Глава 9. Билет до Москвы

      Уехать в Москву Никите было не суждено.       После того поцелуя, Вове, который в ту ночь не спал, а только и делал, что наблюдал за Никитой, показалось, что что-то изменилось между ним и омегой. Будто бы Никита стал смотреть на него иначе, будто бы становился к Вове ближе… Расцветала надежда на то, что Никита испытал наконец к нему ту симпатию, которую Вова так хотел от него получить. Но это оказалось всего лишь глупой, наивной, детской его фантазией…       Но как же долго до Вовы это доходило!       Деньги пропиты, дача в хлам, два дня все отходили от попойки. Вове всыпали дома, куда без этого, но ему даже не было обидно. Подумаешь! Тело в синяках. Зато он с Никитой целовался… А после Вова внимательно следил за временем. Никита вроде говорил, что 7-го числа поедет… Но пока не достал билеты: это уже донес Юра. Оставалось совсем ничего дней до его отъезда, если билеты упадут, и Вова торопился побыть рядом. Сперва лез помогать Никите на даче: шустрее всех убирал последствия пьянки. А потом на работе. Видел едва обращенный к нему взгляд и бежал подменять его. Отпускал покурить. Если его столик давал чай, отдавал Никите. Тот трепал его за шею и заворачивал копеечки обратно в ладошку мальчишки — деньги ему больше не нужны. Пришли с трудом, ушли весело и легко! А больше не надо. Вова обижался, но деньги складывал в карман. Потом покупал на них что-нибудь для Никиты же. Находил самые вкусные сигареты. Научился делаться таким важным, чтобы ему их запросто продавали. Лицо его повзрослело, загорело за лето, и ему верили. Все альфы кругом тоже стали больше походить на совсем взрослых молодых людей… Последние копейки тратил, чтобы на обеде, едва заслышав, что Никита чего-нибудь хочет, сбегать и купить это…       Узнав, что Никите одобрили поездку в Москву и что он уже купил билет, и может быть уже не вернется домой, Вова прибежал к обеду ясного дня в магазинчик, где присмотрел омеге часики. Тех часов, которые он планировал купить, уже не было. И Вова выбрал те, что подороже. У него было всего 70 рублей… Он заработал их непосильным трудом, выманивая деньги из гостей и иногда из мелочи на улице: прессовал особенно тупых чушпанов и вытрясал всё, что можно. У него набралось 70 рублей. А часики стоили 75… Не хватало… Трижды в магазине он пересчитал деньги и трижды сходился на том, что пяти рублей у него никак нет. А часики нужны сегодня. Потом Никита уедет. Вова уже придумал, как подарит их, и совершенно не хотел отходить от своего плана.       — Ну ладно, — устав от него, продавщица, поджав губы, поправила очки. — Давай, сколько есть. Дам я тебе одни часы…       Туда-сюда прошлась полненькая тетенька с выбеленными волосами в полиестеровом зеленом костюмчике и вынесла из подсобки потрепанную коробочку с часами. Тонкий браслет, циферблат… Совершенно обычные часики.       — А коробочка есть красивая? — Спросил взволнованно Вова.       Тетенька вздохнула тяжко. Ну что за молодой человек!       — Есть, — уронила она. — Ну? Берешь?       — Беру, — торопливо ответил Вова.       — Радиевый циферблат, в темноте светятся. Для девочки?       — Нет, для мальчика…       — Нет, — мотнула она головой. — Тогда другие.       И опять — туда-сюда — и вернулась с другими часами в коробке посимпатичнее, но такой же потертой.       — Это «Заря».       Эти были правда посимпатичнее, серебряные, но блестящие, циферблат голубенький, с перламутровым блеском и стекляшечкой блестящей на двенадцатом часу. Вова посмотрел на них и двинул кучку своих денег тетеньке. Элегантные мужские часики на руке Никиты будут смотреться очень к месту. И коробка неплохая. С рук, видимо. Вова не знал, что тут такие бывают…       — Воровали? — Вдруг пришла догадка на ум.       Тетка посмотрела на него и испуганно бросила:       — Сплюнь! Сдали. У нас комиссионные тоже есть товары… Ишь! — И понеслась ворчать, считая деньги.       По дороге в кафе Вова вытряс из «копилок» еще денег. Три рубля на цветы. С клумбы нельзя рвать, Никита такое не любит же… Воспоминание о первый попытке его впечатлить вызвало улыбку. Год пролетел так незаметно…       Всё готово. Красные цветочки. Голубенькие часики.       Этим днем Вова не работал. Его план складывался идеально. У Никиты закончится смена, он поедет домой, но перед этим Вова подарит ему цветы с часами. Вот бы еще конфет, но у него уже не было денег… Дождавшись вечера, Вова подвалил к кафе. В руках держал подарки. В пакетик бумажный усадил гвоздики и положил туда же синюю коробочку с часами. Он пошел к черному входу кафе, надеясь быть не слишком заметным для остальных. Никита не любит на людях нежности разводить…       А так хотелось, чтобы все видели, как сильно Никита любим им…       День выдался жаркий, душный, мерзкий. Одно дело хуже другого. Половина работников не вышло. А гостей такой вал, будто им всем разом выплатили зарплату и они мигом решили отметить все праздники жизни сегодня: и первое свидание, и день рождения, и годовщину свадьбы… А помимо кафе официантов запрягли еще спускаться по черной лестнице в подвал и обслуживать казино: вечером отец наметил там свое мероприятие, надо было готовить зал. Вовремя Никита решил, что лучше три человека останутся наверху, кто боится дневной заблудшей пьяни из казино, а три человека пойдут вниз и будут работать только там. Решение было идеальным, пока не оказалось, что трех человек маловато для зала. Тогда Никита вызвал Юрку: этому дураку Руслан подарил игрушку на приставку, которая наконец пацану понравилась, и он в нее рубится, даже не выходит на улицу. Делать ему нечего, пусть идет работать. С Юрой в зале работать стало легче. Но иногда приходилось разрываться. И в эти моменты, уставший, потный, грязный Никита мечтал об одном…       — Вахит, после работы мы идем пить пиво.       — Да, — без сомнений согласился Зималетдинов.       Вечерняя смена работников казино пришла вовремя. В зале кафе стало пусто. Дело осталось за уборкой и последним гостем. Пришедший на ужин дядька был осведомлен, что кафе закроется ровно в десять часов! И не возмутился порядкам. В конце концов, в других кафе и вовсе выгоняют, не доработав полчаса!       Смена закончилась. Свет в зале погас. Никита тяпнул у поварихи, несущей домой остатки еды, котлету. Толстая тетя, авторитет кухни, вздохнула: дети эти ей надоели! Все время что-то тырят! Один Зимка — так она повадилась его называть — хороший. Ему она отдельно сумку складывает всегда, полную еды. Каждая в своей тарелочке, со своей крышечкой, позиция. Биточки, котлетки, картошечка, салатики… У него брат маленький дома, пусть кормит семью. А сам-то! Доходяга: щуплый, осанка плохая, а рост-то ничего — высокий, хоть и сутулый… И бледный, как поганка. Тетка испытывала к нему материнские чувства и ничего не могла с собой поделать. А как иначе? Ребенок-сирота…       В кафе было душно. А на улице ничем не лучше. Солнце зашло за горизонт, но это не подарило земле прохладу… Она дышала под ногами, отдавая жар свой, а ветер дул теплый… Вахиту вручили сумку с едой, вместе с Никитой он вышел на улицу. Руку больно тянуло вниз: вся посуда весит больше еды в ней. Но надо. Дома Камиль ждет. Он особенно любит пирожные лопать… Кащев закрывал дверь на ключ, дождавшись, когда все выйдут. Договорился с Вахитом, что они сперва сходят по домам и примут душ, а потом посидят на лавочке и попьют холодного пива: Давыд вчера купил и поставил в холодильник, не заметит пропажи особо. Тем более, сегодня он ночью будет не дома, а здесь.       Мало того, что день был просто отвратительным, так он стремительно становился еще хуже. Из-за кустов вывернул Вова. Сотрудники кафе еще не успели разойтись, стояли и курили у выхода. Вахит перебирал в сумке еду, чтобы схватить поудобнее ручки и не перебить стеклянную тару, Юрка лип, просил прокатить на мотике… Ко всему добавилась головная боль и чесало острое желание попить пива… Покурить и отдохнуть. И мотоцикл не заводился. Утром еле завелся. И теперь… Никита уже прикрыл глаза, борясь со своим психом, а когда открыл их и увидел приближающегося к нему Вовочку, с цветами и каком-то подарочком, понял, что он сейчас лопнет от злости.       Идет! Причесанный джентельмен в кроссовочках «Адидас», с пакетом, улыбается во всю морду! Вова не мог сдержать своей улыбки. Этот день был для него совершенно особенным…       Он подошел к Никите ближе, совершенно не замечая чужого дурного настроения, и протянул ему покет с подарками.       — Это чё? — Теряя вежливость, выпалил Никита вопрос, смотря на Вову с налетом самых неприятных чувств.       — Подарок. Ты же завтра уезжаешь…       Поразительная тупость! Никита вздохнул:       — Кто тебе сказал?       И Юра, округлив глаза, быстро решил, что ему надо домой. Пешком. Вова проводил друга, шмыгнувшего в кусты, взглядом и вернул его к омеге…       — Понятно, — выдохнул Никита. — Не завтра, а послезавтра. И подарок мне не нужен! Я еще, может, не поступлю…       — Но это же важно, — немного сдавая назад, тише говорил Вова, — для тебя…       — Да это для тебя важно! Да чё ты лезешь ко мне? Мне только тебя тут не хватало, Вова, до кучи, ты уже оборзел в край. Ты бы еще с кольцом сюда приперся! Иди, — Никита махнул, на миг успокаиваясь в порыве гнева, рукой в сторону, — иди отсюда! Подари это девке какой, че я то отдуваюсь вечно!       Мотоцикл наконец-то завелся. Никита запрыгнул на него, упустив шлем, висящий на руле, и нажал газ. Вова от злости нахмурился и в последний момент пнул заднее колесо мотоцикла. Что-то зашипело тихо. Никита отъехал, Вова плюнул себе под ноги, сжимая кулаки. Подарок, оставшийся у него, с каждой минутой терял свою ценность. Вова продолжал смотреть на удаляющийся мотоцикл. Но голова, тяжелая от эмоций, опустилась сама собой. Вдруг на плечо легла тяжелая ладонь. Это был Вахит. Ему хотелось поддержать парня, но Вова лишь вяло отозвался кивком головы и тряхнул плечом, чтобы чужая рука отстала от него. Только Зималетдинов хотел что-то сказать дружочку, утешить, как пришлось замолчать. Не так далеко раздался свист тормозов и грохот. Не успел Кащев вывернуть на дорогу, как заднее колесо мотоцикла завихляло, а машина, не подозревающая, что кто-то выскочит из-за угла, усаженного плотными изумрудными кустами, летела по прямой на полной скорости и сбила юного мотоциклиста, появившегося на виду совершенно неожиданно! «Юпитер» перестал слушаться Никиту, он не смог увернуться от столкновения, и встретил свою участь, смотря на авто с одной только мыслью: «Попал!».       Миг замешательства. Закудахтали девочки-официантки, видевшие, как далеко Никита улетел от машины… Они и еще несколько людей, все еще куривших у входа, кинулись к мальчишке. Совсем недалеко от машины на всю дорогу распластался Никита и его мотоцикл, легший на него всем своим не легким весом. Рядом остановился жигуль, серый асфальт дороги зеброй окрасился черными шинами. «Юпитер» — не самый легкий мотоцикл, это же не велосипед, и Давыд много раз напоминал сыну об этом, в основном волнуясь о том, что омеге не стоит поднимать тяжелые вещи в виду конструкции организма, даже если он мальчик. Он никогда не преуменьшал физических данных Никиты, но они не означали, что парень может тягать этот драндулет постоянно. А тот отмахивался. И вот вес мотоцикла сыграл впервые против Никиты. Кащев не только не смог его удержать, идя даже не на полном ходу, но и упал вместе с ним так, что повредил себе ногу. Очень тянуло и стреляло… А где — пока не ясно. Точно в голове. Звездочки разлетелись… А чуть позже перед глазами небо расцвело в белых рваных облаках, под спиной, жестко встретившейся с асфальтом, прохлада. Вторая нога, запутавшись, тоже, кажется, пострадала. Все произошло так быстро, что Никита, лежа на дороге, не мог сообразить, где и что у него болит, и как сильно.       Со стороны зрелище вызвало волнение во всех, кто это видел. Водитель жигуля остановился и подбежал к парню первый, следом подошли ребята из кафе, пока ехала скорая — подошли и свидетели из домов, видевшие или слышавшие аварию. Водитель жигуля, полноватый дедок, усадил парня на поребрик, помог вытянуть ноги, осмотрел голову. Крови на асфальте осталось немного, а на затылке постепенно засыхали слипшиеся из-за нее волосы. Никита постанывал, шипел, оглядывался на мотоцикл… Вокруг тетки и дядьки пыхтели и волновались, как курочки-наседки. Никита нашел лицо своего друга и только тогда, от ощущения покоя из-за него, покраснел в лице и с дрожью вздохнул. Вахит присел рядом с ним, тихо обнял и спросил:       — Чё ты? Больно?       — Очень больно! — Вахит повелся на страдальческое лицо друга, нахмурился сочувственно, прижался ближе, а тот… — Пива не попьем сегодня-я, — со смехом проревел Кащев.       Напряжение в груди Вахита щекотнуло его, тут же расслабилось и отпустило, и он, уткнувшись в плечо Никиты, начал ржать без смеха, пытаясь на вдохах утешать:       — Я тебе в тг’авму пг’инесу, не бойся…       — Я хотел на лавочке посидеть! А-а! Папа еще меня за мотоцикл убьет. Я нарекаю тебя, — серьезно, но улыбкой сбивая весь тон, говорил Кащев, — наследником моего «Юпитера»…       Смех пробирал уже обоих. Смеясь, Никита легче переживал горячую боль в обеих ногах и голове. И боль утраты. Даже если с мотоциклом всё нормально, отец его сдаст в металлолом. Это будет тяжелая потеря для Никиты, но Давыд почему-то отличался склонностью убирать с глаз всё то, что каким-то образом приносило ему неприятные эмоции или воспоминания. Мотоцикл пойдет в ту же топку… Никита вряд ли сможет что-то с этим сделать. С этим ничего поделать не могла даже Настя.       Единственный, кто не мог выразить своего волнения, кто ничего не мог сделать, был Вова. Картина перед глазами совершенно… Отвратительная. Никите больно. Никите плохо. Никита смеется, но в лице расстроен. Никите вызвали скорую. Никиту окружает куча людей. А все из-за него. Всё. Глаза перешли к мотоциклу… Вроде цел. А почему же упал? Никита уверенный водитель. Никогда не падал… Вина жрала мальчишку изнутри. Кусала острыми зубищами, разрывала сердце, кровь пускала из груди по всему нутру, наполняя до кончиков пальцев. Ладони стыдливо вспотели. Сжимали пакетик. Рот превратился в молчаливую пустыню: хотелось пить. Слов не осталось. Невольно он сглатывал. Горло, сухое, раздирало. Он пнул мотоцикл. Он так разозлился на Никиту, что… Отчасти… Было справедливо, что Никита упал. Но он упал. Ему больно. А Вова ничего не может сделать. И от стыда… Не может его даже коснуться.       Никита утешал каждого, кто кружился рядом. Упал и упал… Будто он не падал! На танцах падал. В прошлом городе гонял на великах с друзьями и тоже падал, страшнее ехать с горки без тормозов и улетать в кусты, чем навернуться на мотоцикле. Но тетеньки кудахтали, не торопились уходить, пока не приехала скорая. А скорая приехала скоро. Буханка остановилась напротив ДТП, санитар поднял Никиту на руки, омега взвизгнуо от боли в ногах — и Вова почувствовал приступ тошноты. А потом Никита захохотал задорно… Так, что Вахит не мог не смеяться. И посмотрел… Вдруг… На Вову.       — Вовка!       Суворов встрепенулся. И тут же окаменел. Зеленые глаза смотрели на него… И ему казалось, что в них знание: это Вова виноват. Никита его… Возненавидит. Точно.       — Чё молчишь? Беги до мамы! Скажи, где я.       Отвернулся к санитару тут же с просьбой: пусть Вахит поедет с ним. Дядьки согласились, лишним не будет.       Грудь вздымалась, ноги дрожали, во рту кислая слюна щипала. Вова взмок от пота, едва остановившись у дверей в квартиру Кащевых. Забарабанил по двери… Тетя Настя как раз пришла с работы и только-только сняла туфли. Открыла, а там…       Не смог Никита попасть на поезд. Не поехал в Москву на послезавтрашнем рейсе. Не стоило Руслану так бояться о квартире… Не стоило Насте покупать ребенку столько модных туфель. Теперь Никите в них не походить…       Чуть позже, когда во дворе Давыд разбирал игрушку старшего сына, чтобы посмотреть, в чем дело, а Вова и Юра, и остальная детвора, играли во дворе в футбол, оказалось, что заднее колесо спустило. Это, видимо, не дало Никите совершить удачный маневр и избежать столкновения. Давыд уж и сам пнул мотоцикл, матерясь на всю улицу. Это остановило детскую игру. Шпана забила гол старшакам, пока те смотрели на автора. Юра почесал потный затылок и промычал:       — Походу из-за мотика злой…       — Ебанный мотоцикл, — будто в подтверждение словам младшего сына, орал старший Кащев, а его друзья лишь тихо отзывались вопросами, — колесо спущенное, че?! Я ему говорил следить, нет, самый умный, блять, Никита…       6 августа 1984 год:       «Я никогда, никогда, никогда себе этого не прощу. Из-за меня Никита разбился на мотоцикле. Ему больно было, больно, а я ничего не сделал, не смог ничего сделать. Ничего не сказал. А потом тете Насте сказал, а она испугалась очень, убежала к нему, а я… Домой ушел. Не искал Юру. Не звонил ему домой. Машины дяди Давыда нет до сих пор, а уже ночь. Они, может, все там, а я тут. Я ничего не могу сделать. Я виноват так! Я виноват! Из-за меня это всё…       Почему я дурак такой? Зачем я на него разозлился… Из-за меня всё случилось…»       10 августа 1984 год:       «Дядя Давыд отдал мотоцикл Никиты. Никто не знает, куда. Когда Никита вернется, сильно расстроится.       Я не ходил к нему в больницу. Мне страшно на него посмотреть. Мне страшно видеть, что я наделал. Юра сказал, что у Никиты два перелома и сотрясение легкое.       Не могу думать об этом. Как я мог…»       В Москву было не суждено ехать. Билет пропал. Сумку в другой город он так и не собрал. Дату экзамена провел в Казани, в детской травматологии… Рисковал не поступить даже в какой-нибудь Казанский институт… Дни в больнице сперва были шумными: мама переживала, плакала, ругала, потом пришел отец, на Никиту орали, потому что он дебил и ему же говорили, что он убьется, потом мама утешала, все еще колола тем, что папа был прав, потом Юрка прилип и спрашивал, что ему принести — на следующий день принес книжку, которую Никита оставил дома и не дочитал. Потом стали потише. Приходил Вахит и приносил молока: баба Роза посоветовала. Чтобы переломы срослись быстрее.       — От эни, — улыбался парень. — А это от меня!       А с ним за ручку плелся Камиль. Маленький альфа с любопытством наблюдал больничную обстановку. Вахит поднял его на руки и показал Никите. Мелкий заулыбался знакомому дядьке и помахал ладошками, вызывая ласковый смех у омег.       От Руслана на тумбочке стояли цветы. Не впопад купленные розовые розы. Пошленько. Но Никита обрадовался им из-за деликатности: Руслан принес их, немного лишь занял его время, погладил по больной ножке и, поцеловав кончики кудряшек, ушел. А в цветах потом только была найдена записка: «Неосторожному гонщику от скромного воздыхателя. Выздоравливай скорее». Никита заулыбался хитро. Похвастал другу запиской:       — Суслик написал.       Вахит прочел записку и улыбнулся.       — Чё он «Суслик»?       — А че он такой… Трус. Пришел, сказал, что сам бы в жизни не гонял. Трус! Ладно. Лучше расскажи, как ты?       — Да ног’мально. Поступил в пед на, — оживился Вахит, — учителя досугового, на дг’угое плохо написал экзамен… Математика хег’овая. Геометг’ию завалил, не понял ничего. Ну я и математиком быть не хотел. А так че, досуг, буду концег’ты делать.       — О! У меня на свадьбе тамадой будешь!       Парни расхохотались, хохот их подхватил и маленький Камиль.       Получить звонок от института на днях было очень страшно, а потом непонятно. Вахит поверить не мог, что поступил. У него тоже письмо, медаль, аттестат хороший, комсомольцы помогли ему с документами по сиротству… Но все же экзамены были трудными и страшными, несколько часов напряженной работы мыслей… И осознание, что математика не удалась. Вахит поздно подумал о другой специальности, но с другой стороны… Быть учителем не так уж плохо. Он этот вопрос давно изучил. Его привлекал длинный отпуск, который теперь был важен из-за Камиля, льготы и поездки от школы на дополнительные обучения. А досуговая деятельность действительно славилась тем, что после можно работать хоть тамадой, хоть ведущим на городских праздниках, хоть в школе создавать детям мероприятия. Собственно, Вахит из-за комсомола последние полгода тем и занимался. Бабушка Роза была счастлива за него и целовала, целовала, целовала… Тут же взялась звонить всем, а потом писать письма для почты: вся страна скоро узнает, что ее мальчик поступил в институт! А говорили, тоже, «хулиган», «троечник»… Сами недалекие!.. А Вахит еще долго будто отходил от новости. Он поверить не мог, что получилось. Что так, как хотел он, мама, бабушка… Не верилось. Не зналось, как быть дальше. Что делать?.. Вахит хотел чего-то другого.       Маму.       — В торговый тебе надо было. Чувствую я в тебе жилку такую…       — Да ты потому что сам тог’гаш!       — Не, это потому что папе надо, он мне идею подкинул, — отмахнулся Никита. — Так бы я хотел быть космонавтом, — мечтательно вздохнул он, смеясь, — или хотя бы геологом…       Зима глянул на него и на его слегка задумчивый вид. Никита не вязался с этим. Тот и сам отмахнулся:       — Да дурацкая идея была. Я биологию плохо знаю. А так бы катался по стране… Всё бы посмотрел. А щас… Я никуда не поступлю.       Глянув на календарь, Никита с печалью отметил глазами 14-е августа. Уже всё. Не податься никуда…       — Будет еще, — утешающе вздохнул Вахит.       Никита оживился и полез куда-то в тумбочку. Вахит осторожно придержал его. Все же у парня две ноги в гипсе, одна серьезно перемотана. Готова в бинтах все еще, Никита сказал, что не сильно ударился. Он достал из тумбочки конфеты:       — Отмечать будем! За твое поступление!       Зима заулыбался, радуясь за себя. Никита так широко улыбнулся, что зубы было можно пересчитать все! Он им сообразил пикник в палате и еще долго развлекал Вахита, заставляя воспрянуть духом. Он поступил! Поступил!       По Никите скучали все. Уличные. Друзья. Семья. Особенно Марат. Он и наканючил у Вовы поход в больницу. Выпросил у папы рубль, чтобы купить гостинцев. Искал с Вовой на рынке что-нибудь по карману… Два яблока купил и пирожок. Вова нес в кармане часы для него. Цветы он в тот вечер подарил Диляре. Кирилл только хмыкнул, поскольку все еще задавался вопросом, куда Вова действительно тратит деньги. Цветы не стоят столько, сколько пацан получает. Вот только перед тем, как идти к омеге в гости, Вова тянул недели полторы. Он никак не мог… Прийти. Стыд не позволял ему. А когда Юра сказал:       — Ему на одну ногу операцию вчера сделали…       Идти ему не хотелось идти еще больше. Это всё из-за него.       В больнице им разрешили зайти на пару минут в палату больного, несмотря на то, что приемные часы давно закончились. Хотя шумные гости этого пациента всем надоели, включая самого пациента, их пускать не хотелось никого совершенно. Вова провел мелкого за руку к палате и остановился напротив нее на пару минут. Марат не понимал, почему брат стоит так долго. Пыхтя от нетерпения, он громко спросил:       — Почему стоим?       — Не знаю…       Марат поджал губы, нахмурился и заявил:       — Ты трус.       — Это еще почему? — Удивился Вова.       — А почему не идешь?       — Мне кажется, что это я виноват, что он в больнице…       — Тогда надо идти, чтоб извиниться!       И открыл дверь сам, не дожидаясь старшего брата. Нерешительно постоял с полминуты, чтобы найти Никиту, а, найдя, запищал весело, побежав к нему:       — Никита! Привет! Привет!       Вова зажмурился от стыда. А если Никита сейчас не хочет никого видеть?.. Но Никита не выразил ни капли недовольства. Отложил книжку, которую читал, и встретил мелкого с объятиями. Счастливый, маленький Маратик вручил ему яблоки и пирожок.       — С капустой, — заметил Суворов-младший.       — Подлиза мелкая…       — Я не подлиза! Никита, мы по тебе все скучаем очень.       — Я знаю, — ласково прозвучал Кащев.       Он заметил, что вслед за Маратом, более медленно и осторожно, идет еще кто-то. Вова зашел, полный стыда и стеснения, в палату и медленно пробирался к Никите, испытывая все больше и больше неловкости. Каждый шаг так невесом и труден, будто он в воде по шею и не умеет плавать.       Он никогда не видел, даже в кино, чтобы у человека было сломано прям две ноги. Чем больше он к Никите подходил, тем больше хотел отвести глаза, видя, что одна нога у того просто загипсована, а из второй торчат спицы. Марат, не имея пока чувства такта, ткнул пальцем именно в аппарат, и спросил:       — А зачем это?       — Это чтобы нога срослась правильно.       Никита помог мелкому забраться на койку. Маратик обнял его по-детски ласково, крепко, за руку.       — А-а… А больно?       — Приятного мало, — улыбнулся Никита.       — А что ты сломал?       — Голень и пятку.       — А пятку можно сломать?       Марат так мило удивился, что захихикала вся палата. И Никита, улыбаясь, погладил его по голове. Оказалось, сломать можно что угодно. И ребрышки, и голову, и шейку, и пятку и даже пальчик на ножке. Слушая истории Никиты и его соседей по палате, Марат умилял всех своей вытянутой от шока мордашкой. Все омеги, девочки и мальчики, с особым тоном, чтобы звучать кошмарнее, рассказывали о своих переломах юному гостю.        Никита сел поровнее. С головы ему бинты сняли, выглядел он менее жалким. Но ему было неприятно то, что он не мог сам нормально умыться, почистить нормально зубы и помыть голову. Без помощи. Дойдя до душевой. Мама приходила каждый день, чтобы ему помочь. Но он хотел сам. И желательно целиком. Но, увы, ему пока никак нельзя вставать. Приходилось терпеть ощущение мифического душка от своего тела. Маратика, видимо, ничего не смущало. Он жался к омеге от страха из-за жутких историй, дышал ему испуганно в ухо и вызывал утробный смех. И неожиданно… Вова наблюдал их с умилением. У него явно увели брата! Но противиться нечему. Никита, казалось, через Марата подобрел… И от его более мягкого вида сесть рядом с его койкой стало легче себе позволить.       — Ой, Марат, — протянул таинственно Никита. — У меня для тебя что-то есть…       И потянулся к тумбочке за конфетами с печеньем.       Почти недели в больнице прошли весело. Никите сделали операцию на ногу, поставили аппарат Илизарова, наложили гипс на пятку, поселили с такими же бедолагами, как и он, в отделение детской травматологии. Он не мог сам встать и куда-то пойти, и с нетерпением ждал конца третьей недели своего заключения здесь, чтобы ему сняли хотя бы один гипс и выдали костыли. Тогда он опустит ноги на пол лично, хотя бы одну, и пойдет кошмарить всё отделение, а не только свою палату. А пока что в палате он был самым взрослым и неожиданно стал самым авторитетным. А что еще делать? Ему скучно, общаться не с кем. Так что Кащев начал дружить с теми, кто его окружал, и так у него появилась банда. Особенно плохого они ничего не делали! Всего-то баловались! Никита ночью рассказывал страшилки и травил шуточки, а днем посылал рейд за печеньем с маслом в буфет. Ночью все получали ругань медсестер за то, что не дают спать своим хохотом или визгами, а днем особо наглым давали по рукам за попытки взять печенья больше, чем положено. Печенье Никите было не нужно. Он развлекался, устроив конкурс на самого отпетого воришку палаты, а потом делил добычу на всех. Таким образом в палате никто не страдал от пониженного сахара в крови. А тумбочка у него была полна сладкого.       А еще неделю назад он попросил Вахита принести карты и учил в них играть всех, кто рвался. Потому у него теперь полно безделушек, от браслетиков до заколок. Азартные попались больные! Игра в карты строго пресекалась медперсоналом, особенно потому, что в нее приходили играть все, кому не лень, и из других палат тоже. А ведь кому-то нельзя вставать слишком часто!       Достав печенья, Никита достал и какой-то браслетик и протянул его маленькому омеге. Марат ахнул от подаренного ему украшения, тут же напялил его на руку, а потом стал рассказывать про свои детские летние будни. Никита внимательно слушал. А потом все в палате засуетились. Обед! Печенье! Никита, улыбнувшись, отправил любопытного Марата пытать удачу в краже сладостей с остальными. И остался наедине с Вовой. Вова не обронил ни слова до сих пор и, оставшись один на один с Никитой, не мог сказать ничего. Но молчание было невыносимым для него. Он зацепился глазами за книжку и спросил:       — Это Булгаков?       — Да, — ответил Никита. — Только никому.       Он взял книжку с тумбочки и раскрыл ее на том месте, где закончил. Впрочем, сразу же закрыл, показав обложку. «Морфий».       — Почему эта?       — Не знаю, после операции захотелось прочитать. Говорят, на морфин легко подсесть. На глазах видел, как бывает. Интересно, что творится в голове у человека, который начинает это… Хобби.       Вова фыркнул со смеху. Иногда язык Никиты звучит очень интересно.       — Прости, что… Разозлил тебя тогда.       — Да ничего.       И снова. Тон такой… Каким Никита говорит с Маратом. Что взять с ребенка? Вова нахмурился и резко попросил:       — Не говори так со мной.       Кащев удивился, от неожиданности заулыбался. Он не ожидал обиты от Вовы за такую мелочь, как прощение.       — А как мне с тобой говорить?       — Не надо жалеть меня, как ребенка. Это ты из-за меня здесь, я знаю.       — Много на себя берешь, — фыркнул Никита.       Вова вскинул брови и посмотрел на него. А Никита пожал плечами. Получил, что хотел.       — Я пнул мотик твой. Колесо спустило поэтому.       — Это случайность. Я не менял резину целый год — это раз. Два — я камеры тоже год не менял. Они в трещинах были. А даже если ты, то чё ты теперь хочешь? У меня нога не срастется из-за твоих извинений. И в институт меня не возьмут из-за них. И в Москву уже поздно ехать и пробовать хоть что-то. Всё, Вова, поздно думать, и слова эти твои… Не имеют смысла.       — Я просто хотел тогда… Подарить тебе…       Никита вздохнул тяжело и громко. Опять Вова с этой шарманкой!       — Вова, не надо. Пожалуйста, — голос его стал тяжелее и серьезнее. Портить настроение ни себе, ни альфе, не хотелось. Но, кажется, Никита подал ему лишнюю надежду, о которой сам не догадывался. — Разве я не просил подождать? Разве сейчас не понятно тебе, что не будет у нас ничего? Меня сегодня-завтра с Русланом поженят, а ты всё своё лепишь. Башкой думай. Тебе надо с другими мутки строить, а не со мной.       Горло схватило в тугой узел. В груди обдало льдом. В пятки упало сердце. А голова заполнилась роем не самых приятных мыслей. О самом Никите.       — А зачем поцеловал тогда?       Карие глаза глянули на Никиту с наивной претензией. И Кащев замешкал. Он не помнил, чтобы поцеловал Вову хоть раз.       — Чтоб не грустил, — нашелся он.       Вова улыбнулся, фыркнул про себя, опустил голову. Вот он дурак. Никита это просто так всё, чтобы не обижать, а он уж начал надеяться… Таким глупым Суворов никогда себя не ощущал.       Но это ощущение нисколько не умаляло того чувства любви, которое он испытывал к Никите. И злость на него была меньше этой любви. И лед не пускал в сердце обиды.       — Понятно. Ну я вот… Принес тебе кое-что.        Вова достал из кармана брюк коробочку. Длинная прямоугольная коробка синего цвета, без бантиков и прочей ерунды. Только она. Он положил ее на тумбочку.       — Мы еще к тебе придем… Марат… По тебе сильно скучает.       Может быть отказ не уменьшал любви к Никите. Но улыбка его, насмешливая, взгляд серьезный, не обещающий взаимности, прямо говорящий не мечтать о ней, о нем вообще, заставлял сбавить пыл и перестать взращивать надежду на взаимность. Маленький, значит. Вова еще покажет, какой он маленький.

***

      К четвертой неделе Никиту должны были выписать, но его отправили на вторую операцию. Нога заживала неправильно и нужно было заново ломать кости. Юра с ужасом слушал подробности, выуживая их из разговоров родителей, и всё это время мучился от волнений за брата и тоски по нему. Без брата ему было тяжело. Весь остаток лета он прибегал в больницу, лип к нему, но лето стремительно закончилось, осень грянула холодными ветрами, наступила школа и в этом году отец настоятельно его заставлял учиться, и времени прийти к брату было мало. Юра едва ли мог заставить себя пойти в школу, а не к брату, но шел, зная, что ничем Никите не поможет, а только расстроит, если будет прогуливать. Младший Кащев всё чаще ходил понурый… И думал о всяком…       — Как там Никита? — Спросил как-то Вова.       Школа. Урок русского. На доске одноклассница писала мелом правила. И Юра вздохнул тяжко, завыл с тоскою:       — Я не знаю! Операцию вторую сделали, в реанимации до сих пор… Надо ж было ему на мотике навернуться… Мама утром пришла расстроенная такая…       Кащев уткнулся в свои руки, в мягкую подушку из них на сгибе. Вздохнул снова тоскливо, жалко. Вова почесал шею. В груди холод пустой поселился. Из реанимации не выходит… Не выходит… А если — всё? Глаза защипало больно. Всё из-за него. Если бы не это колесо… Никита бы сейчас… Был в Москве. По крайней мере, он был бы целый. Живой. Каждый день живой! И Юра бы так не скучал по нему… Невозможность быть рядом, когда человек далеко, гораздо легче вытерпеть, чем когда он близко, но прийти к нему нельзя или не дают.       Начало сентября выдалось холодным и дождливым. Еще зеленые деревья шелестели зло от сильного ветра. Но Вова все еще вспоминал ту встречу, единственную, когда он пришел к Никите в больницу. После он… Решил задавить в себе все те чувства, которые испытывал к столь недоступному омеге.       20 августа 1984 год:       «Сегодня я был у Никиты в больнице. Кто-то уже принес ему цветы. Я знаю, кто. Мне перед ним стыдно за то, что он из-за меня разбился на мотоцикле. Не мог смотреть на его ноги. А он такой сильный. Строжился на меня.       Я понял, что я ему не нравлюсь. Совсем не нравлюсь. Не могу я с этим жить. И любить его больше я не могу. Зачем? Я ему мешаю. Я ему ноги поломал, жизнь поломал, от меня проблемы одни. Он меня точно ненавидит. И точно не любит. Руслана своего любит… Ну и хер с ним. Какое мне теперь дело.       А вообще… Это он дурак. Я для него всё бы сделал! Я его люблю очень! А он… Этого выбрал, старого усача. Фу. Раз я для него маленький, пусть живет с этим хмырём! Мне теперь всё равно.       Помню, он сказал мне попробовать с другим кем-то. Я попробую. Ему на зло.»       И попробовал с другой. Алиса обрадовалась, когда Суворов неожиданно поймал ее на прогулке поздно вечером и проводил до дома. Обрадовалась, когда на перекличку пришел и сел рядом с ней. Обрадовалась, что портфель носить решил после школы… И что дарил цветочки. Вова рвал их с клумб. А Алиса была им очень рада. Мило краснела… И Вова изо всех сил старался любоваться этим ее счастьем. Заправлял ее пшеничные волосы за ушко. Губы у нее полные и красивые. Носик вздернутый, аккуратный. Родинка под глазом милая. Красивые реснички. Бровки домиком. Глаза голубые… А перед глазами все равно та сдержанная улыбка тонких, насмешливых губ, которой Никита одаривал его, стоило Вове что-нибудь ему преподнести. Сдержанная улыбка и спокойный вид. Раскосые брови, нос картошкой, родинка на подбородке, щетина темная, рисующая скулы его острее, и зеленые, темные глаза. Поцелуй в лоб, поглаживание по плечу, по спине…       Поцелуй. Вова всё время вспоминал тот поцелуй. Горький. Горячий. Касание к шее… Мурашки по коже. Живот поджимался сам собой. И тепло знакомое разливалось внизу живота. Никита...       13 сентября 1984 год:       «Всё время вспоминаю поцелуй на даче. Я снова хочу его поцеловать.»       14 сентября 1984 год:       «Сегодня Никиту перевели из реанимации и мы пришли с Юрой к нему в гости. Никите было очень плохо и он выгонял нас. Юра расстроился. Он жив.»       15 сентября 1984 год:       «Сегодня я поцеловал Алису. Проводил ее до дома после прогулки и поцеловал. Красивая она. Любит меня.»       Сколько дрожи было в девичьем теле, сколько стеснения было в руках Вовы, как притаилось ее дыхание, как нерешительны были ее губы… Милая, нежная, стыдливая девочка. Тихое местечко, где никто не увидит. Косички. Дипломаты ручками тянут пальцы… Запах цветов. Собственные губы сухие, в ранках. Синяк на скуле. Дрался вчера. Поцелуй сладкий. Под пальцами свободной руки тонкая талия. А в уме у Вовы один наглый, бесстыжий омега, умеющий поцеловать сам, умеющий коснуться так, что мурашки по телу бегут сами собой, волоски поднимаются за касанием, в груди всё горит и внизу живота тепло — от одного только воспоминания об этом касании. Алиса милая. Но Вове лучше не портить ее.       17 сентября 1984 год:       «Алису я бросил. Как… Перестал общаться с ней. Так лучше. Пока пацаны не узнали, что мы вместе ходили. Обидят потом. Не хочу так. И с ней не хочу ничего. Ненастоящее это всё.»       19 сентября 1984 год:       «Всё, пиздец. Иначе не скажешь! Алиса сама разревелась, что я ее бросил, обиделась на меня. Об этом деле узнал Юра. И обиделся на меня, что я его брата больше не люблю.  Сегодня он пошел в больницу к Никите. Точно ему всё расскажет. Что делать?       Я Никиту люблю. Но я так не могу больше.»       В больнице становилось чуть повеселее. Никите разрешили вставать и ходить, и выдали костыли. Отец подыскал ему такие, чтобы регулировались и чтобы были мягкие ручки. Сам знал, какие советские костыли бывают неудобные. Тогда-то Никита и вылез из палаты. Конечно, пришлось после второй операции полежать немножко и отойти, но пытка тошнотой закончилась и он захотел прогуляться прогуляться.       В коридоре всё светло и зелено. Шторки зеленые, кусты папоротника зеленые, лавочки зеленые и стены зеленые, а на стенах зайки. Отделение всё же детское. А еще в коридоре бегали детишки с поломанными руками и очень шустро бегал мальчишка на самодельных костылях, звуча, как баба Яга в ночи самого жуткого кошмара, со сломанной ногой. Мальчика звали Костя, ему было десять лет. У Кости был старший брат, уже взрослый, но Никита ни разу его не видел, как и родителей мальчика. Предоставить мальчику костыли никто не мог и, кажется, не собирался, и Никита, испытывая жалость, хотел ему чем-нибудь помочь… Только не знал, как сделать. Мама ему у виска покрутила, а папа не находил времени забежать к сыну в больницу. Дела.       В один из дней, когда Никита решил пойти дальше коридора, а именно в буфет, в больницу пришел Руслан. Без цветов, но с гостинцами. Купил Никите любимое его лакомство: орешки в сахаре. Никита заулыбался щербато, кивнул ему в сторону буфета и вместе они поковыляли до дверей. Позади послышался тот самый стук самодельных деревянных костылей, Никита оглянулся и увидел Костика. Руслан тоже посмотрел на это чудо и сдерживался, чтобы не рассмеяться над ребенком. Но Никита увидел его прозрачную улыбку, ударил локтем в ребра и Руслан лопнул: расхохотался… Неловко ему пришлось придумывать, что он просто вспомнил нечто смешное. А Никита сгорал от стыда из-за него.       — Ты дебилоид, — уверено заключил Кащев.       — Да, да, признаю. Виноват, — не отпирался Руслан. Из-за его смеха, теперь уже было неважно, отчего смеяться, лишь бы прохохотаться, Никита заулыбался тоже.        — У него семья, может, бедная. Я ни разу не видел, чтоб к нему кто-то пришел. Мне его жалко очень.       — О, — Руслан оправился, глянул в сторону буфета, где скрылся резвый мальчишка. Теперь ему стало ужасно стыдно… И ужасно мило. Никита резкий такой, грубиян, каких поискать, а ребенка жалеет, совершенно ему чужого. — Тогда придумаем что-нибудь.       Он оставил тогда Никиту одного, наедине с грустными мыслями о том, что ничем помочь ребенку нельзя. А следующим утром пришел с детскими костылями. Он бы их подарил мальчику сам, но не знал, как… И завернул к Никите с проблемой, которую решала вся палата.       — Надо их подарить как-то, чтобы ему не стало неудобно.       Эта задумчивость в Руслане вызвала у Никиты улыбку. Интеллигентный взрослый дяденька думает, как не обидеть ребенка. Это показалось Кащеву страшно милым!       Палата тут же подсказала: надо подарить через медсестру. Руслан так и сделал: отдал работнице костыли и попросил сказать ребенку, что это от больницы выписали. А чтобы точно костыли остались у ребенка, немного задобрил женщину рублем. От сделанного дела у Руслана ноги стремились прыгать, он был так доволен хорошей пакостью, что не мог не примчать к Никите и не похвастать, как все прошло. Взрослый дядька стал на миг похож на ребенка, который впервые сделал доброе дело, и Никита заулыбался еще больше, видя его таким. Усища, как у кота Матроса, растянулись с улыбкой по всему лицу альфы, а от поглаживаний по макушке он почти что мурчал.       Потом Руслан приносил подарки уже исключительно Никите. Сладости, фрукты, теплые носочки: в больнице холодало, а отопление еще не включили; подарил Никите новый карманный проигрыватель, чтобы слушал музыку любимых групп, и несколько кассет с его любимой, не самой простой и одобряемой партией, музыкой. Забегать к Никите получалось редко, но для Руслана это было всегда самыми важными минутами. Пусть на пару минут. Ему казалось, что парень к нему потеплел. Может быть уже счел, что повзрослел для отношений, и решил на него взглянуть… Известно, что омеги любят альф постарше. Но он не торопил события и не давил с решениями, поскольку им до какого-либо решения еще бы испытать хотя бы пару свиданий, а там…       А там родители помогут. Руслан знал, что старшим Кащевым нравится. А его родителям, в свою очередь, нравился Никита. Нормальный мальчик, папа у Никиты важный человек, сам Никита не дурак. Мнения родители Руслана о своем сыне были честного: он у них мягкий характером человек и не то чтобы самый проворный и умный, но надежный и воспитанный. Гуляка, с кем не бывает… Ему не нужен такой же мягкий омега рядом — в этом тоже была их честность перед собой. Ему нужен кто-то жестче и сильнее, и отец Руслана, зная Давыда, зная Никиту, понимал, что брак их детей удастся.       Чуть чаще к Никите приходил Вахит с младшим братом. Ему доставались всякие игрушки из тумбочки: брелоки с насекомыми, попрыгунчики, машинки. Никита гладил его маленький носик и любовался тем, как ребенок хихикает. С Вахитом просто две капли воды: очень похож, такой же беленький и такой же серьезный, когда ему что-то надо. Забавно, что эти двое приходили к нему и приносили яблоки, а уходили от него и получали кучу печенья и конфет.       А Вова про него будто бы забыл. Приходил Юра, на вопросы про друга дулся. Поругались, значит. Марат каждый день упрашивал старшего брата пойти к Никите, но Вова находил отмазки этого не делать. Прикрывался улицей или домашкой. На самом деле ему не хотелось туда идти, потому что он не знал, что дальше делать. Вдохновение пришло к нему, когда он бросил Алису и понял, что Никита вот-вот узнает, что Вова его променял на какую-то девочку. А если он обидится?..       27 сентября 1984 год:       «Юра со мной не общается. Я пойду завтра к Никите, навещу его. Надеюсь, он не знает про Алису. А если знает… А тоже хорошо. Я взрослый. Он же сказал, могу с кем угодно. Я смог. Почти…»       Утро. День. Вечер. Вечер. Уже часы приема были окончены, больницу закрыли на ночь, в окнах горел свет, но никто не выглядывал. На улице курили медбратья, разговаривая друг с другом. Вова остановился у ворот и думал повернуть назад. Он весь день решался прийти. И вот наконец решился. Если он развернется, то всё это будет зря.       Утром школа. Днем бокс. Половину вечера он шлялся по улице. Вымазался. Выпросил у друга гитару. В потрепанном чехле она болталась сзади. А в руках Вова нес пирожки с капустой. Не только Марату подлизываться! Но все это зря. Разве зря? А разве нужно? Сказал же Никита: толку не будет. Занят он. Не его он омега…       Обойдя больницу по периметру, Вова понял, что идти через главный вход идея нулевая: его просто не пустят. Он искал другой. И нашел. Там, откуда выходили медбратья, было открыто. Дождавшись, когда станет пусто и тихо, Вова тихонько прошел в эту дверь, скрипучую и тяжелую, осторожно ступал по лестнице, слыша, как наверху шаркает кто-то своей походкой, как раздаются гулы голосов в коридорах и как бьются судочки с инструментами. Похоже, он где-то рядом с буфетом. Чем дальше Вова шел, тем больше это понимал, чуя кашу из запахов еды. Поворот за поворотом, два пролета лестницы и вот он на нужном этаже. Темно. Только возле туалетов горела тускло лампочка. Из дверных щелей сочился желтый свет то тут, то там, полосами играясь на полу. Вова нашел знакомую дверь, надеясь, что правильную, и заглянул резко внутрь палаты. Пациенты взвизгнули от неожиданности, кто спал — проснулись, кто не спал — отложили дела и оживились. Никита читал книжку, когда пришлось поморщиться от шума, и взглянул в сторону двери. Вова улыбнулся ему шало и зашел в палату. Помахал всем гитарой и громко заявил:       — Я с концертом!       Никита спрятал лицо за книгой. Уткнулся лбом в странички. Вздохнул тяжело… Ну до чего настырный пацан…       Пришлось быстро отложить книгу и посмотреть на мальчишку. Иначе тому будет страшно неловко. Никита улыбнулся, насколько сил было, думал, придется бороться со сном… Но нет. Вовка запер палату на щеколду, прекрасно зная, чем не угодит персоналу, забрал себе табуретку и уселся посередине палаты. Девочки и мальчики придвинулись к изножьям коек, один только Никита остался на месте. Ему мешал аппарат. Ничего. Это все для него и Вова сел так, чтобы Никите было видно и слышно его.       Слышно было всей больнице. Время! Какое время! Медсестры тут же побежали барабанить по двери, как узнали! Никита хохотал от выражения лица Вовки: хулиган заулыбался довольно, ни разу не сомневаясь в своей проказе, скакнул к двери и вел переговоры с медперсоналом, не убирая щеколды.       — А ну выходи! Ты часы видел? Милицию вызовем!       — Тетя, да я еще поиграю и пойду!       — Выходи, говорят тебе!       — Тетя, ну можно я где еще поиграю? Чуть-чуть! Всем весело! И уйду, честно-честно!       По ту сторону двери послышался сдающийся вздох.       — Дверь открой, — уже спокойнее просила медсестра.       Вова открыл. Боялся, что выгонят. За дверью стояло два санитара, спящих на ходу, две медсестры, тоже уставших от суток. Обе стороны осмотрели друг друга.       — Кому играешь-то? — Спросил с понимающей улыбкой один из санитаров.       Вова улыбнулся, обнажая догадку: не абы кому, а кому-то конкретному, ради кого и лезут ночью в больницу…       — Парень любимый там, — тихо ответил Суворов.       — Бери, — вздохнула устало медсестра, — парня своего и идите в буфет.       — У него нога сломана…       Персонал переглянулся. Санитары махнули руками:       — В ординаторскую идите. До конца этажа и налево… Мы курить. У вас че… 15 минут.       Персонал разошелся, а за ним по стенам коридора ползло ворчание и смешки. Толку вызвать на мелкотню ментов, все равно не увезут, а мало ли, может, чувства у детей… Пусть хотя бы не мешают остальным спать! Вова проводил их взглядом, высунувшись весь за двери. Убедившись, что больше угрозы нет, вернулся в палату и обернулся к Никите. Тот глянул на него с укором: зря, мол, ты Вовочка стараешься, никуда с больной ногой омега не пойдет… Но и протест в Никите унялся тут же, стоило ему обратить внимание на бурные шепотки друзей по палате. На него глазами стреляли и девочки, и мальчики, и Никите стало неловко… Они ждут красивой истории. Все ждут. Вова тоже ждет… И глаза у Вовы счастливые, певучие, а губы улыбаются сами собой…       — Подай мне костыли, — попросил Никита.       Ординаторская. Продавленный диван. Темнота. Маленький джентельмен открывал и держал все двери принцу с костылями. Никита улыбался неловко. Ковылял до дивана. Маленький джентельмен помог на него сесть. Сам сел напротив, на том же диване. Перехватил гитару.       — Ты сказал, — не дожидаясь ничего, начал Вова, — что стихи любишь. Я пишу иногда…       — Знаю. На Новый год написал очень красивый.       И очень чувственный. Если Никита правда поцеловал его когда-то, то явно разбудил нечто неизбежное в груди юного воздыхателя. Не стоило быть столь неосмотрительным…       — Да, — кивнул Вова, стесняясь себя. Он все еще боялся знать, как Никите тот стих. Но язык ему враг: — тебе он понравился?       Надежда блеснула в чужих глазах. Никита улыбнулся ей.       — Да. Очень.       — Я еще… Писал. Хочешь… Почитаю?       — Хочу.       Хочет. И согласие это, желание это… Такое нежное. Обласканное голосом. Радостное. Украшенное глазами, полными ожидания. Вова вновь застеснялся…              Но пальцы уже подыгрывали незамысловатую мелодию под строки. Придыхание волнительное от глаз внимательных чужих само собой спасало от запинки. Вова то и дело отводил взгляд от омеги и вновь возвращался к нему, не зная, как можно на него не смотреть...       — И что-то еще…       Перехватив вновь гитару, Вова перебрал струны, намечая мелодию. Что-нибудь простое, на легкие, воздушные аккорды. Никита хмыкнул, пересел удобнее, зашипел тихо… Вова взволнованно глянул на него, на то, как тот тянется почесать ногу с аппаратом… Сердце жалось больно. Голос сам вырвался петь:       Летом… Солнце жаркое обнимет       Обласкает, обжигая плечи…       Ты меня прости, моя любовь       Прости меня, прости…       Тебе сломал я крылья,       Как исправить — не понять мне…       Я хотел бы       Подарить тебе всё небо,       Ты же птица солнечного дня!       Для меня летишь сквозь ветер,       Солнце жаркое и вату облаков,       Белых облаков!       Ты же птица, вольная моя ты птица!       Прости меня, прости меня любовь моя…       Глаза с чужими не встречались. Стыдно было смотреть. А душа комкалась в груди с каждым вылетающим сквозь губы словом. Вова не видел, как Никита посмотрел на него. С какой нежностью обласкал его мальчишескую, угловатую фигуру. Вырос Вова в нескладного подростка. Лебеденок… Как посмотрел на его руки, еще не покрытые грубой кожей, но уже увитые толстыми венами. Как мазнул с сочувствием по кривому носу. Отец поломал — обидно самому — самый близкий человек сделал. Не видел, как улыбнулся, прощая за случайность, не видел, как губы его растянулись шире… Как грудь дрогнула. Вовочка… Нежный мальчишка, так трепетно живущий в своей любви, так безнадежно… Так… Жаль.       Всё решено давно. Никита отвернулся от него, стоило песне пойти по второму кругу. Вова осмелел и поднял голову. Посмотрел на него. На то, как печально Никита рассматривает свои руки, сложенные внизу живота. Как больничная одежда несуразно, мешком, покрывает его тело. Как кудри, смятые подушкой недавно, расправляются на затылке…       Всё решено давно. Нет любви и не будет. В сердце ничего не сжимается и не трепещет от того человека, который выбран. Есть радость, есть покой рядом с человеком, азарт при игре в карты, а потом мысли, мысли, мысли: с ним будет надежно, с ним будет хорошо, у него есть работа, связи, деньги, он всё даст, он приличный человек, отцу выгодно, выгодно… Надежда в уме, а не в груди: еще можно полюбить, еще будут бабочки и искры, еще что-то будет… А в целом всё одно. Всё решено и Никита не хозяин своей жизни. Не хозяин самому главному, что в ней может быть.       Встретились глазами. Проводили друг в друге душевные печали. В груди что-то сжалось. Никита улыбнулся едва заметно уголками губ совсем иначе…       — Я на тебя не злюсь, — тихо сказал Никита, когда гитара смолкла.       Вова прочистил горло.       — Всё равно… Я виноват.       — Нет, — Никита потянулся к его щеке ладонью. Еще мягкой, без щетины. — Не виноват. Так должно было быть. У меня еще… Год на подумать. Обо всём.       Улыбнулись.       Вова больше ничего не просил. Ни объятий, ни поцелуев — ничего. Ласковая ладонь только была им в ответ обласкана: он прижался к ней всем лицом, спасаясь. Спокойно в груди. Спокойно с Никитой.       А всё же хорошо, что он пришел. Что он есть — такой смешной и милый. С косой мордочкой и выразительными карими глазами. И красивым для гитары голосом. Вова еще и еще глядел на Никиту. Ему больше никто не нужен.       — Я еще могу почитать…       — Почитай. У тебя очень красивые стихи.       Омега уселся слегка, подогнул здоровую ногу к груди и, положив змейкой голову на коленку, улыбнулся артисту. Воодушевление наполнило тело… Вова улыбнулся почти пьяно и стал играть. Смешной. Настырный и милый… Вовочка…       А в Москве все будут ждать тебя,       А в Москве дожди и тучи,       Ты послушай, птица солнечного дня!       Как я люблю тебя!       Моё солнце, моё море… Воздух, сердце и любовь!..