Глава 12. Конфеты и тайны

      Ночь выдалась долгая. Искали всюду. Но до самого утра никто не мог найти Никиту.       А Никита осматривал домик, не двигаясь с места. Печка стала горячая, он грелся об нее. А дом оставался холодным. Небольшая комнатка трещала: мороз, хвативший дом, отступал перед жаром печи медленно. Тропа до дров за вечер и начало ночи стала уже просторнее и тверже. Урик обморозил себе ноги, то и дело пробираясь за ними через снег в тонких летних кроссовках. Руки мерзли у каждого, носы шмыгали. Никита тер ладони друг о друга, но они не согревались. И помимо того, что было холодно, живот начал урчать громко, и Никита вздыхал из-за этого с ощущением мучительной боли в желудке: так есть хотелось… Урик встрепенулся в очередной такой раз и полез в погреб, достал картошку и соленья, и первым делом предложил омеге. На лицо Урик был чистеньким дурачком, потому его и выбрали, видимо, в это дело, как понял это Никита. Такими людьми легко управлять. Что скажешь — то и сделают. Наивное выражение лица, светленькие серые глазки, легкая глупость в них и в чертах лица, которое, даже имея на себе тени скул или глубоко посаженных глаз, остается всегда мягким и не вызывает чувства опасности, легкая безумность… И собачья готовность делать то, что скажут. Отличительно в таких людях и то, что им не важно, кто говорит: хозяин, друг, враг или незнакомец. Урик отличался добротой. Подал омеге соленья…       — Урик, я не наемся…       Это было первым, что Никита сказал за долгие часы молчанки. И всех четверых охватил холодный ужас. Они ведь в самом деле не придумали, что будет дальше. Вернутся домой, Никиту тут же заберут. Уехать куда подальше нет денег. А думать — нет времени. Потому что Вова не озаботился едой и теплом.       Урик почесал макушку и утешил омегу:       — А я сейчас сделаю картошку в печке, будешь?       — Буду.       Омега улыбнулся Урику, а тот смутился, как ребенок. Красивый омега. Ему сразу было понятно, почему всем он нравится…       Никите только не было понятно. Он уткнулся холодным носом в ворот пальто и закрыл глаза. Чертовски хотелось спать. Но он не мог. Закроет глаза, а этим четверым придет в голову что-то новое. Раз они способны на кражу человека, сына своего хозяина — не надо уж жалеть их, рано или поздно у каждого из этой четверки будет свой «хозяин», как кличут главного на зоне — то им в голову придет еще что поинтереснее. А что? То, что они свои, не значит, что они не могут над ним надругаться. Он один, нога его мучает, долго сопротивляться не сможет. Его силенки против четверых… Он же не в кино.       Безвыходное положение. Страх перед своими же… Хах!       Никита злился. Потому что не понимал искренне, почему пацан так на нем зациклился. И почему любовь его такая, что он над ним теперь издевается. Конечно, всем малолеткам омеги постарше кажутся идеальными: они недостижимые, взрослые, у них уже всё оформлено так, как еще не оформлено у сверстников. У девок уже титьки есть, у пацанов жопа и бедра, а главное — запах. Но почему он? По другим воздыхают — но не трогают! Не воруют! Не донимают каждый день! А с ним почему так? Напугал до полусмерти, а ради чего? Все равно придется отпускать.       Вид его со стороны был похож на вид воробья, вымокшего под ливнем, но все еще пытающегося спрятаться от капель под крылышком. Вова замерз весь, как и остальные. Только хладнокровный Урик не жаловался. Печка топила плохо, дрова были сырые… И Вова тысячу раз пожалел, что придумал всё это. Потому что Никита замерзал…        — Никит… Тебе куртку дать?       Омега высунул нос из укрытия, зло глянул на пацана и прошипел:       — О себе подумай. Отец найдет нас и убьет тебя. А если не он, так я прикончу. Погрейся перед смертью.       Неожиданно, Вова широко улыбнулся и нахально заявил:       — Я не против!       Альфы хохотнули дружно. Боде особенно было смешно. Сейчас, в этот самый миг, недостижимый омега был более, чем достижим. Доступен. Ах, сколько о нем пацаны поют, говорят… Каждый шаг обсуждают. Не при Юре или Вове, ведь они могут Кащею сказать, тогда ой, что будет… Но между собой перетирали. Омега есть омега, красивый он или нет, а омега, который трется с альфами, в сугубо пацанском обществе… О нем иначе говорят. Он иначе выглядит в глазах своего окружения. Пусть Никита гордый и недоступный — его хотели и считали, что он уже кажется достижимым, раз рядом, с ними дружит. Только осталось подождать, кому он достанется первым... Уж что было там у Никиты с его ухажером год назад… Это история старая. А вот рисуется новая. Как его утащили. И Бодя с любопытством думал… А что дальше? Вова его поимеет? Замуж не дадут, Вова шкет еще лютый… А жених не стенка. Где же этот жених теперь? Раз Адидасу так пригорело, то он, может, насладившись своей добычей поделится и с другими?..       Бодя глянул на четвертого дружка. И тот, кажется, мыслил с ним в одном направлении.       Не нужно Боде думать. Урику не нужно. Четвертому, Шише, тоже не следует ни о чем думать. Шиша и Бодя едва ли додумались перетереть с Адидасом свои мыслишки насчет омеги, как поняли, что ничего здесь никому не светит. Адидас снял куртку. И заботливо укутал в нее мерзнущего омегу. А потом картошку горячую ломал, обжигая пальцы, чтобы скорее остыла. Для Никиты. Адидас его… Для себя украл — поняли парни. Исключительно для себя.       И Адидасу тоже не нужно думать. Кащей, узнав от Вахита, что его ребенка украли, придумал всё за воров: найти и убить. Все районы, которые были ему подвластны, были превращены в единицы поиска: каждая хата, каждый дом, каждый угол, закоулок, куст, каморка, щель — всё обнюхивали, осматривали, всюду шуршали. Руслан наматывал с Вахитом круги по городу в поисках той самой машины. «Волжанка» обыкновенная, неприметная потому, единственное, что светлая — но каждая встретившаяся получала статус: не она. Вахит всматривался и не находил знакомого ему номера…       Близилось утро. Ноги уже плохо слушались. Руслан не мог сомкнуть глаз, искал, искал ими своего Никиту… Ни силуэта не было кругом, ни души. Вахит смотрел на него с сожалением. Пока машина не затормозила резко: чуть не встретилась носом с другой на перекрестке. Вахит ахнул от испуга и, прижав ладонь к сердцу, глянул на альфу.       — Испугал? Прости, прости… Я просто устал, — тихо извинялся тот.       — Найдется. Г’услан… А если… Его делить пг’идется?       — Делить?.. Я отвоюю.       Вахит не знал, как точнее объяснить другой свой страх. Группа альф утащила его друга. Случиться может что угодно…       — Я пг’о дг’угое. Если…       — Он мой, — повторил Руслан, глядя в глаза Вахиту. — Я знаю, что он популярный омега. Если бы меня это только смущало… Вахит, я влюбился впервые. Меня другое пугает. Если ему будет плохо после этого, если ему будет страшно, если он… Замкнется. Смогу ли я ему помочь..?       И Зима ощутил светлую радость в груди. Его другу повезло.       Поиски были безуспешными. Руслан и Вахит вернулись в квартиру Кащевых с неутешительными новостями. Там же разные люди, в основном криминального толка, сидели с Давыдом в гостиной и отчитывались о том же. Анастасия прильнула к косяку двери и обнимала себя за плечи, смотря на всех этих людей. Как же она их ненавидела всю жизнь… А теперь они — единственная помощь. Без них Никиту не найти. Они же и сообщили, что из своих никто мальчишку не забирал, значит, дело любовного толка. Давыд посмотрел на жену…       Он обещал всегда одно и всегда это выполнял: не обращаться за помощью к не тем людям. Но выхода у них не было. Если бы не обратился, сейчас бы не знал, как быть… Он встретился с женой глазами и она, отведя их, обдумала то немое предложение, которое он передал в своем лице. Посмотрев на него вновь, кивнула. Давыд пошел к телефону.       Может и плохо, что когда-то его старший брат выбрал кривую дорожку и сел в тюрьму. Давыд бы тогда пошел в МВД и был бы сейчас тем, кем мечтал, с той должностью, которая бы ему мир открыла целый, с теми связями, которые зовутся «белыми». Но жизнь обернулась иначе. Когда-то брат поехал на халтурку в Казахстан, украл там несколько шуб и сбежал домой. Нашли, шубы он к тому моменту пропил, его посадили. Пошла у него другая жизнь. Родители о нем вспоминали, уже не говорили плохо, а он всегда помнил о них, помогал. Давыд всегда знал, где сейчас его брат находится, и всегда отдавал дань ему, отправляя передачки… Но помощи не просил. Брат просил — потому Кащевы переехали в Казань, присмотреть за его делом. Просил, потому… Должен теперь. Никогда и ничего Давыд бы не попросил у него в ответ. Но… Ребенка своего… Защитить… Не мог не просить.       Нужно звонить и запускать большую цепочку, чтобы брат его узнал о проблеме и напряг людей еще дальше, чтобы помогли. Как это всё не любит Давыд… Но сердце в груди ухало и болело, и решительность в руках становилась сильнее.       И в этот раз повезло. Мальчишка затарабанил по двери, Настя открыла. Запыхавшийся краснощекий герой ростом метр с шапочкой затрещал:       — Адидаса машины нет, не нашли нигде, он взял значит, а еще Боди нет и Урика с Шишей. Родители ихние говорят, на деле, а на каком — не сказали! Вот!       Давыд положил трубку, так и не набрав номера.       Нашли. Родители Адидаса до последнего отрицали подобную выходку своего блаженного сыночки, ведь он еще маленький — видели бы они, какие вещи он на улице вытворяет! Машины их действительно не было ни во дворе, ни в гараже. А гараж не вскрыт, закрыт культурно на замок… Бодя, Урик и Шиша тоже были не дома, родители их развели руками. Обрыскали хаты, принялись за другое имущество. Обрыскали все дачи. И наконец-то нашли. Давыд ехал впереди, за ним хвостом ехали Руслан с Вахитом, за ними еще одна машина… Давыд искал. Искал. Искал… Нашел. Вдалеке одного из поворотов длинной белой от снега дороги виднелась светлая машина. Волжаночка… А там и следы, и калитка открыта, и из печки дым сизый течет… Кащей не стеснялся с тем, чтобы в дверь стучать — он треснул по ней, а та открылась. Ледяная и хрупкая, она легко поддалась. Замок вывернул дерево… Все пятеро переглянулись.       Папа!       Давыд вошел в домик. Глазами искал своего мальчика. Нашел! Никита встал немедленно и кинулся к нему в руки прежде, чем эти руки превратятся в кулаки и гнев отца выместят на подростках. Никита обнял отца за шею. Тот пах устрашающей волной агрессии и адреналина. Неподдельной злостью, после которой наступает холодная жажда наказать виновного в ее пожаре. Сильные руки отца обняли его крепко… Но стремились отпустить ребенка поскорее. Никита не мог наблюдать его взгляда. Но вот четверо юных альф… Ощущали. Отводили глаза. И только Вова смотрел прямо. Дерзко. Со всей непоколебимой решительностью. Он украл. Никита его.       Пацанва. И Вовка. Шуточки вздумали шутить?!       — Папа!       Не успел Давыд отстранить от себя сына, а тот зовет скорее на него посмотреть. Давыд посмотрел. И гнев мягчал.       — Папа, папа, — ворчал Кащей. — Отойди, Никит, мне поговорить надо…       Голос у отца не добрый. Лицо обманчиво спокойное. Мрачное. Глаза устали, а рыскают внимательно в лице Никиты что-то… А собственные ладони вспотели и в груди сердце бешено колотилось. Только бы папа послушал…       — Не надо, — весело отмахивался Никита. Голосок нервный. Давыд смотрел на него, глаз не спуская. — А Руслан тут?       — Тут…       Давыд приподнял брови. Отпрянул от него несколько, посмотрел в зеленые глазки… И нетерпеливо его обнюхал. Голову ладонью тронул, прижал к носу. Очухался от злости на миг. А Никита пах разве что печкой, согретой шерстью, из которой соткано пальто, испугом отступающим…       — Ты че удумал? — Моментально Давыд понял, кто здесь виноват на самом деле.       — Да так… Шутка.       Альфа набрал в грудь воздуха. Хотелось Никите свернуть головешку. И Никита чувствовал это своей макушкой… Тяжело альфа прочеканил:       — Дома… Поговорим…       Шутка! Давыд хмуро глянул на всю компанию, которая тут же показалась ему набором кретинов, отодвинул от себя сына и поторопился выйти. На улице из него, как из злого быка, вышел пар. Он потянулся закурить. Его друзья посторонились, но почти сразу его окружили и не смели некоторое время задавать вопросы. Руслан же поторопился идти к омеге. На вопросы его Кащей только махнул рукой: пусть сам зайдет и все узнает… Что к чему? Ах! Да это же Никита… Его выходка ради мотоцикла была такой же несносной. Чем дольше живет, тем изворотливее шутки. Видать, что-то он захотел таким образом получить… Давыд оглянулся на дверь и прильнул спиной к косяку, подслушивая теперь осторожно.       Руслан влетел в комнатушку, осмотрелся, нашел Никиту, застегивающего пальто… Тот выглядел помято, но так, будто ничего не случилось. Глаза только… Веселые на вид, но слишком задумчивые…       — Никит? Никита, наконец-то я тебя нашел…       Вахит вошел в домик следом. Напуганный, взволнованный… Никита встретился с ним взглядом. Спины расслабились. Всё в порядке. Быстро Никита посмотрел на Руслана… И важно поднял голову.       — Нашел? — Переспросил Кащев. Осмотрел его. — А зачем? А? Мне показалось, я тебе совсем уже не нужен, — вздохнул омега обидчиво.       Альфа замешкал. А другой альфа… Нашедший омегу раньше, поторопился о себе заявить. Подошел к Никите, открыл рот, а тот обнял его крепко и заткнул его губешки ладонью. Посмотрел на Руслана, мазнул по нему взглядом цепким…       — Не любишь ты меня. Не делаешь мне предложение. Долго думаешь. Вот я и сбежал.       — Тебя украли!       — Да! Это чтоб ты понял… Как мною дорожишь.       Вахит опустил голову, скрывая улыбку. Точно… Свои же украли. Не могли плохого сделать!       Руслан взмахнул руками, хлопнул себя по бокам ими… Гнев взметнулся так же быстро, как и угас. Ладони стали горячими. Руслан не смел на него злится. Он сам виноват во всем. И виновато же посмотрел на омегу. Но нашелся быстро. Вздохнул смело. И встал на одно колено, на грязный пол в тесной дачной комнатушке… Затертая бархатная коробочка с кольцом вновь была обнята пальцами. Руслан достал ее со дна кармана своего пальто. Впервые за долгие недели она увидела свет. Альфа приложил ее к груди… И не смел думать ни секунды. Раскрыл ее и, явив миру кольцо, протянул омеге.       — Выходи за меня?       Зима махнул взглядом по парочке удивленно. Никита лишь выше приподнял нос и отвернулся. Кольцо, значит, было, а предложение тянул делать… Попользовал и думал бросить. Думал, брать ли его замуж… Идиот. Неожиданность в груди из-за предложения зависла и была сбита легким недовольством. Никита обернулся вновь к Руслану и, слегка поморщившись, игрался с ним:       — Здесь? А цветы? А романтика? Я еще подумаю…       Оплошал. Руслан мотнул головой, опуская ее перед омегой. Дурак, виноват…       Давыд хмыкнул. Вот, что… Ну, Никита! Сорванец!       Оказалось всё не так. Дурак, Вова! Хватка омежьей руки ослабла, он ласково поцеловал Вову в лобешник и прошептал строго:       — Не вздумай вмешиваться больше. — Глянул на остальных и им кивнул: — Спасибо за участие! Вы молодцы. Особенно Адидас!       Оказалось, всё не так. Шли по машинам. Пацаны тюкали Адидаса вопросами: они были уверены, что Вова всерьез омегу ворует, а оказалось — спектакль! Уважение к нему после такой серьезной выдержки резко возросло, но и подозрение не заставило себя ждать. Если тут обвел вокруг пальца, значит, еще сможет… Надо его побаиваться. Бодя и Шиша вновь переглянулись. Пора Адидасу выходить из суперов.              Оказалось, всё не так. У дома, паркуя машину отца у подъезда, сидя в машине с Никитой уже вдвоем, без троих подельников, выскочивших пораньше, лишь бы не перед автором молится на коленях за «шуточки», Вова узнал: Руслан до сих пор не делал Никите предложение, а в Москву омега уехать думал на пару дней, присмотреться к городу и институтам. Вова опустил голову… Молчал. Он всё не так понял.       — Горячая у тебя голова, Вова, — вздохнул Никита. — Надо наперед думать. Я тебе об этом говорил. Теперь… Я теперь его опозорить не смогу… И себя тоже, — тихо добавил Никита. — Не смогу…       Адидас помотал головой. И вдруг спросил, глядя на омегу:       — А меня? Пожалел тоже?       — Да. Нельзя так шутить, когда нет плана. Ты фраер, Вова, человек без идеи и ума.       1 апреля 1985 год:       «Хуже удара, чем слова, не бывает. Теперь я это понял. Меня избил отец, всё тело болит очень, дышать не могу, нос отек… Но больнее не телу, а в груди больно, потому что Никита меня не любит. Оказалось, всё не так, как я думал, как мне сказали. Я правда идиот, наверное.       Идиот, да. Потому что я всё равно его люблю. Поцелуй горячий на лбу чувствую до сих пор, ладошку его на губах, дыхание помню, будто все еще на мне оно, будто я в руках его все еще. Но так же сильно я его ненавижу. Всем сердцем.       Он же не хотел замуж. Не хотел. А теперь выпросил себе предложение и выйдет за этого дебила. Наплевать ему на меня, а я, дурак, о нем каждый день думаю. Больше не буду.       Ненавижу его.»

***

      В апреле Никите исполнилось 18 лет. Его ждала приятная неожиданность. Отец очень обрадовался его выходке: знает же мальчик, как получить то, что ему положено! Заслужил праздник! Юрка без заминки пригласил на праздник своего друга тоже… Вова рад был. Друг его, конечно, материл долго, но простил, раз пацан брату помог. И жалостливо как-то на Суворова посмотрел… Вова его взгляда не понял.       Большой день. Ресторан, много цветов, все его друзья собрались ради него: от маленьких ушастиков до здоровенных лбов, мамочка приготовила самый-самый большой и вкусный торт… Подарки сыпались рекой: Маратик подарил Никите коллекцию открыток, которую сам собирал целый год, с Дилярой тайком от папы, потому что ему бы это не понравилось, в новенький альбом каждую вложил, а альбом украсил цветочками… Юрочка подарил брату модные очки, которые тот планировал носить летом, Вовочка подарил любимые конфеты, цветы желтые и глупенький брелок с лисичкой, Вахит и Камиль подарили новые туфли… Специально для тех, кому трудно ходить. Дорогие…       — Ты че, дурак совсем? — Стирая с румяных щек брызнувшие слезы, спрашивал Никита. — Подарил бы… Не знаю… Магнитик!       — Какой магнитик, тебе уже восемнадцать, — покрутил у виска Зима. На руках у него сидел задумчивый малявочка, Камиль хмурился из-за праздника. — А туфли… Танцевать будешь еще, — шепнул он. — В Москве своей. Фифа кудг’явая!       Родители с момента его кражи знали теперь, что Никита ходит на танцы. А ему ведь нельзя. Вахит рассказал, когда объяснял, где конкретно Никиту поймали. Но их удивление этому было меньше шока от того, что их ребенок так пошутил ради кольца на пальце, а потому запретить уже им не хватило сил. Как и на выговор сил не было. И Никита же… Вздумает еще устроить клуб по танцам прямо дома — с него станется!       — Спасибо, — счастливо шепнул Никита, обнимая обоих. Камильку потискали за щечку пухлую, веселя малыша.       Праздник вышел шумный! Все так, как Никита любит!.. Дороже золота, подаренного родственниками, дороже хрусталя, дороже деликатесов на столе…       А Руслан подарил Никите ту самую неожиданность. Руслан сделал ему предложение… И Никита теперь согласился.       4 апреля 1985 год:       «Всей душой ненавижу его и его жениха. Ненавижу то, что ему теперь уже 18 лет и что он замуж выйдет. Ненавижу. Вот бы это расстроилось все. И плевать мне, что потом Никите позорно будет. Я его с позором любить буду. Только бы он мой был.»       Наравне с тем, как сильно Вова возненавидел этот день, его возненавидел еще один человек. Вечером, когда Никита был дома, вдруг раздался звонок. Никите ведь уже 18 лет! Бабушка Нелли позвонила ему и поздравила с днем рождения. Она обычно никогда не звонила, могла отправить подарок, но в целом дни рождения детей Насти от Давыда она почему-то «забывала». Хотя все знали, что память у нее отличительная…       От бабушки Нелли никогда нельзя было услышать пожелания скорее выйти замуж. Скорее, наоборот…       — Ты планируешь поступать в этом году?       Голос ее был деловит.       — Да, бабушка…       — Я подготовила для тебя подарок. Я подарю тебе деньги.       — Бабуль, — улыбнулся в трубку Никита, — не надо…       — Ты молодой омега и тебе они нужны. Не выходить же тебе замуж ради того, чтобы впроголодь не жить в Москве. И будь добр, замуж выходи не скоро. Не порти себе жизнь наличием альфы рядом.       Неловко было, но Никита сообщил:       — Мне… Сделали предложение сегодня.       Последовало молчание. Такое долгое, что Никита решил, что связь барахлит и почти положил трубку, чтобы перезвонить. Но бабушка Нелли вдруг попросила:       — Бери билет и езжай ко мне завтра же. Мне нужно с тобой поговорить.       Такая просьба парня испугала. Будто бы он сделал что-то очень плохое и серьезное. В детстве, очень редко, отец и мама оставляли их с бабушкой Нелли, когда надо было спрятать детей в безопасном месте. Но она была совсем не такая, как эни и бабай папы! Те были добрые и постоянно кормили детишек пирожками. Природа, дом, погода, живность и огород… И жили они близко к родному городу младших Кащевых, а потому к ним можно было сбежать каждые выходные. Ради пирожков! А бабушка Нелли и дедушка Мурат не были такими же ласковыми… Дедушка Мурат еще ничего, он человек нежный и добрый, но всегда работает и всегда уставший. И всегда поддерживает жену. А бабушка Нелли никогда, казалось, не была натурой теплой. Если дедушка поперхнулся, она его била насмерть, чтобы ему помочь. Если детишки хулиганили, она молча пилила их взглядом и страх перед ней рождался сам собой в маленьких грудках. Если детишки вздумали есть не по графику, то на следующий день еды могло не быть вообще. К тому же бабушка Нелли прежде всего ждала от детей успехов. Чем больше Никита мог похвастать перед ней успехами в танцах, тем более мягкой она могла к нему быть. До отъезда. В новогодние каникулы он провинился перед ней, сам того не зная: поломал ноги и никуда не поступил, танцы оставил, оттого она его на эти дни невзлюбила. А Юрка, наоборот, ездил на соревнования в Москву… И был уже чуть лучше, чем она о нем думала.       Собственно, получить прямой указ к ней ехать — что-то из ряда фантастики и ужастика! Никита послушно взял билеты, собрал гостинцев — с пустыми руками бабушка Нелли его примет, но недовольно подожмет губы — и поехал. Мама и папа, конечно, удивились, но отпустили…       Дома у бабушки Нелли всегда был порядок. Она сама была очень порядочная женщина. Не ласковая, но красивая и умная. Блондинка, которой шла ее снежная седина. Тоненькая, почти прозрачная, белокожая… А глаза большие, голубые-голубые, как лёд. Она собой говорила о порядке: дома, в одежде, в еде, в голове… И чувствах. О чувствах она и хотела поговорить со своим старшим внуком…       Конфетки поставила на стол. Оказалось, она на самом деле знала, какие Никита больше всего любит: барбариски и ласточки. Цветы стояли в хрустальной вазе, Мурат подарил ей их в начале недели. Пакет красивый стоял с подарком внуку. То, что ему действительно будет очень полезно — книги. Знать себя и других изведать… И чай крепкий, черный, с молоком… Такой любит она сама. Никита пришел к ней, а она впервые помогла ему раздеться, впервые посмотрела на него с родительской заботой, впервые усадила за стол, как настоящего, любимого гостя. Никита осмотрел конфетки и улыбнулся… А Нелли наливала чай.       Глупо! Глупо! Глупо! Нелли стояла к нему спиной и думала о своем. Она не могла поверить, что так скоро мальчика выдают замуж… Выдают! Не мог мальчишка, особенно с таким характером, сам решить так рано замуж выйти. Никита… Позор омежьего рода. В ее молодости таких шлюхами и проститутками запросто звали! Такие замуж по несколько раз выскакивали за год, такие… С мужей тянули денег немерено… Такие… Выбирали себе лучших. В постели, в быту, в ухаживаниях… Никогда не останавливались глазами на альфе и никогда не думали о карьере домохозяйки…       Такие с Нелли учились в институте. И сейчас при них карьера, молоденькие совсем дети, муж. Заграница. Свобода. Счастье. А она уже была с кольцом на пальце и беременная Настей, когда заканчивала учиться. И так и не смогла… Ничего выбрать сама. Заграницу муж выбирает, санаторий муж выбирает, одежду иной раз норовит выбрать, только ему еще хочется жить — осекается и молчит. Работу ей не выбрал. Отстояла сама. Покусала, как следует, Мурат не мог настаивать больше на своем.       Выдают. И ни словом с ней его родители не обмолвились. Не посчитали нужным! Ах, тогда она тоже не посчитает нужным советоваться с ними о важном.       Наверное, никогда еще Никита не чувствовал от бабушки Нелли такой любви, как тогда. Она поставила чай на стол. А Никита смотрел на нее с обожанием. Нелли украдкой улыбнулась красными тонкими губами. На Давыда похож, чертенок такой. Настенька красивая девочка, жаль, от нее почти ничего Никите не досталось… А Никита же смотрел на бабушку и в очередной раз думал, что «бабушка» очень неподходящее ей слово. Женщина. Красивая, статная, умная, строгая. Злая…       Но уже через минуту Никита понял ее злость. Пусть больно стало где-то в груди.       Она села с ним за стол и не торопилась трогать чашку или конфетку. Нелли посмотрела на внука очень внимательно. Она долго готовилась к тяжелому для нее разговору.       — Знаешь ли ты, как я вышла замуж? — Никита мотнул головой. — Мне было восемнадцать лет. Ваш дедушка не давал мне прохода. А я отказывала ему совершенно серьезно, я не люблю играть в игры. В последний раз я ему отказала и просила больше ко мне не приставать с глупыми вопросами. Тогда, — она тяжело вздохнула, — Мурат три дня спал у ЗАГСа, чтобы получить дату на роспись. Снова подошел ко мне и просил руки. Я отказала. Тогда он пошел к моему отцу и просил у него. Сосватался сам, без своих родителей… Подарок за меня большой сделал.       — Ты его не любила?       Никита посмотрел на бабушку внимательно и с такой жалостью… О которой, впрочем, она не просила.       — Никогда! Но он уже все сделал. И мне было стыдно отказать. Уже была дата и… Люди кругом… Смотрели сквозь каждую щель. Ты ходил, как голый. Обсуждали каждого с ног до головы… Сейчас у вас свободно всё, ходите, в чем хотите, спите, с кем хотите — извини меня, мой мальчик, за мой разговор, но это правда…       — Ничего, — тихо кивнул Никита.       Нелли покрутила чашку с чаем. Молоко рисовало узор внутри. От нее пахло «Красной Москвой». А в глазах ее, голубых и бледных, таилась обида.       — Я родила Настю и очень ее полюбила. Я тебя тоже люблю, Никита, я тебя… Жалею. И тебе завидую. Твой отец сволочь такая… А свободу тебе дал. Ты ведь никогда ни на кого не смотрел. Папкин ребенок ты, балованный, оттого мне ты противен. Но я тебя люблю, Никита, знай это. Только ответь честно мне сейчас… Ты… Любишь своего альфу?       — Бабушка…       В груди замер твердый жуткий ком. Бабушка разочаруется в его отце окончательно, если узнает суть всей этой женитьбы. И так от нее утаили главное — что жених у Никиты есть.       — Он меня любит.       Нелли хмыкнула:       — Мурат тоже меня любит, больше жизни любит. Я не спросила тебя о нем, я спросила тебя о тебе.       — Нет, — честно мотнул головой Никита. — Это папа… Придумал. Они уже договорились… Уже… Все знают, что я замуж пойду… И Руслан мне должен.       Бабушка Нелли ничего не ответила. Она все поняла. Свобода нравов ведь изменилась для длины шорт, а не для девичьего позора. Не здесь, в Татарстане, и не в приличных кругах ее прощают… Нелли придвинулась ближе. И вдруг… Обняла мальчишку крепко и прижала к себе. Ничего уже не попишешь теперь, придется Никите замуж выходить... Как жалко! Как глупо!       — Ты тоже молодец, — гладила она его, шепча на ухо. — Ты умный парень, ты… Другой. Может быть так лучше. Мурат не плохой человек. Но я его не любила никогда. И никогда не болело сердце у меня… Я знала, что он мне должен. Против воли… Забрал.       — Ты же его лечила всегда…       — Ведь так принято…       — Но могла ж не делать, — улыбнулся Никита.       Нелли вздохнула. Могла не делать. Могла не бояться за него. Мурат бы никогда не сказал ей плохого слова. Никогда.       Отпустила. Отпила чаю. Вернула лицо строгое, осанку прямую и улыбку короткую.       — Детей не заводи до окончания института. Будет обижать тебя — звони мне. Куда ты думаешь поступить? Вижу я по тебе, ты не торгаш совсем, — она поморщила нос. Давыд, дурак, придумал. Спекулянтов не хватало их семье! — Тебе другое дело нужно.       Милая, милая бабушка Неля! Никита здорово наелся конфет и с радостью поделился с ней своими планами на будущее. А она молчала, улыбалась и смотрела на него. Говорун, как его мамочка! Хулиган, как из мультика! Но до чего смышленый омега! И тяжело было его теперь отпускать. Не зная, к кому… Поглядеть бы ей на Руслана и знать бы точно, любит ли он так же, как ее любит Мурат…