Глава 10. Холодные дни

      Аппарат надлежало носить еще несколько недель. Выписывать Никиту в виду его спорного положения врач настрого отказался. Давыд мог с этим лишь смириться: ведущий врач, дедок с большим опытом, весьма строг и принципиален, и был непреклонен. Профессионал. Спорить смысла не имело. Давыд смирился. И с опущенной головой пошел к Никите в палату.       Иногда у детей власти над родителями больше, чем у кого бы то ни было. Давыд часто задавался вопросом, когда это у такого маленького человечка появилась такая власть над ним? С того дня — сам он отвечал на вопрос — как о нем узнали. Его еще не было, а Давыд уже думал, как ему угодить. Никита — любимый его ребенок. И вот эта взрослая моська уже знала давно, что грустные глазенки больше эффекта произведут, чем напор, и вот уже улыбочка его — высшая награда. И страшно идти к нему в палату и сообщать, что нужно подождать еще немножко до выписки…       Смирение для не самого покладистого характера — пытка. Никита едва ли не взревел от новости. Он уже все книги перечитал! Он уже выучился играть в шахматы! Он уже обучил всю больницу всем видам безобидных карточных игр! В конце концов, он не мог больше смотреть на улицу через окно. Ему хотелось прогуляться, подышать свежим воздухом без примеси больничного запаха и запаха чужого душка: больных тел, лекарств, легкой немытости… И принять ванну.       Грустные глазки, бегающие по палате, поникшие, болезненным, больничным потом напитавшиеся кудряшки, отросшие смешно, нос шмыгающий от легкого насморка... И ручки, смиренно сложенные на животе, и терпение это в лице Никиты — худшее наказание за нехорошую новость. Давыд не мог найти себе места. Будто сам виноват в случившемся. Виноват! А кто же купил Никите мотоцикл?.. Бедный ребенок… Еще месяц ему лежать в этих обшарпанных временем стенах! Чем утешить… Чем… Никита глянул на отца и улыбнулся насильно, сам себя остановил от нетерпения и пустой пытки в груди, видя, как сильно папа переживает. Конечно, печального его лица наблюдать не приходилось, но папа всегда… Так смотрит, когда его детям больно, что… У самого сердце рвется. От стыда, что расстроил, от сожаления, что папе тяжелее это пережить.       Давыд поджал губы, почесал шею. Никита, любимый его мальчик, улыбнулся и стало легче дышать.       — Что тебе принести сюда? Тебе не холодно?       — Нет, — вздохнул Никита. — Мне скучно.       — Как же, — улыбнулся лукаво Давыд, — у тебя же тут банда…       — О-о! Че знает… Мама сказала?       — Юра, — мотнул головой альфа. — Ну так?       — Я домой хочу, — безнадежно вздохнул парень. — Вы мне всё носите, мне ничего не надо. Дома лучше все равно…       — Потерпи чуть-чуть. Мамка тоже скучает… На охоту без тебя не поеду. Пацанята спрашивают, когда вернешься. Это ты их чем приручил?       Отец сверкнул глазами насмешливо, но Никита чуял его интерес и гордость в голосе. Сам заулыбался сдержанно… И шкодливо:       — Прикормил за лето… Харчами из кафе.       — А, так вот, откуда недостачи! А я думал Нина тащит домой…       — Да тащит. А тебе че, жалко? Я тетю Нину в обиду не дам!       — И не давай, — весело разрешал Давыд. — Ниче, пусть носят, мы подвалом больше зарабатываем… Что с институтом будем делать? Я тут, — немного неловко прокладывал Давыд. Неловко! Сам резал Никите желание в горный поступать, а теперь… Болеет, в Москву не поступил, жалко… Расстроился же… — Договорился, в горный тебя возьмут…       Никита прикрыл глаза терпеливо, не желая сказать ничего лишнего. Папка есть папка, что с него взять: он свое хорошее делает, не зная, как душит иногда. Никита сам не знал, чего хочет теперь. Одно знал — никого слушаться он больше не будет.       — Не хочу. Я подумаю. Погуляю. Можно?       Пожевав губы, Давыд с тяжелым вздохом кивнул:       — Можно.       Время тратит. Ну ничего. Вся жизнь впереди. И не ясно еще, сколько ему нельзя будет нормально ходить… Придется идти на уступки.       — Юра с Вовой, — кряхтя, делился отец, — поедут через неделю на соревнования. Ты б видел, какой мелкий важный, ну просто чемпион! Ха-ха! Я его таким никогда не видел. Поедут в Москву…       В груди ущипнуло. Никита улыбнулся радостно за младших, но почему-то совсем не хотел слышать о Москве…       — Молодцы. Значит, учатся тоже хорошо, их бы не отпустил тогда тренер…       — Насчет Вовы не знаю, а Юру я заставил. Восьмой класс! Какого уже… Балду гонять.       Банда у Никиты была. Правда, он оказался в ней сторожем, ведь в банде менялись лица: кого-то выписывали, кого-то ложили лечиться, а он оставался. Раз за разом. В любом случае, постоянные лица были. Вместе с Никитой еще одна девчонка лежала с таким же аппаратом, только на другую ногу. Неудачно качалась на качелях!       Банда была и по коридору. В разных палатах лежали «свои». Альфы охотно присоединялись к стайке под крылом Никиты. Взрослый омега уж очень теплый и строгий, тем нравился. Те же мальчишки с района, которым в драке не повезло, как остальным, узнавая Кащева, торопились с ним перетереть пару слов о делах и заботах: потом на улице похвастают, что с ним общались, все будут завидовать!.. Никита играл с ними в карты. Играли на печенья, хотя они уже наскучили. Еда в больнице однообразная. Кто-то ставил пирожки от близких, конфеты, еще что интересное. Один раз Кащев выиграл колбасу и у отделения был праздник: одному есть скучно, он всем нарезал. Прикормил. Наверное, лучше нет причины дружить, чем еда! В другой раз Никита получил марки, но он их не коллекционировал и вернул проигравшему, прощая карточный долг. Счастью не было передела у пионера! И по мелочи: то какие-то колечки, то карандаши, то пластилин… Это хоть полезным было: Никита что-то себе рисовал, а, когда приходили Камиль или Марат, отдавал канцелярию им. Из рисунков у него получались смешные мультяшки или пейзажи… Рисовать ему не дано.       Веселее были дни, когда приходил кто-то. Комсомольцы приходили с гостинцами и развлечениями. Но особенно радовался Кащев, когда приходил Вахит. Тогда Никита оживлялся и слушал про его учебные будни. Друг рассказывал про новых друзей, про первые пары, про работу, про ребят с улицы и новые мутки, про бывших одноклассников, про брата младшего. Но больше всего Никита любил слушать про учебу. Вот уже Вахит готовится ставить с однокурсниками спектакль к октябрьским праздникам…       Учиться так много и долго было непривычно. Еще более волнительно это было потому, что Вахит думал часто о брате. Тот оставался с бабушкой, но ведь ей уже тяжело с ним управляться… А после пар Вахит постоянно работал, иначе у него ни на что не будет денег. Пацаны с улицы, тот же Габдулл, предлагали ему пойти воровать. Ага! Зря он учился, поступал, комсомольцем стал, чтобы воровством все попортить?.. Больше Вахит мухлевал с чеками, чем склонялся к кражам…       Но это было интересно. У него появились новые друзья и знакомые. И учеба ему нравилась. Не скучно — тем и тянет. Кино смотрят, разбирают сценарии к праздникам, где-то учат психологию: преподаватель, все же, а не тамада…       Болтать Никита полюбил в холле на этаже, где папоротники обнимали лавочки. Там садился и активно слушал. Ему рассказать особо было нечего. А Вахит не мог замолчать ни капли, будто все истории копил для своего друга…       — А ну иди отсюда! Я тебе щас дам просраться! Ошалел совсем!       Из глубины коридора выскочил пацан, прикрытый больничным белым халатом, и побежал дальше, в палату к самым маленьким. Медсестра помчала за ним. Друзья замолчали.       — Стоять! Кому сказала! Стоять!       Омеги наблюдали догонялки медсестры и гостя по холлу.       — Я к брату пришел, че начинается! Дайте Костю увидеть!       — Ты смотри, в какой ты обуви! Да ты весь чумазый! Бандит недоделанный! Иди отсюда!       Но пацан увернулся от нее и убежал. В конце коридора громко хлопнула дверь. Омеги вздрогнули. Медсестра вздохнула — и ушла. Не выгонит, лишь припугнула. Человек же она: радость есть — не сирота их Костик. А ее еще лежачие ждут…       Разговор омег продолжился, но стал тише, когда в коридор, ковыляя уже совсем немного, вышел Костик и его старший брат. Действительно, весь чумазый и грязный, какой-то мятый, в мыле от беготни… Младший не сразу сел. Увидев Никиту, поковылял к нему. Кащев догадался, что за конфетами, и сразу же достал их для ребенка из кармана больничной пижамы.       — Кто в гости пришел к тебе?       — Брат старший, — улыбнулся пацаненок и почти сразу, получив конфеты, ушел от омег.       Осмотрев Туркиных, Никита и Вахит продолжили разговор, чужой не подслушивая.       Парни тихо присели в углу холла, за спиной старшего брата на стене рисовалась радуга и зайцы глазастые. Костик жевал конфету, пока старший его осматривал. Скоро выписывать будут… Успел. До выписки успел. Еще одно дело надо успеть и будет всё замечательно!       — Мелкий, — хрипло вздыхал старший, — со мной жить хочешь?       Младший закивал активно. Валера рассмотрел его личико, губешки в шоколаде от конфеты, костыли… Кто подарил уже? На больничные не похожи, на те смотреть страшно… По опыту Валера знает. Похоже, друзья подогнали: он ведь просил, чтобы нашли нормальные.       — Наши костыли?       — М-м, — младший замотал головой. — Это мне тетя дала от больницы. А Шурик мне деревянные приносил, надо мной все смеялись…       Валера нахмурился. С друзьями, значит, отдельный разговор будет. А пока большая шершавая ладошка погладила тыльной стороной нежную щеку ребенка. Костя улыбнулся, губы заблестели от шоколада…       — Ну тогда… Раз со мной жить хочешь, то… Если чё… Тебя спрашивать будут всякое… Ты скажи: сам решил со мной жить. Я уже придумал всё. Понял?       — Понял, — серьезно кивнул Костя.       — Ну всё. Решили. Я тебя заберу. Я ж обещал…       — Валера, а мы будем потом всегда-всегда вместе?       — Всегда, — твердо ответил старший.       — И тебя больше не заберут?       — Не заберут. На мази всё. И тебя у меня не заберут тоже, не ссы.       Детский голосок младшего брата в груди щипал. Валера обнял его крепко, прижимая к груди щуплое тельце брата. Шумно шмыгнул носом. Заболел, кажись, по мелочи опять расклеился…

***

      В ноябре Кащева выписали из больницы и он еще долго расхаживался. Рядом с ним всё чаще и больше был Руслан, помогая омеге добираться не только из одного конца города в другой, чтобы за отца сделать дела, связанные с документами или еще чем средней важности, но и помогая дома добраться из комнаты до кухни. Ради этого альфа взял отпуск. Без него на работе справятся, а вот Никита один, его родители не смогли взять выходных. Дядя Давыд вовсе никогда их не имел, а тетя Настя столкнулась с проверками на работе и ее не отпустили... Юре показалось, что они специально так устроили, чтобы Руслан с Никитой пообщался поближе. Иногда казалось, что Руслан у них поселился. Юра просыпался, а Руслан уже приходил. Засыпал, а Руслан уже уходил. Это сперва раздражало младшего, но постепенно он привык к альфе и, почесав рыжую макушку, решил для себя, что так лучше. Никите одному тяжело. Болеть и быть предоставленным самому себе…       Юра больше не морщил нос, видя чужого альфу в гостях. Всё равно Суворов струсил и бросил его Никиту, даже не начав. Тоже! Герой! Передал ему из Москвы конфет и открытку — ну что это за подгон? Тю! Жених…       Руслан помогал Никите не только с бытом, но и с подготовкой к институту. Все же Кащев решил поступать в Москву и готовился к поступлению на факультет экономики — по старому плану — именно там. В феврале Руслан обещал свозить его в столицу для знакомства с местами для поступления. Никита был рад и ожидал этой поездки, как своего дня рождения.       А больше ничего.       К сожалению, травма не прошла бесследно. Костыли отошли, аппарат сняли, шрамы от спиц стали красными точками на ноге. Никите запретили заниматься спортом, запретили тяжелые физические нагрузки и особенно велели беречь ноги. Придется беречь... К тому же отец кому-то впарил мотик и добиться от него ответа и тем более повторной покупки не представлялось возможным — Никита знал и не просил, просто промолчал, когда всё понял. Зато теперь не покалечится. Вся радость его от жизни стремительно разбегалась, как бегут осколки вазы, упавшей с низкого столика, по углам — найти некоторые не выйдет, восстановить вазу не имеет смысла, она все равно будет кривая и в ранах.       Пятка не тревожила, а вторая нога порой не давала уснуть. Она болела каждый день. И к декабрю врачи сошлись на том, что после курса ЛФК и физиотерапии Никите стоит забыть о танцах и подумать про костыль. Для молодого и пышущего здоровьем парня слово «костыль» звучало, как приговор. Давыд и вовсе, услышав это, не знал, куда ему деть всю свою боль за ребенка. Он решил проблему радикально: ушел в запой. Настя махнула на него рукой: эгоист! Она осталась одна с Никитой и его хмурым видом. Он лишился всего, что ему дорого. А, к без того не самой привлекательной внешности, добавится старческий аксессуар. Всё это парня только раздавливало. Настя утешала сына, искала подходящие слова, ждала мужа, ждала... А тот не появлялся. Пил. Этот эгоизм она ему простить не могла. Но... Прощала. Иначе Давыд не умеет принимать тяжелые переплеты судьбы. А от обид толку мало. Никите их ссоры не помогут. Она, в свою очередь, не могла позволить себе ничего подобного и приняла ситуацию гораздо быстрее. Никита молодой парень и ему прежде всего нужно быть модным. А среди тростей тоже бывает мода. Купив несколько журналов, Настя приметила, какая трость будет более универсальной и подходящей для сына, и искала мастера.       Никита не хотел этого принимать. А в запой ему рано.       Ему еще даже двадцати нет, какие трости? Но проблема с тростью спотыкалась — хм — дальше и цеплялась за проблемы с обувью. Теперь вышло, что Никите неудобно во всей той обуви, что у него есть. Он пересмотрел всё имеющееся, перемерил и решил отдать Вахиту. Зачем они ему теперь…       Принять такой большой пакет с дорогой обувью было… Странно. Вахит посмотрел на друга, на альфу за плечом его и, поджав губы, неловко пригласил Никиту в гости. Надо поговорить. Никита в жизни бы не отдал так просто туфли, которые любил, в таком количестве... Подарок слишком, слишком дорогой. А Никита слишком молчалив.       — Я в машине посижу, — предупредил Руслан и ушел.       Никита вошел в квартиру, снял пальто, хромая, прошел за другом в кухню. Там Камиль рисовал кляксы в альбоме, а на плите кипел суп.       — Почему ты г’ешил всё отдать? Это ж пг’ойдет. Заживут твои ноги. Не конец жизни.       Вахит принялся наливать чай.       — А толку-то? Мне стоять больно, про танцы я вообще молчу. Я костюмы тоже подарил нашему ДК…       Отмахнувшись, Никита посмотрел на свои руки и, не в силах долго держаться, устало уронил голову в них. Вахит встревожился и подошел к Никите с объятиями, но остановился и лишь коснулся его плеч ладонями. Никита заметно напрягся, а потом, будто ему стало все равно, вздохнул и расслабился. Тогда Вахит его обнял, устроив щеку на его макушке.       И одежку любимую раздал.       Всё вышло совсем не так, как он хотел. Никита думал, что он уедет в Москву и там… Будет новая, другая жизнь. И Руслан этот от него отвяжется, и Никита найдет себе другого альфу, от которого в груди хоть что-то трепыхается. Думал, что обманет всех и поступит туда, куда сам хочет, а не туда, куда папа просил — для того и писал пять писем в разные институты. Думал, что избежит казанского приговора: остаться здесь, стать мужем и мамкой, получить для галочки образование, которое устроит папу и позволит работать, как мама — не то что бы уж сильно трудясь... Думал, что в Москве еще будут танцы, в конце концов, не одними народными страна едина, а кружков по интересам полно для взрослых, особенно в студенческие годы. Ему не нужны достижения, ему нужно лишь… Чему-то радоваться. Свободе. Хотя бы в теле.       Не будет никакой свободы. Отец еще не раз напомнит про казанские институты. Следующим летом родители с обоих сторон настоят на том, чтобы дети женились. Потом секс. Деревянный секс… Дети. Работа абы кем… Толстая жопа… И осознание, что он полностью профукал свою жизнь, так никем и не став. Пока кто-то другой живет его, его жизнью! Той опасной свободой, которую Никита до недавних пор считал своим путем.       А у него был шанс. Был шанс. Пусть не здесь быть важным человеком, а в другом месте. Пусть тут Юра, как альфа, учится управлять делами отца. А он свои бы сделал. И был бы лучшим. Пусть так, тихо сперва, молчком для родителей. Он бы смог. А теперь…       Кудри угрюмо повисли. Вахит рассматривал затылок друга и невольно улыбался. Этим не прикажешь…       — Слушай, есть танцы у нас, типа свободная гг’уппа. Мама как-то хотела туда пойти, — немного замявшись в эмоциях, вспомнил Вахит, — но не смогла… А мы можем.       Никита, кажется, очень оживился.       — Да?       И правда! Поднялся над столом, посмотрел на друга, а тот улыбнулся ему.       — Угу. Я все узнаю и скажу.       — И ты со мной будешь ходить? Я один не хочу, Вахит, я страшно соскучился…       Никита, ах, кот этот, вцепился в него и нарочно жал к себе. Камиль захихикал, видя, как брат тяжело вздыхает, но всем лицом улыбается. Кащев посмотрел на него, уткнувшись подбородком ему в живот, и моргал глазами до победного. Кошак с зеленющими глазами, откуда у него такая мода... Побежать!       — Пойду. Я как г’аз плохо умею. Кольке одному нг’авится… Вг’ет, — отмахнулся омега.       — А ты его тоже возьми, а то он на глиста похож, а не на танцора.       — Так мы два глиста?       Вахит хохотнул. Никита прикусил губу. Наболтал!       А потом мама принесла трость. Довольно симпатичная, не бросающаяся в глаза, тонкая и прочная тросточка. Никита ее принял молча. Трость нашла свое место в коридоре, Юра прикрутил для нее крючок... Там она и начала пылиться. Никита уезжал по делам и не брал ее с собой. Руслан поддерживал его за руку. И не лез к нему вопросом о трости. Ровно как и с просьбами не бежать, не торопиться, не прыгать и прочее, прочее, что омеге делать теперь нельзя. Хотя бы воздержаться полгода! Но Никита фыркал, упрямо вставал сам, ходил сам, расхаживался без опоры и, когда они шли гулять, пусть и хромал, но ходил бодро. И на ЛФК ходил до января. Старательно делал упражнения там и дома. Надеялся, что получится встать нормально. Как раньше.       А Юра знал, чего стоило Никите это упрямство. Он вставал каждую ночь проведать брата за одним лишь делом: спросить, нужна ли ему вода и таблетки. Искал на кухне аптечку и приносил Никите стакан и две таблетки обезбола. Они не помогали. И Никита засыпал с болью, чтобы проснуться на следующий день с ней же.       И все же это мелочи жизни. Перед Новым годом в лютый мороз Никита попросил Руслана подвезти его и Вахита до кладбища. Поехали вдвоем, бабушка Роза осталась дома с Камилем: тяжело ей было ходить и тяжело в сердце — видеть могилу дочери она не хотела. С утра уже все слезы пролила, вспоминая весь недолгий век своего ребенка… Вахит купил цветы, Никита взял конфет и водки. У могилы, молча недолго, Зима попросил:       — Сигаг’етку дашь?       Никита опрометчиво подумал, что Вахит хочет покурить. Дал. Но тот раскусил ее и воткнул в жесткий снег, лежащий маленьким сугробом на могилке. Мама нет-нет, а покуривала. Может и сейчас бы ей этого хотелось…       Теперь это больно вспоминать и курить «с ней» Вахита не потянуло. Не позвала. Он смотрел на тлеющую сигарету и с горькой улыбкой на губах вспоминал их последние дни. А теперь ее нет и он здесь в Родительский день, в день ее рождения, в троицу, на поминках. Тут, у нее в гостях…       Сжав ладонь друга, чувствуя его тепло и мягкость черных перчаток, Вахит прижался к его плечу головой и тяжело вздохнул. Всё это мелочи. Сложная сессия, вопросы о еде на завтра, немытые полы дома или переломанные ноги и отложенная поездка в Москву — когда утром еще открываешь глаза и встаешь, дышишь — тогда всё мелочи.       Собственно, в Новый год… Случилось что-то совершенно неинтересное и недостойное внимания взрослых. Родители уехали вместе с Юрой праздновать с друзьями. Никита, прикинув к носу, сколько шума будет ночью и как он устанет к утру, будучи уже уставшим от подготовки к празднику, решил остаться дома.       С утра он и Юра дарили подарки друзьям. Никита подарил большой мешок конфет моталке… Детишками стали все — от самых крохотных первоклассников до здоровых лбов, уже давно окончивших школу. Через Вову передал Марату плюшевого тигра: в компанию к медведю, самому Вове подарил капы — мальчишка удивился штуковине. Рассмотрел ее, покрутил в руках, не понял, что это такое, и спросил глупо:       — Эт зачем такое?       — Чтоб без зубов не остался, — улыбнулся омега. — На боксе. Юрке тоже подарил.       Суворов заулыбался по-мальчишески счастливо и, не сдержавшись, кинулся обнять Никиту. Как приятно! Омега мягко обнял его в ответ, а в груди что-то мелькало маленькое, теплое… Вовочка… Нос кривой сопел довольно, улыбка кривенькая, пьяная от счастья, зубки кучкой...       — А я тебе… Вечером занесу, ладно? Я купил, честно…       — Заходи.       Юрка до вечера в моталке тусовался, после Никиты Серый пришел с друзьями и дарил детям яблоки: Кащей передал. Серый уже был бухой и очень смешной, игрался в Деда Мороза…       Вечером в гости пришли Маратик с Вовой и старшие Кащевы суетливо отдали им их подарки: свитера, перчатки… Никита получил от обоих красочный пакетик: рисунок от Марата и книжка от Вовы с самодельной закладкой внутри, на закладке стишок:       «В Новый год желаю радости,       Любви и счастья! Любимый мой,       Я все еще дышу тобой,       Я все еще готов немного подрасти…       С Новым годом! От Вовы.»       … А потом заглянул Вахит с Камилем. Камиль нарисовал свою первую открытку и вручил ее Никите, а тот, пощекотав носик маленький, подарил мальчику в ответ заводную машинку.       Когда дом наконец опустел и успокоился, а до курантов оставалось еще около часа, Никита принялся убираться дома понемногу. Нога разнылась и он, посматривая на трость, которая пылилась в коридоре, то и дело ломался между облегчением и гордостью. Гордость оказалась сильнее. Осталось две тарелки домыть и можно лечь отдохнуть. Суматошный и тяжелый день. Никита вздохнул себе под нос. Неужели так пройдет вся жизнь? С этой ногой…       Скорее бы танцы. Спорт хоть немного выгоняет из головы этот гадостный настрой жаловаться на жизнь!       Раздался звонок в дверь. Никита вздрогнул. Он отряхнул руки от воды и пошел медленным шагом к коридору. Волнение в груди… У двери притих. Сердце замерло. Никита не коснулся глазка. Вместо того опустился, дыша едва слышно, к замочной скважине и посмотрел туда. Вернее, даже понюхал. Маленький сквознячок из подъезда, летящий через щель скважины в квартиру, обдал Никитин нос чужим запахом. Руслан пришел. Тихо ворча, Никита поднялся и уже шумнее дышал, открывая дверь.       — Ты чё пугаешь?       — И тебя с Новым годом, — улыбнулся альфа.       И вдруг — другой запах — цветы под нос. Замерзшие белые розы в газете. Никита улыбнулся им, улыбнулся альфе и… Поцеловал его в щеку. Кажется, так принято.       В компании к цветам был подарок — новые туфли для танцев, раз Никита собирается продолжать — и вино — уже для них двоих на сегодня. Руслан постарался найти самое лучшее и сладкое. Никита нарезал фрукты, а потом обстановка стала совсем камерной: в доме всюду вырубило свет. Видимо, сеть не выдержала. Взглянув на улицу через окна, оба поняли, что свет отключило у всех ближайших домов.       — У завода пятая смена, — пошутил Никита. — Жаль, две минуты до курантов…       Куранты были. Были, конечно были! Выбежали дети и родители во двор, соседи через стены, потолки и пол считали секунды до полуночи, громкое «Ура-а!» растянулось со всех сторон, звон бокалов с вином в кухне отзвенел ровно в Новый год… Сладкое вино обожгло горло и грудь, неожиданно понравилось и Никита выпил, кажется, чуть больше половины, когда Руслан пил медленнее и не совсем охотно. Шум на улице, топот в подъезде, редкие салюты хлопали, дети бегали по потолку… Свет дали ко второму часу ночи, но он уже не был нужен.       Руслан не думал ни о чем. Ни о каком продолжении вечера. Оно случилось само собой. От вина, кажется, нос чуть онемел и нога перестала ныть, и Никита развеселился. Играли в карты на желание. Желания постепенно становились все более откровенными, пока не дошли до поцелуя, а там… Неловко, скомкано, слегка неприятно, волнительно, до мурашек по телу, ярко и непонятно — как-то так странно, быстро, абсолютно нечаянно случился первый в жизни Никиты секс.       Утро позднее. Между ног неприятно ныло. Голым увидеть себя в кровати… Он был готов. И альфу рядом. Но время, время, время… Пришлось срочно выгонять альфу из дома, родители вернутся вот-вот, а ему нужно проветрить квартиру и постирать белье — иначе отец убьет их обоих. Руслан собрался спешно и, не успев сказать ничего на прощание, встретился носом с дверью… Ушел.       Хотя старшие Кащевы вернулись поздно, а в квартире стоял дубак от открытых окон и выстиранное белье капало в ванной, чистое-чистое, и сам сынишка был весь вымыт… Бутылочка вина у мусорки под раковиной и странный запах от Никиты Давыду рассказали больше, чем его ребенок. Но альфа промолчал. Все возникшие слова и вопросы должно задавать самому Руслану.

***

      Вместо охоты были зимние каникулы у бабушки и дедушки — в этот раз маминых. Семья разбилась на две команды. Бабушку Нелю любить тяжело. И зять плох. И старший ребенок у дочери — оторва, бездельник и омежьего рода стыд. А младший... Весь в отца! Бандит! Но альфа... До чего на мать стал похож: рыженький... И послушный. Бабушка Неля к нему потеплела, а Юра рад подмазаться. Кто не был в почете, тот отсиживался на кухне и пил чай. Крепкий. С коньячком.       — Что бы я без тебя делал, Никита, — вздыхал Давыд. — Ты моя радость.       — Ну пап...       Младший улыбнулся смущенно. Давыд покивал задумчиво. Как он без Никиты... И в делах помогает, и против тещи с ним дружит...       — Не папкай! Приедем домой, я тебя познакомлю со столом своим новым. Юра опять нос воротит.       А после каникул потянулись какие-то суматошные и слегка безобразные дни. Лучше бы в каникулы была охота... Никита бы по банкам стрелял, при отце не бегая по снегу. Новый «стол» отца ему не понравился: много деловых костюмов, много деловых людей, все речи выученные, отточенные, напоминали игру в шахматы — скукотища! Но это было хоть немного лучше домашних дел. И радовало отчасти. Папа все меньше занимался улицей… И все больше подминал под себя верхи. А Никита наблюдал.       Единственный, кто Никите в новом году поднимал настроение, был Вахит. Вахит ржал со всего. С того, что Никита теперь хромой, с того, что ему выписали костыль и он, как дед с клюкой, им может шугать малолеток, и с того, что Никита два шага не может сделать без отдыха. Никита ему за каждую стебную шутку был благодарен. И еще больше он был благодарен Вахиту за то, что тот нашел клуб по танцам. И пошел с ним вместе. Втихую. Родители Кащева были бы против: не нужны теперь Никите лишние нагрузки. Один бы Никита там ощущал себя неловко: за почти полгода в больнице и сидя дома мышцы позабыли азы. Он теперь трясся, как колосок на ветру, когда нужно было замереть в позе. И падал, когда нужно было кружиться. Особенно больная нога не давала ему сделать ни маневра. А вдвоем веселее: Вахит толком не умеет танцевать, но всегда очень хотел, и вот повод — составить компанию другу, которому танцы дарят желание двигаться дальше. Так прошел весь январь. С танцами, подготовкой к институту, делами отца и наблюдением жизни Юрочки: парень подрос и его подружка Рита стала ему подругой.       Совершенно миленькая зазноба приходила к ним в гости и делала с Юрой уроки. Он провожал девочку до дома всегда-всегда. Рассказывал смешные истории. Извинялся, что променял ее на пацанов. А перед пацанами — что их на нее. Девочка хмыкала, хмурилась, но не ругалась, молча обижалась, а Юра выл и не знал, как извиняться. Вместе с Никитой он выдумывал, как просить прощения. Как же хорошо, когда есть старший брат!       Не редко теперь, от нечего делать, Никита шлялся по улице со своей шоблой, то есть старой компанией, в которой скучно не бывает. Но он все чаще вспоминал Новый год и то, что между ним и Русланом случилось — от этого не отвлекал ни Вахит, ни друзья, ни танцы. Альфа совершенно не предавал, кажется, этому значения, а Никита крутил кудри, пальцы, кусал язык, мял каждую мысль в голове… Они редко виделись. У Руслана вечно рисовались какие-то дела. А если виделись, то встречи проходили неловко и сухо. И все чаще Никита думал, что всё. Как папа и боялся, его сына попользовали и бросили. Но не слишком Никиту это расстраивало. Теперь ему никто не будет мешать строить свою жизнь, а если уж так случится, что он перестанет быть выгодной партией — что маловероятно — то его больше не будут пихать под венец всяким дядькам с усами. А невинность легко устроить. Не мало примочек к тому есть… Нет, омегу это всё не расстраивало. Это его злило.       К середине февраля Никита понял, что Руслан его избегает. Речи о Москве что-то перестали звучать совсем. А незадолго до праздника, обедая с Вахитом и Камилем в «Ветре», кафе-ресторане в центре города, он увидел альфу за столом с привлекательным по всем меркам омегой: высокий блондинчик в шикарном костюме и лицом ангельско-кукольным. Не повезло Руслану в тот миг встретиться с Никитой взглядом. Кащев, чувствуя в груди шквал горделивой ярости, который не следует обнажать перед множеством людей и, тем более, своим другом и его младшим братом, оставил немедленно оплату за стол и поторопился выйти. Вахит засобирался за ним. Так и не узнал в тот день, что случилось.       Зато узнал Юра. И, как настоящий друг, дело передал Вове.       16 февраля 1985 год:       «Юра на Руслана злой и обижен, за брата обиделся. Он с кем-то другим погулял. Юрка сказал мне, что Никита очень разозлился и поколотил дома посуду, когда не мог ее поставить в шкаф. Надеюсь, про Алису Никита ничего не знает. Не хочу его так же сильно расстраивать. И у нас не было ж ничего… Я ее не люблю. Я его люблю.»       «Весь в отца!» — явно не оскорбление. Никита разбил тарелки, чашки, стаканы — хорошо, что чешский сервиз стоит за стеклом в зале, а не в кухне — жалко не было. Потом убирал с Юрой осколки до прихода мамы. Не успели. Мама сняла пальто и, вздохнув, сказала спокойно, что он такой: весь в отца. Юрка улыбнулся украдкой, а Никита хмыкнул весело. Весь в отца… Нет, это комплимент. Подумаешь, псих. Папа умный и грозный дядька. Никите до него еще расти… А посуду можно побить здесь и сейчас.       — Не расстраивайся, — просил Юрка. — Он дебил просто, а ты для него слишком хороший.       — Я не расстроен, — ответит Никита. — Я зол. И если эта морда мне попадется на глаза, я ему ничего приятного не сделаю. Как это..? Не по понятиям с какой-то шлюхой гулять, когда у тебя своя цаца есть.       Конопатик почесал макушку. Да, не по понятиям. Сечет брат.        Звонков от Руслана не было. Как и прежде, они не виделись. И это уже совершенно не лезло в рамки приличий! Гордое сердце жалость, ломалось… Не выдержало — и Никита в один яркий зимний день горьким взглядом пялил в кружку с черным чаем. Папа прошаркал до кухни, погладил его по плечам и пошел резать себе сало.       — Ты Ирод, — фыркнул Никита, наблюдая этот акт предательства предписаний веры.       — Я Давыд Ренатович, мать моя казачка, отец татарин. Я могу есть хоть поросенка, хоть теленка. А ты че такой кислый?       Давыд поставил чашку с салом на стол и двинул к Никите. Тот поморщился и отказался молча. Пожав плечами, альфа вздохнул ласково и, ласково же, погладил пальцами шершавый узкий подбородок ребенка, заставляя мягко поднять на себя глаза. О чем-то переживает, а не говорит. Опять. Что ж он такой тихушник…       — Ну скажи, я ж не ведун тебе!       В голосе отца послышалась строгая нервозность и Никита, не желая ругаться, со вздохом отмахнулся:       — Да так.       — Знаю я… Твое «так». Потом окажется… Херня какая… Влюбился? Мне покажи. Вдруг, понравится. Мы Руслана тогда… — Жуя сало, рассуждал Давыд, — отправим куда подальше.       — Нет, — еще более горько отозвался Никита, чем смотрел в чай.       Спалился. Язык прикусил. Папа стал жевать медленее.       — Было б в кого, да?       Младший Кащев кивнул. Давыд еще какое-то время с ним болтал… А потом вышел из-за стола и, одевшись, ушел по делам.       Значит, обидел Никиту. Давыд поехал по делам, включив в них разговор с самим альфой, но тот, видите ли, был занят. Если бы Давыда волновала такая занятость… Без лишних разговоров мужчина вошел в кабинет парня, вежливо попросил сидящих на приеме граждан постоять за дверью и подождать решения их вопроса, и после их ухода сел напротив Руслана. Постучал недовольно пальцами по стеклянному полотну на столе, вздохнул коротко.       — Я что-то не понимаю в порядках молодой жизни. Почему мой Никита расстраивается из-за тебя? У меня и так, Руслан, плохое настроение.       — Я… Я…       Альфа перепугался, вжался в стул и не знал, как выскользнуть из ситуации. Внешнее спокойствие отца любимого омеги не внушало доверия.       — «Я» и «я»… Нет, Руслан, так не пойдет. Должно быть «Никита». Почему расстроен мой Никита?       — Он где-то меня неправильно понял…       — Ну хорошо, — Давыд откинулся на стуле и посмотрел на Руслана придирчиво. — Главное, чтоб я тебя понял. Я не понимаю.       — Я извинюсь, я как раз… Хотел ему помочь… Там… В Москву хотели же съездить…       — Тихо, Москва подождет. Я знаю, что вы трахались, — без прелюдий обнаружил Давыд. — В этом дело?       — М-м… Нет, я… Работа, понимаете? Приходится…       Мямля. Нет, жаль, что он так поступил, придется Никиту выдавать за него замуж, иначе позорно выходит, что мальчишку так обидели, но если бы только Давыд получше знал это усатое чудо — он бы в жизни не допустил его до своего сына. Зря, зря он согласился на эту глупую сделку.       Вздох вышел тяжелым.       — Не знаю, ничего не знаю. Будет Никита расстроенный — я тебе ноги поломаю, чтоб тебе тоже весело не жилось. Думаешь, попользовался парнем и всё, можно в кусты? Нет уж. Доведи дело до конца и будь приличным человеком. Иначе останутся от тебя ножки да рожки. Понятно объясняю?       Руслан кивнул, как китайская игрушка, и Давыд, посмотрев на него с некой жалостью и даже сожалением, решил идти. Жених…       С этой минуты монета упала другой стороной и уже Никита избегал Руслана. У него были дела. Танцы. Вахит и его младший брат, с которым, подменяя бабушку Розу, он часто возился и которого забирал из яслей, пока у друга дела по учебе. Подготовка к институту. На улице. Что еще делать? Шобла Никите надоела: эта деланная интеллигенция только и знает, что пить и мечтать. Бомонд так себе! А вот мальчишки на улице игрались и носились всюду, и Никита зависал с ними. В моталке появлялся не редко, парни живо учили его подтягиваться. Это своего рода очень приятное дело: омега просится подсадить его, поддержать, а там жопа на плече… Но везло быть поддержкой только двоим. Никита просил или брата, или Вову. Не глупый парень, знает, кому свою попу доверять.       24 февраля 1985 год:       «Весь день сегодня Никита провел с нами, пацаны учили его жать железо. Не хилый он! 25 кг поднять может от груди!       А я страховал. Я 40 могу поднять! Интересно, сколько Никита весит? Надо научиться вес его держать, чтоб на руках носить. У него ноги болят теперь часто, а я бы везде его носил на руках, чтобы не болели.       А в прошлый раз Никита приходил и мы его учили драться. Он нормально дерется для омеги. Махается прям! Помял одного из наших суперов. Ему поддаются, конечно, он же омега, а еще у него стоять плохо получается, нам его жалко очень. Но мне так понравилось, как он со скорлупой дерется. Валил их смешно и щекотал, а они пищали. Мы всей моталкой ржали!       Всё же я его люблю. Ничего не могу поделать с собой… Каждый раз, когда он смотрит на меня, мне стыдно становится за лето, за то, что в больнице с ним ругался, за то, что я ему все испортил. И очень стыдно за Алису. Она меня не простила еще. А я всё мучаюсь, не знаю, знает ли про нее Никита…»       26 февраля 1985 год:       «Никита принес из кафе пирожки, а Кащей принес конфет много. Сказал, сегодня праздник. У дяди Давыда день рождения! А я не знал даже! Никита с нами остался, веселился, а старшие поехали по делам каким-то. Интересно, что они делают? Чем заняты настоящие авторитеты?       Я помогал Никите сегодня подтягиваться. Что-то он сам не держит свой вес. Научится еще. Вот бы не скоро научился только… Очень мне нравится его ноги держать и попу на плече…       Он не тяжелый, стройный такой. После больницы совсем похудел и все еще не набрал. Я бы его конфетами побольше кормил…       Пахнет вкусно. Дело надо обдумать. Утащить бы у него еще что-то… Свитер выдохся давно.»       27 февраля 1985 год:       «Утащил! Майку утащил нательную. Как пахнет она… Вся в нём. Никита дома был, телевизор смотрел, а Юра на кухне искал мармелад, чтоб на улицу вынести. А я утащил. До сих пор руки дрожат!»       Март. Март был самым противным месяцем. Поездка в Москву обломилась, подготовка к экзаменам злила и приелась, желание выходить из дома постепенно гасло. К тому же он сдался сдался перед необходимостью носить с собой трость... И теперь реже появлялся на улице: боялся, что мальчишки его засмеют. Но всё страшное рано или поздно настигает… И первый раз его увидели с тростью, когда он пошел по теплой погоде прогуляться с Вахитом по окрестностям на выходном. Камиль научился лепить снежки и кидался в них, Кащев игрался с ним, от задора закусывая губу нижнюю, Вахит рассказывал про учебу, про поездку летом на практику в детский лагерь, про то, что Камиля может взять с собой…       И из-за угла вылетел Габдулл. Парень жевал спертую в магазине жвачку. Под руку его шли пацанята помладше. Все трое увидели гуляющих омег… И остановились, осматривая Кащева пристально. Мальчишки прыснули со смеху, Кащев был похож на Шапокляк! Ха-ха-ха! Да у него и пальто такое же! Черное, длинное, ворот вверх! Ха-ха-ха!       Габдулл шикнул на мелких и пошел к омегам. Рассмотрел Никиту внимательно, трость в руке, руку в черной перчатке, облегающую ручку…       — Чё, нога болит?       — Да.       Вахит фыркнул от глупости вопроса. А альфа сочувственно покивал головой. По Кащеву видно было, что больно, хромает постоянно. Омегу жалко...       — Ты на них не смотри, они, — обернувшись к пацанятам, Габдулл говорил громче, — тупые! Ладно, пошли мы. О! На…       Широкой рукой он залез в карман и, прихватив свободную руку Никиты, сложил в нее все свои жвачки.       — Не кисни.       — Спасибо…       Омеги проводили парней взглядом. Хмыкнули сами себе. И пошли дальше.       А чуть позже Никита снова сидел в моталке и в этот раз застал воспитательный процесс младшему звену от Серого. Прихватив кого-то за шкирку, альфа вменял правила игры для особенно недогадливого ребенка. Грубо, больно и жестоко. Интересно, подумалось Никите, устроена жизнь: то, что родители не могут вдолбить дома, вдалбливают здесь, только формы весьма извращенные.       Несколько раз Руслан звонил домой Никите, но его либо не было, либо «не было», либо он клал трубку сразу же, как слышал голос альфы. Злился. Улыбался довольно. Подумаешь! Пусть хоть женится на этом красавце, у Никиты только груз с плеч спадет!       Позвонив рано утром, чтобы точно застать омегу, Руслан напоролся на короткий разговор:       — Никит, давай поговорим?       — О чем? Тебе есть, с кем разговоры вести.       — Ты неправильно понял всю ситуацию…       В груди поднялся горячий вихрь, сердце ухнуло, зубы сжались… Слова Никита выкидывал, как удачные карты в игре:       — Я всё прекрасно понимаю. Обещания свои ты не держишь. Любовь твоя закончилась на кровати. Думаешь, дуру из меня сделать? Не тебе меня ставить в неловкое положение. Ебаться понравилось? Ебись с кем хочешь. Мне лично твой хуй не зашел и нигде не уперся. Пошел ты в жопу. Хорошего дня!       Трубка клацнула об аппарат. Рваный, горячий выдох обжег нос. Никита пошел умываться.       Утром и до обеда Никита провел на занятиях, подготовка к институту… Достала! Все же надо пробоваться не только в торговые и не только на экономиста. От него уже ничего не ждут и ставок на него делать не будут. А если ждут... Придется не оправдать ожиданий. В этой игре каждый сам за себя и каждый в ней одиночка. Никита решил готовиться и к другим направлениям тоже. Не геолог, не торгаш, так хоть... Что поинтереснее. Мир посмотреть, себя показать...       А вечером того дня снова зависал с пацанятами. Танцы только в конце недели. А сегодня Вахит занят и с Камилем катается по городу: у него впереди праздник восьмого марта, надо с комсомолом придумать и сделать актив… Серый в этот день отсутствовал, провожал друга на зону, а пацанва скучала. Выбрались в коробку, мячик откуда-то достали, Никита хотел с ними погонять в футбол… А его отшили!       — Так у него нога, — шептались мальчишки в кругу. — Не, не будем. Он умеет ваще?       — Умеет, — хмуро сообщил Юра. — А вдруг поранится?       Выглядывая из своего кружка посмотреть на омегу, стоящего поодаль с суперами, мальчишки думали долго, сосредоточенно…       — Не, не будем. Никита!       Кащев обернулся на пацанят и в следующую минуту уже вскидывал удивленно брови на их заявление:       — Мы с тобой играть не будем, вдруг ты плохо играешь!       Младший Кащев недовольно пискнул и локтем толкнул в ребра кричащего это оскорбление, а не предостережение, мальчишку. Тот пикнул нелепо и остальные рассмеялись.       — Я?! Плохо играю!? Да вы меня не видели. Значит так, я вам даю три дня на подготовку, — серьезно заявлял Кащев. — Я со своей командой приду и будет матч. Еще посмотрим, кто тут плохо играет…       — Этих позовешь, музыкантов? — Хохотали мальчишки. — Продуете! Ха-ха-ха!       — А у меня, кроме этих, полно друзей!       — Да, — довольно ответили супера рядом. Никита оглянулся на них, сперва растерявшись, но быстро освоился в чувстве их поддержки и улыбнулся. — Мы с Никитой будем играть. Мелочь против старшаков.       — У-у!       Малявки растерялись, расстроились… Что за дела!? Без суперов они не победят… Но забив уже назначен, отказаться будет не по-пацански...       — Принято! Готовьтесь! Мы вас... Как Тузик грелку!       Старшаки расхохотались, долго не могли успокоиться, тем заставляли Никиту широко, до красных яблок на щеках, улыбаться...       7 марта 1985 год:       "Какой он красивый, когда улыбается. Какой он... Волшебный. Я не мог на него насмотреться сегодня весь день. Он за нами наблюдал, как мы в футбол без него играем, а потом пошел с нами и суперами картошку печь в костре и на трубах сидел. Улыбался так много. Я из-за него мячик терял... Круто хотел забить в ворота пенальти и промахнулся. Надо мной ржали все и он тоже. А потом так картошку ел...       Я его люблю. Ну что мне делать? Как мне быть? Юра говорит, на Руслана Никита обиделся и больше они не общаются. Простит же, я чую, не разрешат ему родители не простить... А меня не хочет ждать. Как быть с ним? Я ради него книжки опять читаю и учусь даже хорошо, чтоб он не подумал, что я тупой, чтоб он на меня смотрел, как на Руслана своего, серьезно смотрел прям…       Вот бы еще хоть разочек поцеловать его. Я его хорошо поцелую и он передумает, меня выберет. Как в кино... Так же бывает?"