое, что Никита не верит. Не зря ж он мне твои планы изложил.       Гм. Руслан продул в картах и разговоре. Вышел на улицу, закурил, смотрел вдаль и думал… Никита действительно человек недоверчивый. Школа кончилась, ему нечего бояться уже, сплетни далеко за спиной, а он все же отворачивается, стоит случиться чему-то, после чего следует поцелуй. Должен бы следовать, но его не случалось. И ведь точно не играет уже. Сердце скребли кошки. Неужели Руслан омеге никак не нравится…       Зря парень говорил с отцом возлюбленного. Дома Давыд все то же самое сказал Никите: никаких поездок наедине. Поедет мать — и всё! Мужчина почти кричал и кипел, а Никита послушно кивал. Ему что? Он все понимал прекрасно. Чуял и так, о чем отец переживает. Всё равно он не собирался ни с кем до свадьбы спать, не такая уж он и шлюха, как о нем говорят. Тем более, Руслан ему пока не очень симпатичен. Без любви как спать?.. Руслана же это беспокоило — мнение о нем от отца омеги… Он не хотел ничего неприличного! Отвезти, прогуляться по городу и, в случае чего, увезти, а, если удастся, оставить на квартире и позже вернуться уже в качестве жениха. В смысле… Руслан просто хотел, чтобы Никита знал… Что ему есть, к кому обратиться в Москве. А у Руслана там есть варианты работы… Но эти аргументы и доводы слушал тогда только отец альфы. Перечить Давыду Ренатовичу нельзя. А отец слушал жалобы. Улыбался и впервые не говорил ничего резкого: впервые ведь его сын влюбился в правильного омегу и влюбился серьезно. Настолько, что ему важно, чтобы о нем думали хорошо.       Время еще есть. Успеют подумать о Москве и жилье. Пока эта Москва вилами по воде писана — Никита это понимал. На неделе он получил свое рекомендательное письмо, сделал несколько копий документов и пошел на почту. Вахит, Юра и Вова хвостиком пошли за ним. Все смотрели, каких адресатов тот пишет…       — А г’азве в несколько можно?       — Нужно! Папа в свое время умудрился в двух учиться. В одном его кент за него сессию сдавал… Там ж фоток нет в зачетке! Один бросил, работать пошел. Короче, куда-то поступлю.       — А куда хочешь? — Спросил Вова с интересом.       — Не знаю, мечтаю я поступить в торговый, а куда получится… Понятия не имею.       — У тебя обязательно получится! — Воскликнул Вова и Никита ласково ему растрепал прическу. Вовочка…       — А че Москва? — Канючил Юра. — Тут тоже есть торговый…       — А я хочу к Кремлю поближе, — смеялся старший. — Ну чё ты...       Мелкий загрустил, опустил голову, на вопрос — отвернулся… Никита знал, в чем дело. Не хочет Юра с ним расставаться… Пять лет учиться! А потом он в Москве будет работать… Ну как же так? Юрка до него почти дорос, а он уезжает! Лыжи уже смазал! Никита только и мог подойти и обнять его. Крепко-крепко, будто вот-вот уедет…       28 июня 1984 год:       «Очень грустно, что Никита уезжает. Я не хочу, чтобы он был так далеко. Юра тоже… Но Москва красивая. Никите там будет здорово… Он обязательно поступит. Не верю, что не сможет.       Юра меня бесит уже. Каждый день говорит про Руслана. Торопит, что ли, Никиту воровать? И врет, сто пудов. Про то, что Руслан Никиту в Москву повезет. Не будет такого, не может быть, а он мне говорит, что правда, что Руслан предлагал. Если предлагал, я ему колеса на машине порежу.»       Но лето… Оно предполагало бурные страсти! И увы, не только у малышни. Раз, второй, третий… Все чаще машина Руслана зависала возле дома Никиты. Вова с Юрой ходили туда-сюда, проверяли… Она уезжала рано. Стоило родителям омеги вернуться домой, как у Руслана появлялись дела. При Юре он не уезжал, но вел себя сдержанно, как на экзамене. Чувствовал, что младшему Кащеву не нравится. А Никита над ним смеялся:       — Вот как Юра тебя одобрит, так сразу пойдем на свидание.       — Точно?       Альфа так обрадовался, что Никите пришлось кивнуть, будто он серьезно. Ничего такого… В целом хорошо, если альфа правда понравится его младшему брату. А свидание ему ничего не стоит. Тем более, надо бы уже: неловко как-то, альфа так старается, столько всего делает для него, начиная с помощи другу — что, собственно, делать не должен, а делал и делает. Присматривает, всё ли хорошо у них в учете опеки, напоминает Никите о нюансах, а тот помогает Вахиту к ним приготовиться… Заканчивая тем, что всё лучше играет в карты, хотя голова у него кипит от уроков. Они редкие, но все же Руслан старается.       Доверие омеги штука сложная. Одному, бывает, доверится запросто, другого будет рассматривать со всех сторон. Не ощущалось, что Никита его где-то проверяет по-своему, просто… Казалось все чаще, что Руслан ему не нравится. Но вот альфа придумал приходить в гости с каким-нибудь гостинцем и развлекать омегу, придумал играть в карты почаще и не обижаться, что Никита его умнее в этом, и что-то наладилось. Никита много хохотал с ним, много шутил и учил, учил… А Руслан не запоминал. Где же он запомнит, когда тут и ручки красивые карты держат, и кудри вьются, а глаза хитро стреляют каждый ход… А какие они веселые, когда Никита выигрывает! Не запомнить ничего…       Понравиться младшему брату Кащева казалось легкой задачей и альфа принялся над ней работать. Но делал это очень нелепо. Купить Юру невозможно. У него всё есть, а чего нет — будет. Не впечатлишь его конфетами и играми. Папа ему купил когда-то приставку, а Руслан покупал кассеты, но в них парень не играл. Только с Вовой мог, и то им было скучно…       Покупал Руслан и цацки. Но Юра не девчонка же! Отдавал Никите.       Покупал книги. Юра не любит читать. Отдавал Вове. Тот же любит литературу, вот пусть читает.       Покупал комиксы. Уф! Пришлось взять. Юра за ночь осилил небольшую коллекцию… У него шкаф им полон: обожает картинки и динамичные сюжеты, перечитал все возможные, сидеть над ними мог со словарем до талого… Что нравилось Насте. Может, в учебе Юра не активный ребенок, но для своего хобби просил словари разные: немецкие, английские, польские. Смотря на каком языке достали комикс.       Купил для Ритки платье. План по завоеванию симпатии младшего Кащева провалился. Мелкий втюхал платье обратно альфе и завопил:       — Сам носи! Еще моя Рита в твоих шмотках не ходила! Фу!       Ударил в плечо и убежал гулять. Никита лишь улыбнулся. Руслан долго чесал затылок…       — Без мыла в жопу тоже не надо лезть, — заметил Кащев.       — Как мне нравится твоя прямота, — безобидно улыбнулся Руслан.       Никита смутился. Ему казалось, что он слишком неприличный что на язык, что на поведение, и это ему в себе не нравилось. Другие омеги более интеллигентные… Но Руслану нравилось. Забавно…       Но однажды родители Никиты и Юры уехали на дачу с друзьями. И машина Руслана задержалась у дома неприлично долго. Юра и Вова шли с гулянок…       — Щас если он там, я его убью, — насупился Юра. — Он меня достал! И Никита тоже…       И правда, Руслан был дома. Юра тихо открыл дверь в квартиру. Тихо снял кроссовки. Тихо прошагал до коридора в кухню. Выглянул из-за угла… А там..! Карты на столе, фантики от конфет, папин виски и… Поцелуи! Руслан Никиту ел своими губешками! Юра потерял дыхание. Кулаки стали горячие. Он обулся спешно и пулей вылетел из дома. Вова уже ушел к себе, Юра побежал за ним. Успел застать, когда друг еще обувь не снял. Вова открыл ему дверь тихо.       — Надо чето делать, — шептал заполошно мальчик. Дыхание мешало говорить. — Они сосутся там! Я отцу расскажу! Приедет с дачи, я ему все расскажу…       — Подожди… Не надо. Никите влупят…       — Точно, — с досадой тихо протянул Юра.       Вова оглянулся в коридор. Диля и папа ждут на ужин. Он воровато обшарил карманы своих курток и нашел то, что искал. Ножик раскладной. Вещица блеснула в темноте коридора. Юра вскинул брови:       — Ты чё?       — Ниче. Пусть больше сюда не катается…       Все четыре шины тихо сдувались с жалобным медленным свистом. Вова хорошо порабтал ножиком. Тяжело было, руки болели, мозоли под пальцами на ладонях щипали. Но месть всего стоила.       Тем же вечером, поздним очень, Юра позвонил Вове. Взяла Диля и передала сыну трубку. Рядышком не стояла. Нет у нее такой привычки.       — Короче, Никита над ним поржал и домой отправил. Этот ныл, типа негде ему спать теперь, как до дома ехать! Ну Никита ему такси вызвал. Ты бы видел его рожу! Ага! Щас Никита еще его у себя оставит, умник нашелся. Пошел он нахер!       Юра не видел, но Вова улыбался, как кот, довольно, плечом прижимая к голове трубку. Никита…

*

      Мало ли, сколько ребят хотят в Москву поступить. Не факт, что Никита туда уедет. Как бы он не грезил, Давыд знал, что не все мечты сбываются. И потому подстраховал… И молчал. Не говорил, с кем уже договорился о поступлении сына, не говорил, что денежки Никите, которые тот копит, могут не пригодиться. Но работать не запрещал. Это дело полезное. Никита же работал… Целых три недели. Слушал от Юрки смешки, что им папа и так бы дал эти деньги. Улыбался уверенно и молчал о своем. Папины деньги — это одно! А вот деньги свои — уже другой вкус, другая свобода. На свои можно хоть в щи упиться. Хоть… Джинсы новые прикупить. Или заправить мотик, не дожидаясь, когда папа даст на лапу. Собственно, когда через три недели Юра увидел, как спокойно папа смотрит на Никиту, считающего свою зарплату, а потом любуется его новыми кроссовками, которые Никита, не удержавшись, купил к уже имеющимся классным джинсам, он тут же завопил:       — Я тоже так хочу!       Давыд глянул на младшего и улыбнулся ему:       — Иди работать!       Дать понюхать, что такое работа, Давыд счел правильным. Привлекать молодежь к труду дело полезное: поменьше будут по улице шляться. Потому Юрка и его дружок Вовочка были устроены в кафе в день обращения. Только Давыд смеялся над ними, что они всюду ходят парой и всюду носы свои суют вместе. А те важничали. А что? Им денежки нужны! У всех свои заботы! А один в поле не воин. Вот Юра друга своего и пригласил. Одному работать страшно, тем более среди взрослых дядек и теток. Правда, оба шкета быстро обнаглели, но это уже не кафе виновато, а их милые мордашки, которым оставляли на чай охотно гости заведения.        Собственно, по улице они стали слоняться реже. Как-никак, а рабочий график у них 15 смен в месяц. После длинного рабочего дня даже самый молодой и активный организм желает плашмя лечь в кровать… Но Юра и Вова еще крепились: работали смену, получали зарплату, шли в коробку, там под ночь оставались только супера и старшие, с ними болтали о делах, а потом звали пить пиво. Сами! Пацаны это дело одобряли, им здорово с этих денег перепадало: Адидас и Кащей-младший еще скорлупа, но пиво с ними распить старшакам было уже весело, а если у мелкотни есть деньги на пиво и не морщится с него нос — они уже вызывали уважение. Спрос с них стал поменьше…       12 июля 1984 год:       «Мы крутые. Нас супера уважают! Юрка рад. Я тоже, конечно, но лучше б я домой шел после кафе, а то у меня уже пятки болят ходить. Все равно круто. Я уже придумал, на что деньги буду потом тратить. Только надо накопить.       Мне работать нравится. Свои деньги. Не надо быть хорошим, чтобы папа дал карманные. Он после нового года вообще ни разочку мне их не давал, только сдачу от хлеба, но ее я сам забирал, если он забудет. Диля давала, ей меня жалко, а от нее неудобно брать, не люблю. А эти я сам зарабатываю, сам трачу, никому не надо ничего говорить. Круто, что Юра испугался один работать, а то так бы меня, наверное, не взяли. Зачем я дяде Давыду нужен в этом кафе…       Только папа меня спрашивает уже, где я шатаюсь, почему поздно прихожу. Вру, что гуляю. Он думает, я с пацанами. А я не хочу ему про работу говорить. Разорется…       Еще нравится с Никитой рядом быть. Он на работе другой совсем. Такой серьезный, никогда его таким не видел. Старшая по кафе сказала, что многого не хватает, но свое берет все равно. Это я подслушал, когда курил. Не знаю, как это понимать, ну я понял, что он нормальный.»       Вова знал, что папа его работу не одобрит. Кафе известное, на районе всем понятно, чем живет. Слухи ходят… Но кафе наверху — все еще кафе. Туда ходят обычные люди. Обедают, ужинают, отмечают праздники. Меню разное, не приедалось. Официанты симпатичные, ими можно полюбоваться. Но Кириллу Сергеевичу все равно, кто там работает и что там подают. Его коллеги ходят туда обедать иной раз, отзываются хорошо, вместе с тем ждут заварушки: понять охота, правда ли, что внизу казино? Кириллу не нужны подтверждения. Давыд Кащев купил себе новую машину — «Волгу» — блестящую на солнце, идеальную, явно не с рук. На такую машину не заработать, продавая обычные супчики. Самому досталась с большим трудом такая машина, не новой же модели, и денег Кирилл на нее потратил столько же, сколько искал предложение с рук. С завода такую купить — до смерти очередь ждать можно и не дождаться. Люди годами копят… И не могут себе позволить. Да, отец будет орать, если узнает… И Вова молчал. Не говорил, где пропадает целыми днями. Как и прошлым летом. Не за чем родителям знать такие вещи…       Первые рабочие дни отличались уровнем ответственности. Вахит, уже сдружившийся с коллегами и запомнивший постоянных гостей, легко управлялся с делами. И не редко мог помочь Никите. Он сперва поделился с ним сперва своими столами, чтобы вдвоем им было полегче. Мало ли, Никита что-нибудь забудет?.. Но он же, как и все, опрометчиво подумал, что раз Никита сын хозяина заведения, то к нему изначально будет отношение не такое, как к остальным. Снисходительнее. А то и подхалимское — от коллег. Но последним грешили только поварихи: им по сути своей нравились детишки, но Никита больше всех. Это же, считай, прямой начальник. Не секрет, что тетя Нина с кухни домой тащит салаты и язык говяжий, узнают — сразу уволят ведь, а если подкормить начальника, пусть маленького, — глядишь, добрый станет, от отцовского гнева сбережет… Точно так же пара официантов, грешивших «ошибками» в чеках, сперва Никиту побаивались, а потом позабыли, кто он такой. Ведь остальные, в том числе и Давыд Ренатович, относились к нему так же, как и ко всем. Работник есть работник! Директор кафе отчитывал за косяки всех одинаково. А Никита косячил, не отставая от других. И на работу опаздывал, и задерживался допоздна, убираясь, и посуду бил, и с мухами за котлеты дрался… И зарплату получал, как все начинающие. 1 рубль 50 копеек за смену. Очень хорошо! Официанты, работающие в заведении с самого начала, получали 3 рубля. До них далеко было что Никите, что Вахиту!       Тем не менее, на третью неделю Никита придумал, как мухлевать с чеками. И единственное, на что по его душу жаловался директор хозяину заведения, так это за то, что некоторые гости осведомлены, сколько должен стоить салатик, сколько супчик, и ни копейкой больше! А в чеке оказывалось вдруг на копеек 20 больше. Никита делал вид виноватый, но исправляться не собирался. Дулся на отца за втык и делал по-своему. Вахит с него смеялся!       — Ты сначала постояшек запомни, — смеялся как-то на перекуре Зима, — а потом пиши левый чек.       — Какой умный! — Возмущался Кащев. — Раз постояшек знаешь, так че сам не пишешь левый чек?       — А я до тебя не додумался пг’осто, — весело пожал плечами парень, — до тебя у нас только со сдачей обсчитывали.       — Вот и учитесь, пока я жив, — хохотнул Никита.       Младшеньким приходилось для лишних копеек быть миленькими, а не хитренькими. Их, правда, не очень полюбили в кафе: смены с ними муторные, дети слишком активные, летом у них просыпается желание бежать быстрее паровоза и особенно утомительно то, что у них это получалось. Но запоминали цену и меню мальчишки быстро. Младший Кащев, смотря на брата и его траты, облизывался. Никита тратил деньги на хорошие сигареты. На этом у него даже выдался договор: повара и персонал не говорят, что он курит, а он не говорит, что они с кухни тащат жрачку. Иначе влетит всем и без разбора, отец с горячей руки четвертует спокойно.       От мелких толку было мало. Милые морды только тем и выпрашивали чаевые. Обсчитывать и обманывать им не выходило: с маленькими гости часто пересчитывали сдачу. Под ногами взрослых крутятся, курят часто… Толк от них был только Никите. Мелкие отхватывали больше всех, потому что больше него косячили и искали способ меньше всех поработать. Но Юре быстро вставили мозги на место отцовские подзатыльники, а Вову на ноги поставила цель. Папа его лишил карманных денег за то, что он опять по улице шляется, но они уже не были ему нужны. Точнее, только эти самые карманные деньги. Сами по себе они ему нужны, конечно. Он задался целью Никите на отъезд в Москву купить подарок. Приметил сумку хорошую. Будет в нее учебники складывать в институте и его вспоминать…       17 июля 1984 год:       «Никита совсем скоро получит ответы от институтов и поедет в Москву сдавать экзамены. Он обязательно поступит, я в него верю. Но мне заранее тоскливо, что его больше не будет в Казани. Не хочу его отпускать. Думаю, может быть после восьмого класса в училище в Москву поступить? Отец орать будет. А мне все равно. Я с ним хочу быть, с Никитой…»       Кирилл Сергеевич лишил Вову карманных денег совершенно справедливо на свой взгляд. Из дома сбегает. Оценки пошли по одному месту… Похвальных грамот за прошлый год — ни одной. Коту не над чем плакать! На что деньги тратить юному бандиту? Эти копеечки. Вова же крутым хочет быть, блатным, а блатные у папы не просят пару рублей в месяц на свои нужды, они их сами зарабатывают. Однако, он совершенно не был готов к тому, что Вова найдет себе работу. Сам. И к тому, что Вова ему, найдя ее, ничего не скажет.       19 июля 1984 год:       «Сегодня в обед папины знакомые пришли поесть в кафе. Я чуть не сдох. Не хотел их обслуживать, но старшая по смене пошла курить и меня толкнула работать. Они меня узнали. Вечером батя меня ударил опять. За то, что не сказал ему. Марат в комнату убежал, испугался, что папа злой опять. Опять из-за меня…       А что мне делать? Мне деньги нужны.»       Цепкие сильные пальцы за ухо пацана схватили сразу же, как он порог дома переступил. Смена нудная, ноги ныли, голова болела. Вечер поздний. А отец рукава рубашки закатал. Ждал его для состоятельной беседы. Писк сразу же растянулся по прихожей, Вова пытался вырваться из хватки, схватил отца за руку, чтобы оттолкнуть от себя, но тот только сильнее пальцы сжал.       — Ты, шваль, охерел совсем, я смотрю? Ты почему меня позоришь? Я что, не обуваю тебя? Не одеваю? Не кормлю?       — Кормишь… Кормишь…       Стыд пронзил всё тело, слезы противно щипали глаза. Вова засопел кривым носом…       — Так какого хера ты меня позоришь? Ты куда устроился работать, идиот? Ты какое право имеешь работать в этом «кафе»? Я тебя спрашиваю!       — Я денег… хочу…       — Ах денег! А моё лицо тебя не волнует? Да меня из-за тебя уважать перестанут…       Вина терзала грудь. Вова упал на коленки, лишь бы хватка за ухо ослабла, и она ослабла, но рука с цепкими пальцами махнула кулаком ему по тому же уху.       — Неужели так хочешь примазаться к Кащевым? Ты хоть понимаешь, какие вещи они там крутят! Ты хоть знаешь, что они там делают!       — Едят, — жалобно хныкал Вова. Ведь правда же… Простые работяги ходят и едят…       — Едят! Ты больной ублюдок, Вова! Думаешь, из тебя авторитета сделают?       — Нет, зачем, — стыдливо промямлил Вова.       — А, — догадался Кирилл. — Ты к его сыночку хочешь примазаться. Че, еще не выгорело?       Вова сжал зубы и ничего не ответил. Пальцы вцепились в коленки брюк. Перед глазами расплывались отцовские ноги. Вова не поднимал головы. Не хотел видеть тот взгляд, которым на него смотрят. А Кирилл продолжал:       — Ничего у тебя не получится. Даже не пытайся.       Но у Вовы получилось. Рубль за смену платили. Смен всего пятнадцать. Но у Вовы всё получалось. Запоминать, кто чего желает, предлагать что-нибудь, что залежалось со вчерашнего дня, мухлевать чутка, пару копеек в карман пропуская, даже получалось копейку выпросить на чай. Взрослые люди улыбались ему, сидя за столами, и оставляли на конфетку ребенку. А выпрашивал Вова ловко:       — У нас сервис прямо как в Европе! А там, представляете, на чай дают, — загибал он аккуратно.       — Да что Вы, молодой человек! — Смеялись ему добродушно.       — Я в кино видел! Ощутите себя настоящими европейцами, господа!       Стать европейцами многим советским людям хотелось жадно. Особенно модным девочкам на свидании со своими альфами. Такие столики не копеечку, а рубль могли дать — девочку нужно впечатлять! Альфы грудь пятили вперед, доставали кошелек и давали парню денег. Но взрослые люди жадились и давали только копеечку. И хотя это было всего копейка, Вова радовался и ей.       Потому что копейка за копейкой копилась нужная ему сумма. Он не хотел новые джинсы или модную кепку, ему не нужен был крутой спортивный костюм — он знал, что папа, так и так, ему достанет, потому что не может ребенок директора завода ходить, как замарашка. Он не хотел даже поехать с Никитой на вечеринку. Он хотел… Купить Никите новую сумку для института. Тканевую, красивую, 60 рублей стоит. Он ее давно приметил, но не знал, понравится ли она Никите. Если не понравится, что тогда делать? Вова об этом волновался…       Но еще больше волновался о самом омеге. В особенно жаркий летний день Никите было дурно, потому что было душно. Ни ветерка, ни капельки дождя. Солнце до зноя нагрело землю. Казалось, даже мухи не хотели летать, лишь бы не сгореть. А людей, как назло, полно. Выходной… Он шатался с утра, как приведение, и отец даже предложил не идти на работу, но Никита упрямо пошел, потому что очень, очень хотел крутую вечеринку. А она совсем скоро. Тусовка подбадривала его… Ведь он за лето ни на квартирниках не бывал толком, ни на даче их: работал, а в выходные бегал либо на курсы, готовился к экзаменам, либо на танцы: коллектив танцевал и летом, хотя все знали, что скоро разойдутся по институтам и будет не до танцев… Но последнее выступление горели желанием отвести. Последний танец… Никита не бросал ничего. Ни одной своей цели. Но с каждым днем все больше думал о вечеринке: дача, шашлык, пиво, арбузик, речка — и все его друзья… Ах! Какой восторг! Какая сладкая фантазия! Вечеринка была столь желанна, что доводила его изнутри до трясучки. Хотелось скорее сумму, хотелось скорее тусу… Но в этот день никак она его не бодрила. С самого утра у него всё валилось из рук и, как мухи, к нему пристали мелкие. Все мелкие! Во-первых, уличные малыши прибегали и стояли у черного хода, ожидая, когда добрый Никита выйдет и чего-нибудь им даст: дурак, сам прикормил. Во-вторых, Маратик повадился сидеть у них в кафе и наблюдать за старшим братом, и частенько подбегал к Никите, чтобы попросить конфет: он один знал, где они, и один позволял себе парочку стащить. Когда об этом узнают на кухне — его четвертуют. Ну ничего! Зато ребенок поест «Шишку сосновую». Во-третьих, Юра лип, потому что у него ничего не получалось и он искал помощи у старшего, за что получал ладошкой в морду: Никита хотел его отвадить от себя. В-четвертых, лип Вова со своими глупыми вопросами:       — А какой у тебя любимый цвет?       — Серобуромалиновый, — раздраженно отмахивался Никита.       Вова канючил:       — Ну я серьезно!       — Серьезно… Не знаю. Голубенький, наверное.       — Понятно… А еще?       — Ты больной что ли? У Марата спроси.       В детях хотя бы есть очарование. Вот Маратик у него давно выведал: какой у него первый любимый цвет, какой второй любимый цвет, какой третий… Дошли бы и до десятого, но когда Марат это узнавал, была переменка в школе и прозвенел звонок. Но он знал: голубой, зеленый, красный, белый, а если настроение плохое — тогда желтый. Никите нравились желтые цветы, цветастые открытки с сюжетом, голубое небо, украшения с чем-нибудь красненьким, глубокий черный в одежде и карие глаза у людей, он боялся голубых, потому что они слишком светлые и строгие, он боялся грозы, хотя такой большой, он боялся громких звуков, потому что в детстве в гости приходили не папины друзья и делали плохо, и всем было страшно, и они всегда шумели; он очень любил музыку, особенно модную, читать длинные истории, наблюдать за бабочками летом, а еще он любил кисленькие начинки в конфетках и невкусные, на мнение Марата, конфеты в принципе: «Ласточек», «Грачей» и, наверное, всех птичьих, «Барабарис», «Мишки в лесу»... Еще ему нравилась тишина. И он не считал всех, с кем общается, друзьями. Марат глядел на него с обожанием. Перебирал его длинные пальцы с аккуратными ноготками. Сидел у него на коленках в перерывах, жевал конфету с кедровыми орешками и слушал, как Никита дышит. Ему можно было липнуть к омеге, потому что он маленький и хорошенький, и Никита ему постоянно об этом напоминал. Маратик про него все знал.       Значит, голубенький.       — А сколько учебников в институт надо?       — Не знаю, я еще не поступил никуда.       — А куда будешь?       — МГИМО. Вова! Иди работать!       МГИМО… Интересно, а рядом с ним есть училища? Чтобы Вова на перерывах забегал…       Суворов отлипал, часик где-то ходил, потом опять лип с вопросами. А что Никите бы хотелось поесть, а что он любит есть, а что он хочет прямо сейчас… В конце концов Никита взревел, сел на табуретку в кухне, уронил голову в руки и простонал:       — Я просто хочу отдохнуть!       И ему было стыдно за свою слабость. Потому что Вахит, например, работает точно так же, готовится к учебе, чтобы не отставать в институте, деньги копит на непредвиденный случай: если его брат заболеет или бабушка, на оплату коммуналки и на еду, а Никита на развлечения, а работает значительно хуже и… Ему не нужно уставать хотя бы от мысли о завтрашнем дне. Но он устал ужасно, у него болело всё тело и голова казалась тесной. Ему хотелось домой. Он такой слабый. Такой жалкий. Правильно папа сказал… Никакой из него авторитет.       Вова сел перед ним на корточки. В груди сжалось сердце. Довел. Расстроил… Он взволнованно смотрел на омегу, на его кудряшки милые, грустные такие, коснулся его коленок кончиками пальцев…       — Никит, — виновато выдохнул Вова. Кудряшки у Никиты совсем отросли и были похожи на змеек. Милые…       — Всё нормально, — встрепенулся Кащев и поднял голову. Резко так. Будто ничего не было. Вова выглядел совсем уж виноватым щенком, глазки карие смотрели с такой вселенской печалью, что стало неловко за минуту слабости… — Просто устал.       — Хочешь, я поработаю?       — Не… Пошли лучше покурим.       Вовремя в кухню залетел Вахит. Тоже устал, тоже голова трещит. Поразительно много людей в их кафе  сегодня! Вова глянул на них, встал на ноги и, пожав плечами, соврал:       — Я не хочу. Вы сходите, а я отдам вашим столам…       Суп, три салата и компот. Отдавать нечего. Они бы и сами справились, но Вова настоял на помощи. Хотя ему самому жутко хотелось покурить. И не только потому, что привычка, ставшая постоянной, чесала нервы, но и потому, что он мог бы покурить с Никитой. Но лучше Кащев отдохнет. Омегам лучше отдыхать. А Никита улыбнулся счастливо, щербато, потрепал его длинные волосики и чмокнул в щечку.       — Вова! Ты наш спаситель! Спасибо!       Обнял радостно и убежал. Ускользнул, обдав юного альфу шлейфом своего запаха…       Вечером Вова, придя из кафе, шмыгнул в комнату. Он слышал, как на кухне о чем-то отец говорит с Дилярой. Не хотелось ее обижать, но Вова наедался в кафе, лишь бы папа не поймал его за ужином. Каждый день слушать, какой он идиот, уже надоело.       Маратик плелся за ним хвостиком. Он сегодня от Никитиного папы получил игрушку: импортного мишку. У мишки была мягка шерстка, бархатный носик и почти что настоящие глазки. Игрушка маленькая, на этикетке написано что-то на немецком. Вова не мог налюбоваться на то, как младший брат улыбается такой вещице. Всю дорогу младший обнимал мишку, о чем-то с ним беседуя. Хорошенький такой. Любимчик у всех… У него и дома этих игрушек завались, но что-то Вове подсказывало, что мишка будет самой любимой…       20 июля 1984 год:       «Почти три недели уже я работаю в кафе у отца Никиты. Мне все нравится. Я бы работал каждый день, но мы там каждый день не нужны никому. Никита работает почти что всю неделю со своим другом.       Я сегодня весь день пытался понять, нужна ли ему будет сумка, которую я хочу ему подарить. Расстраивает меня то, что он хочет поехать учиться в Москву. Он будет далеко и мне до него не добраться. Разве что сбегать иногда туда… Об этом я подумаю еще.       Я лучше ему подарю часы. У Никиты нет часов.»       На следующий день Никита на работу не пришел. У него с Вахитом был выходной и личный праздник. Кащев получил ответные письма! 2 августа должен явиться в Москву на первый экзамен! В экзаменах пройдет вся неделя, голова будет болеть, но зато какие будут потом возможности: выбирать, где учиться и кем быть! Ведь его готовы принять три института. Два письма пришли с отказом… Но тоже надо думать: МГУ… Покорить не каждому дано.       22 июля 1984 год:       «Сегодня у Никиты было последнее выступление. Как он танцует! Я так не смогу никогда. Он сегодня на корточках танцевал, сказал, это «гопак» зовется. Он такой был красивый, в голубом костюме, а девочки в красных платьях… Мне так нравится на него смотреть. Никто так больше не умеет…       Я буду очень скучать по его танцам. В ДК без него будет очень скучно на дискотеках и праздниках…»       Последнее выступление… Костюм красивый, мама половину вечера ушивала по размеру, танец уже давно выученный: они его танцевали почти каждый месяц на разных мероприятиях… И коллектив идеальный… Последний танец…       Никита весь день был понурый от этого всего. И коллектив его поддержал. Наверное, в такие моменты люди и находят друг в друге друзей. И выбирают надежду вместо правды. Они все сердечно обещали друг другу обязательно еще встретиться. И Никита улыбался грустно, зная, что врут. Что писем не будет, звонков, гулянок, встреч: у всех разные пути, кто в Казани останется, кто в Москву едет, кто в Екатеринбург, к родным, туда поступать. Только малявочки, кому еще год до выпускного, честные: они всем будут писать!       — Никитка… Так жалко, что уже всё.       Аля глянула на парня и ласково взяла его за руку. Ах, Аля! Поздние сожаления…       — Че это?       Никита смешливо улыбался. Аля смутилась. Все знает, а прикидывается! Все мальчики одинаковые, что омеги, что альфы: им только баловаться!       — Ты прости, что мы тебя… Толстым обзывали… И некрасивым.       — Было б, на че обижаться. К пацанам ревновали?       Девушка смутилась и отвернулась. Правду сказал.       — Было такое, — вернувшись к нему глазами, ответила она. — Простишь?       — Дурочка ты, Аля, остальные тоже не лучше. Я ж, как вы, просто у меня сигареты были.       Оба рассмеялись весело… И Никита оглянулся на остальных. Там пацаны без стыда и совести девчонок клеили. Последнее лето вместе!       — Эу! Пацаны и дамы! Пошли пиво купим. Че на сухую плакать…       Но все же пиво не стерло его грустных чувств. Вечером Никита сидел с Камилем и Вахитом, игрался с мелким и грустно пил крепкий чай, сделанный другом.       — А я на гитаг’е научился игг’ать. Меня дед-сосед научил. Послушаешь?       — Правда? Давай!       Тепло стало. Никита заулыбался, в щеках теплея отчего-то. Вахит радостно достал гитару… И сыграл ему простенькую песню. Никита подпевал, хлопая в ладошки ручками гогочущего от радости Камиля. Обоим медведь на ухо наступил, но тепло было… Хорошо.       24 июля 1984 год «Никита пригласил ехать на дачу с его друзьями на выходных. Отец запретит. Так что я ему не скажу. Я поеду так.»       Половина ресторана будто пропала. Без четверых подростков основному составу стало спокойнее и в то же время скучнее на пару дней. Никита пригласил Вахита, Юру, Вову, самых веселых пацанов с улицы, музыкантов, одноклассников со школы, друзей с танцев… Мама его приготовила им салаты, целый таз настругала, замариновала мясо для шашлыков, папа кинул Никите ключи от машины и дал напутствие сильно не пить, а в багажнике был ящик пива и три бутылки водки. Никита купил арбуз, дыни. На участке росла смородина, вишня, малина… Тусовка обещала быть веселой!       Раз Никите доверили машину, он доверил Юре мотоцикл. Мелкий сел на него с Вовкой, довольные и счастливые они рассекали по дорогам вслед за авто отца. В машину чудом влезло человек шесть, тесно и дружно, умещаясь на коленках еле-еле и мужественно в паре сантиметров от коробки передач. Остальные добирались своим ходом, не на крыше же Никите их везти! Потом и домик ломился от гостей, как в сказке про теремок, спать им всем было негде, но кто из подростков это планировал? Вахит, однако, во всей суете почувствовал себя очень неловко… И еще более неловко, когда умудрился ляпнуть толпе, занявшей единственную комнатушку на первом этаже с кухней, столом и диваном:       — Чё, может, чаю?       И в ответ рассмеялись абсолютно все.       Никита улыбнулся, обнял его за плечи и повел в сени: там арбуз лежал, надо порезать… Хотя он выудил Вахита из неловкого положения, друг его не мог из неловкости выбраться еще часа два. Он оставался общительным, веселым, но… Ему, видимо, было очень неуютно. И Никита всячески старался исправить дело.       — Колька Нестеров тоже тут, — предупредил он.       Вахит встрепенулся слегка… У них не клеилось особо, слишком мало времени. Но Коля старался забегать в гости и носил иногда ему обед на работу, а еще купил недавно на день рождения Камиля раскраску и фломастеры. Камиль, как настоящий двухлетка, попробовал фломастеры на вкус.       — Я знаю, — еще более неловко ответил Вахит.       — Кстати, один пошел курить мои сигареты, — недовольно заметил Никита. Похлопал себя по карманам и сказал: — пойди и забери.       Вахит пошел за сигаретами. А в груди таилась глупая улыбка. Он сдерживался, чтобы не растянуть губы. Наверное, после стольких месяцев неловких ухаживаний, настал вечер, когда что-то рискует сдвинуться с места и... У них может быть что-то большее. Ведь Коля поступил туда, куда и хотел, в Казани остается. Будет милиционером, исполнит свою мечту... Бороться с преступностью. Правда, он пока не знает, что преступный элемент ближе, чем кажется. Вахит за последние недели научился ловко писать два чека с разной суммой к оплате. А Коля Нестеров встретил его с улыбкой. Он стоял у клумбы красных цветов, рядом с которыми стояла бочка дождевой воды, в которой дна не видно. Вглядываясь в это дно, Коля думал о всяком. Но, когда услышал шаги робкие, обернулся, увидел того, кого хотел, и не смог сдержать свои губы от широкой улыбки. Быть честным, он на эту тусовку согласился только потому, что здесь будет Вахит. Зималетдинов ему еще с новогодней дискотеки нравился, но нерешительность была сильнее, чем желание, и всё же он старался быть рядом... Да, учеба. Но маленькую помощь никто не отменял. Цветы маленькие на восьмое марта, четырнадцатого дарил открытку, а в день рождения Вахита купил им тортик; только тогда оказалось, что и Никита купил торт, зато жизнь была сладкая... Жвачку найти для него. А для его братишки что-нибудь еще придумать: альфа же! Машинки, игрушки мягкие... В школе это казалось неловким, Вахит последние полгода был занят праздниками: его просили к мероприятиям подготовить музыкальное сопровождение, к тому же комсомол по всюду его мотал, раз он умеет играть на клавишных и разбирается в музыкальных настройках. Он очень талантливый в своем творчестве… И очень занятой. Музыка, брат младший, дом, работа — всё это очень тихо, но почему-то ярко и привлекательно для Коли. Уютно с ним, наверное, проводить дни вместе. Подольше. Побольше. Родителям он уже представлял Вахита, как парня, который ему нравится, но чем дольше не получалось познакомиться лично, тем менее очарованы они были будущим женихом своего сына.       Что еще говорить… Понравился. Коля даже курить начал, потому что видел, что Вахит нет-нет, а тоже курит. Танцевать научился, потому что Вахит любит двигаться под музыку. У него на дискотеках это классно получается, глаз не оторвать. А потом на выпускном… Они тоже танцевали вместе. Такого восторга в груди Коля никогда не испытывал. До сих пор улыбался, вспоминая, как держал его за талию, как они жались друг к другу в вальсе… Интересный омега. И оттого еще более неловко. Чем его впечатлить? Друга его, Никиту, понятно: он яркий человек, его впечатляют яркие вещи. Одноклассники не раз замечали, как Никита тянется к чему-то особенному. Имеет особенное мнение. Особенные вкусы. Наверное, мужа этот выскочка тоже будет выбирать себе особенного. А Вахит? Он простой человек. А простые люди всегда самые сложные.       Вахит как под его мысли нарисовался… Надо же! Коля улыбнулся смущенно, выпуская дым из груди. В попытках избавиться от волнения, он затянулся еще сильнее. И закашлялся. Не особо он научился курить. Практика редкая...       Колька… Брюнет с голубыми глазами, очень открытыми, чистыми. Правильный мальчик. Ему всегда было важно соблюдать какие-то правила. Снимать шапку в помещении, открывать двери омегам и пожилым, уступать места, защищать слабых и хорошо учиться в школе. Коля отвечал за класс. Коля получил медаль за ГТО. Коля получил золотую медаль на выпускном. У него была полная семья: мама врач, папа милиционер. Милые бабушки и дедушки. Три младшие сестры. Он самый старший. И самый хороший. Только курит иногда. Но об этом никто не знает…       — А ты куг’ишь?       — Бывает, — на этом Коля поперхнулся и сильно закашлялся.       — Ну тоже... Для этого ж здог`овье нужно!       Вахит подошел ближе скорее и помог парню отойти от кашля. Рассмеялись. Важничая, парень выпрямился и снова затянулся, сдерживая теперь кашель. Но замешкал, когда омега попросил у него покурить.       На горизонте распускался малиновый закат. Редкие стрекозы перелетали с куста на кусток в поисках укрытия на ночь. По другую сторону от уходящего солнца уже поднялась луна, белым блином смотря на Землю.       — Вахит, — скромно, стесняясь, решился поговорить Коля. — А я тебе, — и отвернулся, стесняясь еще больше, — нравлюсь еще?       Клеилось у них будто плохо. Оба были заняты делами семейными. Особенно Зима… У него много ответственности и много работы. Крутится сам, как может. И Коле его бесконечно жаль. Он мечтал уже пойти работать, чтобы помочь омеге с чем-то… Но родители запрещали. Сперва пусть выучится, потом содержит омегу и его младшего брата. Тоже выдумал: такой багаж, а он жениться собирается, семью строить… Куда им этот прицеп?! В семье всё прилично, а этот… Чем больше со слов сына они узнавали Вахита, тем менее благосклонны были к нему. Но Коля на щекотные вопросы родителей только головой мотал с улыбкой. Он знал, что у них все будет хорошо. Чем же плохо, когда человек работает? Пусть так рано. И медаль у него есть, и ученик он ответственный, насколько можно. Он не идеальный. Не самый красивый в мире, не самый воспитанный, есть в нем что-то от альфы: сила и дерзость, наглость, покладистость где нужно… Но всё это привлекательно. Всё это… Вдохновляет Колю быть еще лучше, чем он есть. Когда он сможет помогать, тогда Вахит будет, как все омеги, мягким и пушистым. А все же забавно и нравится альфе, когда тот его дураком зовет и дает подзатыльник в шутку.       — Нг’авишься, — улыбнулся, краснея, Вахит. И затянулся. Теперь он рисковал кашлять, поперхнувшись от щекотного чувства неловкости.       Парень повернулся к нему и заулыбался ясно, полный надежды. Ну да! Раз танцевал с ним, раз были у них вечера вместе, раз стоит тут — значит, Коля ему правда нравится! И за руку они гуляли... О, какое счастье!       — Ты мне тоже… Очень. Я говорил..?       — Говог’ил, — улыбнулся Зима.       Так, после маленьких новых признаний, стоять у ржавой бочки воды и с кустами красных цветов стало значительно приятнее. Коля, взяв сигарету в другую руку, освободившейся взял ладонь Вахита в свою. Осмелел от признаний. Зималетдинов не сопротивлялся. Он тоже... Осмелел. Как-то так нечаянно случилось, что они совсем не по детски поцеловались. Зубами стукнулись, смеялись тихо, руками свободными жали друг друга к себе ближе…       Теперь и вечер стал веселее, и неловкость прошла. Теперь Вахиту было, с кем разделить это чувство неловкости от большой компании и поговорить. А за пивом пошла водочка с арбузом. Но! Никита решил, что просто так пить скучно. Он достал карты и начал с игры в «Дурака» — для тех, кто умеет или очень хочет научиться играть. Проигравший пил рюмку и покидал стол. Никита оставался трезвым ровно до тех пор, пока за стол не сел Юра. Они дети одного отца и внуки одного деда. Эта схватка была очень долгой, играли в подкидного, в конце концов Никита продул, выпил водки и закусил ее арбузом. И потребовал реванш! И снова проиграл. Победы начались на втором кругу. И рулетка встретила Юрку за одним столом с Вовой. Тот, научившись, продувая, с Юрой играть в карты, выиграл у него. Обидевшись, Юра уступил стол следующему. Никто не соглашался, все уже пьяные, за стол сел Никита. И перед Никитой Вова испытывал страх проиграть еще больший, чем в самом начале. Любви своей проиграть не грех. Но азарту своему проиграть…       А Никита сидел, довольный собой, напротив. Говор увлеченных зрелищем ребят, окруживших стол, чтобы наблюдать и участвовать, не умолкал. Вова просмотрел на Никиту, на Юру за его спиной, стоящего справа, и снова на Никиту. Его щербатая улыбка растянулась широко. Он ожидал, что легко останется за столом, играя с Суворовым. Ведь у парня мало опыта! Но он забыл о главном: дуракам везет. Особенно в «Дураке».       И Никита продул. Снова водочка, поколебленная гордость и еще более разгоревшееся чувство азарта в груди обоих игроков… И вот он, возмущаясь черной полосе, заявляет:       — Ну вас! Половина вообще не играла! А ну в бутылочку! Или правда, или водка!       Гудеж в домике поднялся еще более громкий. Никита с Юрой нашли большой ковер, постелили его на середину комнаты, чтобы все уместились и сидели кругом, кто-то уселся вторым рядом, кто-то встал поодаль. Главное, чтобы горлышко бутылки четко могло попасть на участника! Никита положил бутылку водки в центр и крутанул. Правда за правдой, ребята узнавали друг о друге много нового: и кто с кем уже целовался, и кто кому нравится, и кто как лажал, а кто что получше мог выкинуть… Пацаны с улицы признавались в самых интересных стычках: как воровали, как попадались, с кем дрались, от кого убегали и как договаривались с ментами, чтобы выйти чистенькими из воды и как с девочками танцевали любимыми... Кто не был в обезьяннике — не знает жизни! Музыканты рассказали про свои самые неудачные пьянки, первые влюбленности и — ох! — девочек, очень влюбчивых в гитаристов. Школьникам особенно нечего было рассказать: кому-то нравилась Машка из параллели, а потом эта Машка звала посмотреть на звездочки на небе, кому-то нравилась молоденькая учительница физики, кто-то просто своровал однажды журнал и поставил себе положительных оценок карандашом. Не на медаль, но хоть посимпатичнее в дневник — родителей порадовать. Юра тоже нашелся, что рассказать: вот однажды перед всеми, играя в футбол, громко пукнул и всем было смешно, а ему стыдно. Никита, пьяный, так расхохотался с нелепости истории, что облегчил его стыд другим:       — Юра, ты пердишь дома каждый день, как конь, за это не стыдно?       Компания рассмеялась, а Юра, краснея, кинул в брата подвернувшуюся под руку картошку, валяющуюся на галерке вечеринки.       Вове рассказать нечего было особо. Только однажды папа купил ему новые джинсы из Индии, но они были так плохо покрашены, что, когда пошел дождь, по ним пошли разводы. Он шел в школу, надеясь, что штаны высохнут. Высохли. А на уроке физкультуры он узнал, что штаны покрасили ему ноги. И его весь год звали водяным…       Постепенно запас не самых постыдных историй заканчивался и приходилось больше пить. Почуяв скуку, Никита поменял правило на действие или выпивку. Так стало веселее!       Бутылочка крутилась и теперь не нужно было идти смотреть на звезды, чтобы поцеловаться. Можно было сделать это прямо в домике. Если целоваться не очень хотелось, пили водку. Если пить не хотелось, целовались в щечки. Эта игра понравилась Вове больше всех остальных. Попадаясь альфа альфе или омега омеге — оба пили. Так Вова выпил еще три рюмки. Арбуз стремительно заканчивался. Никита уже прилично напился. Ему приходилось уже опираться руками на пол, чтобы держаться. А еще даже не полночь! Вова глядел на него и на бутылочку. Юрка, наблюдая друга, улыбался шкодливо. Как забавно наблюдать, что его симпатия к Никите очень сильна… А Вова не замечал этой улыбки друга. Он ждал. Ждал, когда бутылочка, дойдя до него, повернется на Никиту. Или, когда Никита будет крутить, горлышко укажет на него. Шансы не велики.       Но они не были нулевыми. И в очередной раз, когда бутылочка прокрутилась, горлышко указало на Никиту. Вова улыбнулся счастливо, некоторые ребята, не занятые своими делами, заулюлюкали. А Никита, казалось, протрезвел. Он посмотрел на Вову, улыбнулся и потянулся вперед… Что-то неловкое, щекотнувшее сердце, заставило Вову замешкать и не потянуться в ответ, несмотря на то, что его ладони уже были готовы опереться о жесткий ворс старого ковра и только на миг сжались в кулачки… Никита потянулся вперед… Сделал два шага руками… Сердце в груди у мальчишки забилось сильнее… Неужели поцелует? В кругу зашептались. Юра пищал не то смех держа, не то восторг. Поцелует! Никита выставил руку… И взял новую, еще закрытую, бутылку водки и налил в свою рюмку. Он опрокинул ее в себя мигом. А затем, не теряя ловкости, прокрутил бутылку снова. Будто ничего не было.       Вова наблюдал за тем, как горлышко выбирает нового игрока для поцелуя или выпивки. И его лицо становилось всё более мрачным. Юра смотрел на своего друга, не зная, как ему помочь и стоит ли. И кто-то еще смотрел на Вову с жалостью. Не умея выдержать это, Суворов резко поднялся и ушел на улицу. Ему нужно было остыть в холоде ночном. Но горело вовсе не лицо, тронутое алкоголем, не тело, размякшее от тепла в крошечной комнате домика, где дыхание толпы грело стены… Горело в груди. Сердце рвалось на части.       Он всего лишь маленький мальчик, который для Никиты не пара. Даже для шуточного поцелуя… А кто пара? Руслан этот? Старикан! Только и есть у него, что бородка да машина! И ту не мог увезти неделю от адреса омеги, чтобы колеса поменять. Тьфу! Жених!       Если бы через полчаса Вову не потерял его лучший друг, Никита бы не вышел на улицу. Юра его обыскался, пожаловался Никите, а тот, пугаясь, что ребенок потерялся, а рядом с дачами лесополоса и есть риск встретить дичь на участке, оделся и пошел на поиски. Но долго искать не пришлось. Только он вышел из сеней на крыльцо, как увидел его. Там, на лавочке у домика, Вова сидел в гордом одиночестве и страдал о чем-то своем. «Жив и ладно», — подумалось Никите. Он прошел мимо парня, доставая сигареты, пошел по узкой тропке в кусты с малиной. Когда родители покупали дачу, они больше всего хотели много посадок. Здесь мамина любимая смородина, детям малина и клубника, Давыду крыжовник и яблони… Пьяной походкой, шатаясь, не совсем попадая пальцем по шестеренке зажигалки, чтобы наконец закурить, он держал путь по тропинке. Вова смотрел ему вслед всего пару мгновений. Злость взметнулась в нем, голова стала горячей, а грудь холодной, и он пошел за омегой следом. Шум в домике оставался позади. Чем ближе они были к малине, тем больше стрекотали сверчки, испуганные шагами больших существ, и меньше света от домика освещало огород. Только луна и ее белый лик позволял увидеть, куда же ступает нога.       Никита остановился у куста, без суеты начал рвать большие ягодки с него. Он знал, что Вова пошел за ним, и не испугался его внезапной компании. Курил. А Вова, уже продрогший на улице и в конец остывший, смотрел на него. На то, как он курит. И как ест малину.       — Почему, — не в силах молчать, полный решимости, спрашивал Вова, первый нарушив тишину. Это ведь он увязался. Его не приглашали. Ему и говорить. — Ты не поцеловал меня?       — Потому что ты маленький.       — Но другие целовались!       — И пили, — кивал Никита, напоминая правила.       Ягода мешалась со вкусом сигареты и это увлекало есть ее дальше.       — Но, — пыхтя, продолжал альфа, — Юру же тоже целовали. Постарше омеги. И ничего!       — Это их проблемы, — невозмутимо ответил Никита. — Как ответственный и воспитанный гражданин, и прежде всего блюститель чести своей и чужой, от меня зависящей, — Вова едва не вскипел от чужой пьяной заумности, а Никита над ним издевался, — я обязан уберечь себя и другого от совершения неправильных действий.       — Это типа потому, что я паспорт еще не получил?       Кащев улыбнулся:       — Типа потому. Я не могу, Вова, испытать к тебе симпатию, потому что ты для меня маленький. Неправильно это.       — Почему же я могу к тебе?..       — Потому что, — пожал плечами омега, — ты альфа. В журналах у вас, как я знаю, совершеннолетние половозрелые девки и парни на страничках. Вот к ним потому и есть влечение. Они зрелые. А в обратную сторону это очень неправильно… И не работает. У нормальных людей. Я же не маньяк.       Никита усмехнулся. И бросил в рот малину.       Вова сперва покраснел жутко. Откуда же Никита знает, какие там журналы ходят по рукам у подростков... Но он тоже подросток же! Ему еще нет восемнадцати, он такой же шкодливый мальчишка, он тоже наверняка видел те самые странички эротических журналов. А затем... Он закипел. Он тяжело, рвано дышал. А Никита курил сигарету и ел малину. И в конце концов кое-что жалобное вышло из груди Вовы:       — Значит, мы никогда не будем вместе? Ты выберешь кого-то другого… Руслана?       — Не знаю, как жизнь повернется. Никогда нельзя говорить «никогда».       Это очень плохо. Никита очень умный. И правильный… Не в том месте! В какой-то части Вова ему за это должен быть благодарен. Но он не мог. А Никита нашел все же, за что пацан ему будет очень благодарен…       Он закончил с сигаретой и малиной. Бросив бычок куда-то очень далеко, Никита подошел ближе, встал перед ним, намереваясь сперва идти обратно, но… Один только взгляд на Вову и его понурый вид разжалобил столь холодное сердце взрослого омеги, что... Дыхание дрогнуло. Никита ласково коснулся пальцами подбородка его опущенной головы и заставил Вову поднять взгляд на себя. Вова посмотрел на него… С такой обидой вселенской, что Никита улыбнулся нечаянно. Какой всё же школьник еще этот Вова… Он подошел чуть ближе. Услышал, как у Вовы сперло дыхание. Как тот сглотнул испуганно. Напрягся, будто ждал удара. Но удара не последовало. Никита коснулся его губ своими.       Он и правда ждал удара. Правда, ведь своей настойчивостью он этого заслужил. Правда, ведь Никита справедлив, пусть иногда жесток. Правда, ведь Никита прав, неправильно это — для омеги постарше смотреть иначе на кого-то помладше, чем как на ребенка. Это будет справедливо. Всегда бьют справедливо. И на улице, и дома… Только больно. Очень.       Но его губ коснулись теплые чужие губы. Его обдало горячим дыханием. Он оцепенел от неожиданности. Но совсем скоро вызвал у Никиты тихий, утробный смех, схватив его за талию и прижав к себе поближе. Резко, крепкими руками, обеими, будто боясь, что снится, что Никита сейчас от него уйдет. Сердце ухало в груди так отчаянно, не веря, что это всё взаправду… А он смеется! Вова нахмурился, глаза прикрыв, зарычал тихо… А Никита лизнул его губы языком. Приглашал целоваться. Вова ощутил, как краснеют щеки. Прям по-настоящему будет его целовать? О-о! Теряясь, Вова повторил за ним. И увлек Никиту в неприлично слюнявый, откровенный поцелуй. Вкус горькой сигареты и кислой малины в чужом рту, запах их, смешанный с запахом алкоголя и Никиты, дурманил. Казалось, он отпечатывался в его уме навсегда… И Вова хотел дать этому воспоминанию как можно больше деталей. Чувствовал кончиками пальцев чужое тело. Кончиком носа — запах. Кожей — дыхание. Ногами — твердую землю. Всё взаправду. Никита едва недовольно взвизгнул: он не ожидал, что шкет так обрадуется, что схватит его крепко за талию и попробует все свои, пока теоретические, познания в поцелуях на нем. Но Вова очень старался. И Никита поддался. Улыбался в поцелуй. Погладил его шею холодной ладонью. Держал за плечи...       Ночь была долгой. А тонкие губы горели до самого утра. И глаза в толпе веселых и пьяных искали одного. Никиту и только. Говорить ни с кем не хотелось. Вова решил… Навсегда запечатать в себе этот момент. Он обязательно еще повторится. Нужно только подождать…       29 июля 1984 год:       "Скоро совсем Никита уезжает в Москву на экзамены. Вот бы успеть подарить ему часики...       Все еще помню тот поцелуй. Горько было. Интересно, все поцелуи такие? Или это после малины так...       Не хочу его отпускать. Очень не хочу... Не хочу думать ни о каком Руслане. Не хочу, чтобы Никита за него замуж пошел. Украду, я не врал.       Теплится в теле мечта       Обнимать тебя вечность.       Я бы подарил тебе бесконечность       Любви, обожания и тепла.       Ты покинешь меня, как луч       Солнца в пасмурный, долгий день.       Я найду себе тень,       Но не найду ни тебя, ни к тебе ключа.       Сердце моё рвется на части,       Я хочу, чтобы ты был счастлив,       Но и сам я быть не могу вдали.       Веришь ли? Верь. Нет, будь счастлив."