Глава 13. А дальше...

      Жарким летом, в один солнечный, ясный день у дома напротив внезапно стало очень шумно. Вова выглянул в окно. И увидел. Пора собираться. Ведь Юра пригласил его на этот праздник. Будто бы недостаточно было боли в апреле. Будто бы Вова мало слез излил в подушку. Будто бы в тетради мало было завернуто злых, болезненных слов… Он не хотел идти.       И в этот выходной день, когда вся семья дома, ему даже дали повод не идти. Отец поймал его в костюме школьном, в туфлях приличных, пытающимся тихо смыться из дома. Вова замер в прихожей. Взглянул на отца. А тот стоял в коридоре в трусах и майке, и пил остывший чай, поглядывая на него.       — Куда собрался-то?       — Гулять.       На улице загудели. И Кирилл вытянулся, чтобы издалека взглянуть в окно. Свадьба! Никак, выдерга Кащевых женится…       — Туда? — Отец кивнул головой в сторону окна. А Вова, замявшись, промолчал. — Ну иди. Я смотрю, ты любишь унижаться. А за кого замуж идет? За бандита?       — Нет, — хмуро ответил Вова, уже ложась на дверь, чтобы ее оттолкнуть. Защищая Никиту, говорил: — Его муж… Жених… В администрации работает.       — А-а… С образованием. Видать, учился, а не по улицам шлялся. Ну иди. Погляди.       Тяжело открылась дверь. И Вова помчал вниз. Настроения не было. Но… Когда он подбежал и нашел Юру, еще боролся с собой, чтобы не сгорать от злости и ненависти… И победил. Никита его победил. Он вышел под руку с отцом, едва прихрамывал, в белом костюме, отливающим легким сливочным оттенком, в блестящих кожаных туфлях, еще более сливочных… И венок из белых цветов. Вместо фаты. В конце концов, решил Никита, он мальчик, а венок — дань его любимым танцам… Вова не мог отвести от него взгляда. Вот он… Такой, какой есть. Счастливый. Нежный. Красивый. Улыбка его, щербатая, светилась ярко. Его глаза блестели от радости. И всё пело в нем. И в Вове… Всё пело.       Какой есть. И не его.       Вова увидел всё. ЗАГС. Как Никита в волнении переминается с ноги на ногу. Как поправляет венок. Как выходит к алтарю с отцом. Как Вахит берет честь быть его свидетелем. Как этот альфа… Берет его руку в свою и надевает колечко… Как из-за поцелуя венок падает и лепестки рассыпаются по красному ворсу ковровой дорожки… Как молодых на выходе встречают татарки, танцующие с чайниками, как все близкие осыпают их рисом и деньгами, как Никита и Руслан держат в руках белых голубей с пышными перышками и полными грудками-сердечками. Как они запустили их в небо, а голуби урчали, взлетая всё выше… А их перья кружили в воздухе… Как молодожены улыбались, целовались…       На Никиту Вова мог только смотреть, большего ему не было дано. И он смотрел, как владелец его сердца и ума садится в машину с другим и уезжает. В далекое, светлое будущее. Всё было правильно. Вова остался у ЗАГСа. Он не нашел в себе сил ехать дальше. Ресторан, алкоголь, Никита… Он испортит омеге счастье свадьбы. Так будет правильно. Ему нужно остаться здесь. Шум постепенно сменился тишиной. И Вова оказался один у белого здания ЗАГСа, архитектура которого обменивалась колечками, смотрел на белые лужи риса, на перышки голубей, на цветов лепестки, на таких же оставшихся в стороне наблюдателей жизни: фотографов, владельца птичек, дворника…       Жестко метла проходилась по асфальту, вычищая признаки чужого счастья.       Красивая свадьба. Ручей музыки, голоса гостей, белый торт и красные вишни, разноцветные платья девушек и монотонные костюмы парней… Муж, букет, кольца… Собственные руки беспокойны. Память с утра подводила…       И друг. С чем-то новым.       — Тебе, — улыбнулся Вахит, подходя к Никите ближе с маленьким свертком.       Кащев — теперь уже Хватов — развернул украдкой подарок…       — Браслет?       Голубые плоские бусины, белая нить, серебристый замочек.       — На счастье в бг’аке.       Вахит улыбался. А Никита отвернулся. Грудь поднялась мелко и тут же замерла. Он посмотрел на друга так, будто бы только что потерял нечто очень дорогое и важное.       — Какое же тут счастье, Вахит? Я его не люблю и не полюблю никогда. А он… Меня любит. Правда. На руках носить готов, ждет, когда поцеловать дам, ждет, когда настроение будет… И родители его меня любят, а за что — сам не знаю. И отец мой рад, а я… Уже сбежать хочу. Домой хочу…       Зима растерялся. И одно только догадался сделать — обнять своего друга… А тот улыбнулся, только врал улыбкой, что успокоился, и быстро выпутался из объятий. Взял друга за руку и потянул танцевать.       — Спасибо за пожелание, Вахит. Счастье придет.       Обязательно же придет. Никита оглядел зал. Нашел бабушку Нелли. А та глядела на него строго, рассматривала... Любит его Руслан. Как правильно бы было... Так и любит.       2 июня 1985 год:       «Не знаю, как быть дальше. Ничего дальше не будет. Теперь всё.»       11 июня 1985 год:       «Через два дня у меня и Юры экзамены, а 18-го числа выпускной восьмого класса. Опять спорили с отцом по поводу десятого. Не хочу я в десятый. Смысла нет. Ни в чем нет смысла…»       13 июня 1985 год:       «Никита пришел поддержать нас. Судочки притащил с едой, чтоб мы после экзаменов сразу поели. Сегодня у нас математика. Писали два часа. Не сложно оказалось.»       14 июня 1985 год:       «Сегодня русский язык писали. У меня с ним плохо. Никита снова пришел нас поддержать. И вчера приходил. И будет приходить до последнего дня. Он портит мне настроение, потому что я не могу и не хочу его больше видеть. За математику у меня четверка. Писал сочинение долго сегодня… Про любовь попалось, как на зло. Обещали четверку поставить.»       18 июня 1985 год:       «Две тройки! Две всего! Отец злющий был, а Никита нас похвалил. У Юры их вообще весь дневник, но дядя Давыд им почему-то очень рад. К сожалению, в десятом мне медалистом не выйти с таким аттестатом за восьмой… Но Никита сказал, что может быть еще поменяются правила. Правила всегда меняются.       Он был такой красивый сегодня. А я дурак. От обиды отталкивал его, не хотел фотографию делать для выпускного альбома с ним вместе. Не мог смотреть на колечко на его пальце. И на мужика его тоже. Руслан обнимал его… А я не мог так же. Руки не тянулись, глаза болели, а внутри больно что-то было. Ненавижу его. Ненавижу.       Он теперь чужой. И чужим пахнет. Совсем иначе, чем время назад.       Люблю все равно…       Больно мне. Больно, очень…»       15 июля 1985 год:       «Никита уехал сегодня в Москву в 5 часов 45 минут утра. Уехал в купе вместе с Русланом. Помогал им с Юрой заносить багаж в поезд. Вахит с Камилем долго курили с Никитой у поезда, родители смотрели на них, но ничего не сказали. Я так хотел его обнять и сказать наконец, что я его люблю все равно, что я его ждать буду, что я всегда его буду… А он подошел потом сам, взял меня за подбородок и помотал мне лицо, как псине морду, пальцем большим погладил щеку, кололся щетиной и улыбался. Грустно улыбался. Тяжело ему было. Глаза блестели, плакать хотел он. А я не смог и слова ему сказать. Я его люблю слишком и ненавижу тоже слишком. Но не знаю я, испортил бы ему своими словами что или нет…       И не знаю, было ли, что портить. Руслан смотрел на него с обожанием, а потом поднял на руки и затащил в вагон. Минута до отправления была. Я так ничего и не смог ему сказать…       Не отпустил, не забыл и не забуду       Никогда тебя, любовь моя.       Я снится тебе буду,       Всю нежность в груди тая.       Я жить без тебя не буду.       Я дышать не смогу без тебя…       Я смотреть дальше всюду       Смогу, лишь видя тебя.       Сожаление, тоска и печаль       На мои плечи легли.       Мне бесконечно жаль,       Я тебя отпустил. Прости.»       Тетрадка стерпела и слова зачеркнутые, и страницы мятые, и то, что ручка плохо писала, потому что бумага размокла от слез, невольно капающих большими капельками из глаз… Тетрадка стерпела всё. А сердце не могло терпеть.

***

      Прошел выпускной. В конце июля Руслан и Никита уехали в Москву. И на душе Вовочки Суворова стало легче. Больше никогда он не сможет посмотреть на любимого омегу издалека. Потому что тот слишком далеко. Больше не будет колотиться сердце, когда кто-то улыбается ему, потому что ни одна улыбка не будет настолько же щербатой и любимой им, такой, чтобы хотелось смотреть. Больше не будут гореть уши, когда видится вдалеке знакомый силуэт. Больше не будут бежать мурашки по коже, когда кто-то касается его, потому что его не коснутся уже те самые руки… Больше этого всего не будет. И дыхание будет ровным, и глаза будут смотреть прямо, и опасность не будет казаться азартом, а выходки все… Лишь так, баловство.       Но жизнь лишь сперва показалась сырой и мрачной. Вова потерял смысл заниматься спортом. Ходить в школу. Шляться по улице. И если бы не Юра с его жутким неумением справиться с таким диким одиночеством, с которым он столкнулся, когда уехал его брат, Вова бы действительно опустил руки и голову, и похоронил бы себя заживо вместе со своей любовью. Но Юра ему не дал. Юре надо было постоянно что-то делать в школе — там же Ритка, ходить на дискачи — танцевать с Ритой, портить праздники всем нормальным людям, рваться занять первое место в соревнованиях по боксу и боксировать, разумеется, с более сильным товарищем — Вовой. Ему надо было баловаться и выбиваться в костяк на улице. В свой, особенный костяк. Они стали суперами… И жизнь расцвела.       Вова и Юра научились совмещать школу, спорт и улицу. Непременно одно страдало от наличия другого. Нельзя было быть супером и посещать школу исправно, но можно было заниматься боксом и говорить в школе, что отсутствуешь из-за подготовки к соревнованиям, а на боксе наоборот. Работало. Снова работало. В девятый класс, правда, обоих взяли еле-еле: хватило школе за восьмой того, что устроили эти дети, особенно Суворов: сплетни о том, что мальчишка украл омегу разошлись по улице и не оставили в стороне учителей. Подробности никого не волновали! Преступление есть преступление! А младший Кащев и вовсе стабильно срывал уроки… Но родители их постарались, и администрация сжалилась. Вова приносил домой вновь благодарственные письма родителям за хорошего сына и ученика, человека, грамоты по спорту, медальки, а в ответ получал радость Диляры и что-нибудь для секции от отца. Но больше ничего. Ничего. В доме воцарилось невыносимое молчание, от которого Вова сбегал на улицу.       А Марат вместе с ним.       Что Вове не нравилось. Брат омега, нехорошо ему получить статус уличного: с ними плохо обходятся. У Никиты был статус сынка авторитета, навредить ему — понимал Адидас — значило мгновенно огрести от Кащея. А он? Всего-то Адидас. Ничего не решает. И Марата могут обидеть… А он не сможет защитить. Он никто…       Но мелкий все равно ходил хвостиком за старшим братом и не мог без него ни дня дома провести один — совсем. Вова на страх и риск брал его с собой. И ничего не случилось. Он был супером и его уважали, и Марата не трогали, предпочитая его охранять. Маленький еще, к тому же, чтобы его трогать. И Адидас… Не хило вмажет, если мелкого обидеть. Так и вышло, что младший вроде свой, а вроде не с ними. Как будто Кащев номер два. Этот молчаливый статус Марата Адидасу не нравился тоже. Но лучше так. Тем более… Он всегда мог прибежать под крылышко не только Вовы, но и тети Насти. Эта женщина…       Эта женщина… Красивая. Цокот ее туфель, острый взгляд и любовь к меху была знакома каждому на улице. Она казалась очень строгой теперь, оставшись с одним только Юрой, и очень старалась не спускать с него глаз. Никита вышел более-менее хорошим человеком, но он омега, они все послушные и особенно внимательные, потому с ними легко, а вот альфы… Это совершенно другой разговор. Буйный подростковый возраст Никиты — цветочки в сравнении с тем, какой яркий подростковый бунт встретил Настю у Юры. И к несчастью Юры, он дома остался один! Теперь внимание отца и матери его охватывало полностью, не прощая ошибок. Даже если ошибка — не помытая за собой тарелка. А уж если звонок из школы… Или из ментовки… Ой…       Сколько было этих приводов! Настя сбилась с ног. Уже как домой ходила по участкам и вылавливала своего сыночка. А вместе с ним и Вову, а там еще парочку… Спасительный цокот ее туфель выучил каждый мальчишка. Они радовались, едва заслышав его в стенах обезьянника. Это женщину не радовало. Не мечтала она ходить по таким местам и чтобы каждый пацан на улице с ней здоровался, как и каждый мент, но, увы…       Но какой бы строгой она не стала или не казалась, видя Маратика она всегда улыбалась. Не зря Никита его любил! Мальчишка совершенно замечательный. Хулиганистый только, но чем-то похож на Никиту: хитрый и сообразительный. Это казалось Насте очень милым… И так напоминало сына, по которому она очень скучала… Что она, видя Вову дома, просила передать младшему что-нибудь вкусненькое, а иногда красивенькое. А если Маратик появлялся в гостях вместе с Вовой, то она обязательно его сытно кормила и дарила что-нибудь лично.       Но однажды Вова забыл своего брата в гостях у друга. Не нечаянно, а специально, потому что им надо было бежать на дело, а Марат за ним не вовремя увязался… И Настя до ночи сидела с мелким и решала задачки по математике. Как же давно это было, когда она это делала со своими детьми… Юра ведь теперь делает уроки с Ритой. Девочка ему очень помогает. А маму он стесняется…       — Получилось, — выдохнула она, когда Марат быстрее нее вспомнил таблицу умножения на восемь.       Время было уже десять вечера, а за мальчиком никто не возвращался. Настя начала собираться, чтобы вернуть Марата домой, но в дверь позвонили и она открыла. Перед ней встала Диляра, наспех укутанная в пальто, с видом злым и недовольным. Она уже все глаза проплакала, Кирилл искал ребенка по улице… Пока Вова не завалился домой с очередным битым дружком и не ахнул испуганно, что Марата забыл у тети Насти.       — Где мой ребенок?       — На кухне, — опешив, отвечала Настя.       Толкнув ее плечом, Диляра побежала в кухню. Марат сидел, жевал печеньку и не знал, что его потеряли. Зачем терять? Он у тети Насти. Где еще он может быть?       — Марат! Как ты меня напугал… Пошли домой отсюда, быстрее…       Дернув Марата за руку, удивленного своей же пропаже, Диляра хотела скорее уйти с ним. Настя вошла в кухню нерешительно, будто это не ее дом, и говорила осторожно:       — Диль, ему еще сумочку собрать надо, не торопитесь… Может, чаю?       — Нет, спасибо. Ничего не надо. Анастасия… Знаете, ваша семейка нам уже по горло. Это же невыносимо! Мало того, что ваш Юра втянул нашего Володю в эти уличные разборки, теперь вы решили, что и Марату нужно в них участвовать? Вы… Не умеете воспитывать детей! Я не могу слов найти. Не всем же быть, как ваш Никита, уличной потаскушкой… Должны быть и нормальные омеги!       Сердце дрогнуло. Настя замерла. А горячая рука влепила Диляре пощечину. Она не хотела! Это вышло совершенно само собой! Но, отмерев от злобы, ей не было стыдно за то, что она сделала. Суворова опешила, коснулась ладонью щеки… И посмотрела забито, зло на Анастасию. Та помрачнела в лице и уже менее ласково говорила:       — А я-то думала, мне показалось, что вы на выпускном нас сторонитесь. Диляра, Вы живете не своим умом, а умом сплетен и пустых разговоров. Мой сын — не шлюха. Он достойный человек. Поступил в Москву. В этом году уже едет на конференцию заграницу. — Губы сомкнулись. Сухие. Настя смотрела на гостью устало и зло. Вобрав воздуха в грудь, она не нашла терпения. — Пошла вон отсюда. Детям твоим я рада… Вам с ними повезло.       Гордо вскинутые головы женщин говорили за них больше, чем слова. Только Марат переводил потерянный взгляд от матери к красивой тете, и жался к мамочке ближе. Она его мамочка. Никто больше.       Действительно, на выпускном восьмого класса Суворовы держались в стороне, хотя им, как на зло, попались все места рядом с Кащевыми. А Вова никак не отставал от своего дружка. Но они надеялись, что в сентябре окажется, что Юра, малолетний бандит, не окажется в девятом классе, и позволили Вове еще погулять на улице, хотя тот, казалось, перегорел этому делу. Однако первого сентября оказалось, что Кащев еще как будет учиться в девятом, да еще и поспевает в спорте. Но это, видимо, вызвало у Вовы азарт. Иначе как объяснить то, что вернулись его новости о победах? И как понять его пропажи… Он опять шатается на улице. С прежним интересом, если не большим. Однако… Кащевы к этому не могли иметь отношения. Их семейка… Это же некролог!       Щеку жгло от чужой руки. А в груди трепыхалось… Вова все еще не живет дома. Спит, ест, приносит хорошие оценки, учителя больше не звонят по его душу, и не сказать, что всё так же, как и в прошлом году, но… Что-то изменилось. Ни словечка лишнего Вова больше не говорил дома. Делал уроки и уходил немедленно на улицу. Или ложился спать. Утром уходил в школу, возвращался иной раз ночью, часто битый. И вовсе не из-за бокса. Ничего не говорил. Ел и ложился спать. Такое его тихое… Странное поведение… Впервые всерьез озаботило ее именно в тот день, зимой, ночью уже, когда она вела Марата под руку домой из чужого дома. Где, почему-то, ее детям было теплее, чем в родном.       — Маратик, — на выдохе спрашивала Диля, остановившись с сыном у подъезда. Он показался ей растерянным и очень маленьким, и она села на корточки напротив него, взяв холодные ладошки в свои теплые руки. — Тебя там не обижали?       — Нет, — улыбнулся Марат. — Тетя Настя добрая очень, она мне нравится. М, еще… Конфеты дают вкусные. Мама, а тебе не больно?       Холодная ладошка выпуталась из маминой и коснулась горячей щеки… Марат губы надул, почти плача. Мамочка…       — Нет, — улыбнулась Диля. — Тетя Настя… Просто меня успокоила. Иногда так делают, чтобы успокоить.       Диля заулыбалась растерянно. Чуть хмурилась. Не об этом она хотела спросить… Ведь точно не обижают. В этом нет сомнений.       — Я расстраиваюсь, что ты там пропадаешь… У тебя же есть свой дом.       Маленькое сердечко сжалось, глаза стали горячими-горячими… Марат ощутил стыд, что совсем редко бывает дома, а там ведь мамочка, она расстраивается, ждет его, ищет… Он опустил виновато голову, а она обняла его холодные щечки ладонями…       — М… Ну там… Никто не кричит… И Вова веселый всегда, когда там… И там… Дядя Давыд… Такой… Добрый.       Затруднительное положение! Нельзя говорить о папе плохо, но папа постоянно орет и злится, и иногда уши болят, потому что очень он громкий и долго-долго кричит. И Вова всегда на взводе, молчит целыми днями, изредка, будто из последних сил, общается с ним. А когда Вова в школе, на улице или в гостях у Юры, он улыбается и шутит, обнимает Марата и хвастается, что младший получает хорошие оценки или выучил новый детский анекдот. Играется с ним… И Юрка тоже играется… А Юрка…       — А еще, — на вздохе шептал Марат, посмотрев на маму стыдливо, — мне Юра нравится. Только не говори никому! Я его давно люблю.       Диляра рассмеялась мягко, безобидно, опустила голову, уткнув ее лбом в грудь сына, и обещала никому-никому не рассказывать. Выпрямилась. И с чувством долга хотя бы для Марата сделать из дома дом пошла с ним в квартиру.       — Маратик, я обещаю, что дома будет хорошо. Только не убегай, пожалуйста. Я тебя очень люблю…       Позади громко хлопнула дверь подъезда. Это Настя узнала, в каком участке ее сын опять отдыхает…       Но, несмотря на это обещание, Вова домой не вернулся. Он спал, ел, делал уроки, приносил грамоты и медали, чистил зубы, но больше его дома не было.       И все же Марат иногда приходил к тете Насте в гости. Она угощала его конфетами. Юрка с ним делал домашку, Вовка рисовал с ним открытки, а Рита… Рассказывала смешные истории. Диляра забирала вечером ребенка со спокойным видом. Ни словом не обмениваясь с Настей. Лишь взглядом… А ведь… Они могли бы подружиться. И Суворовой это не казалось больше клеймом. В глазах соседей общение с этой женщиной опасно. В ее глазах… Понимание. Настя такая же несчастная женщина, запертая дома, ждущая мужа с работы и ребенка из школы, у которой вся жизнь — это посуда, еда и… Дурацкая работа, лишь бы не приходил надзор домой с вопросами, почему тунеядка. И всё..?

***

      Никита приезжал летом между девятым и десятым классом. Юрка похвастался ему Ритой. Девочка выросла и стала совсем красивая, глаза большущие, платье коротенькое... Но Никита сразу догадался, что его брат влюблен в Ритку не только из-за ее души. Пахла она заманчиво… И отличалась не только одними большими глазами. Да, платье короткое, а голова на месте. Девушка хитрая, ласковая… У ребят завязалась настоящая любовь. Рита вынуждала Юру весь год в школу почаще приходить, а Юра с радостью приходил. А еще дарил ей цветы. Водил в кино. Совсем всерьез водил ее в театр, а ведь театры не любит. А она ему пекла пирожки и помогала делать химию. Всеми усилиями Юрка все равно опять вышел троечником. Ну ничего! Звезд с неба в учебе он никогда не хватал… Не расстроился.       Но что еще более обидно… В делах отца он тоже ничего не понимал. Юра не мог вникнуть в сложные правила игры. Зачем костюмы? Зачем вечера в казино? Зачем деловые бумаги? Большие знакомства? Ведь на улице всё решается проще и честнее. Кулаком! Отец брал его с собой и обещал, что кулаки тоже пригодятся, но раз за разом они никак не шли в ход. Только долгие речи и завуалированные смыслы. Давыд видел, что Юра не понимает ничего, и тяжко думал… Не того отправил учиться в институт. Юра не дипломат по натуре, он… Артист. Дисциплины, которые у него выходили хорошо, касались литературы, музыки, творчества, но никак не прочих, где нужно учить, понимать и знать. Хотя артисту это бы не помешало тоже…       Никита приезжал всего на неделю. Один, муж работал в Москве. Ему срочно нужно было построить карьеру, поскольку в таком большом городе у него мало связей и мало рычажков подъема. Один побыть дома Никита был рад. Сбежал, как ему казалось, от общества своего благоверного. Омега проведал родителей мужа, своих, Вахита и Камиля… Последних осторожно: боялся, что нарушит семейный покой друга. Но оказалось, что тот так и не съехался с Колей, более того — расстался. Весь год Вахит общался с другом по телефону, пытаясь передать весь свой невроз из-за этих отношений, и вот при личной встрече Никита без слов всё понял. Коля просто выбрал кого полегче. Без добавка в виде младшего брата, под которого подстраивается вся жизнь… Слабак! А Вахит, кажется, испытывал от этого только облегчение. Правильный парень его Колька, только нудный и педант: привык, что мать дома пыль постоянно смахивает, с него того же требовал. Вахиту порой казалось, что он с ума сходит, поскольку уследить за каждой соринкой в доме никогда не было его способностью… И родителям альфы он не понравился при близком знакомстве. «Пацанковатый» — как выразился не состоявшийся свёкр. Тьфу! Не было у Зимы сил и времени подстраиваться под альфу, который не думает делать предложение, а только мамульку свою слушает…       — Мать его пг’и мне сказала: «Зачем тебе, Коленька, сиг’ота с добавком?». Камиль, оказывается, добавок! Не человек. А я вообще тг’етий сог’т, сиг’ота голодающая!       В голосе друга слышалась глубокая, возмущенная обида. Никита вздохнул:       — Да забей. Будет еще нормальный парень у тебя. Замуж возьмет. А то Коля молодец, два года резину тянул.       — Ой, нет, — устало замотал Вахит головой. — Я не хочу и не могу. Я одним уличным нг’авлюсь, мы с ними в футбол летом г’убимся. И че это? Будет, как батя мой, что ли? Алкаш какой. Г’аз я интеллигенции не нг’авлюсь…       — Вахит! А нахера тебе интеллигент? Ты на моего суслика посмотри: он же ничего не умеет.       — Зато ты замужем!       Оба смеялись.       — И че хорошего? Как будто это высшая цель в жизни… Высшая цель — вот, — Никита кивнул на Камиля. Тот улыбнулся зубасто и счастливо, отзываясь на ласковый тон гостя. Вахит поглядел на младшего брата и на своего друга. Тот был жарко одет для лета. Рубашка в полоску и модные брюки… Только испод рукава рубашки на левой руке виднелись синячки. Но Никита ничего об этом не сказал. И Вахит не спрашивал.       — Высшая цель моя… Мне на него выплату уг’езали. 90 г’ублей тепег’ь дают…       Зима погладил мелкого по голове. Камиль сидел с ними на кухне и ел суп. Большой уже стал! Скоро в школу пойдет…       — Как 90 рублей? Было ж 120…       — Вот так! Я все документы подал, всё заполнил, каждый г’аз доказываю, что я студент и нуждающийся, и что мне дают? 90 г’ублей… Я на них Камилю купил одежду, и то не хватило. А, — махнул парень рукой, — похег’. Я в кафе у твоего папы заг’абатываю и домой таскаю. Пг’отянем.       — Маме скажи моей, она поможет или подсуетится, может быть вернут старую выплату…       — Не, — Вахит поджимал губы, — я тг’и месяца потг’атил, выяснял, пг’осто изменились пг’авила… И че я вечно твоим мешаю…       — Ты? Мешаешь? Не неси херни. Я скажу свёкру тогда, он займется. Будут вам ваши рублики… Не задерживают хоть?       — Нет, г’ебенок же. А бабушка без пенсии уже давно. Ждет.       Никита помотал головой. Бабушка Роза уже совсем плохая. Плохо ходить стала. Старенькая… Теперь и пенсию задерживают. Надо как-то Вахиту помогать.       — И уличные, — улыбнулся неловко Зима, — тоже, кстати, мне нг’авятся. Г’укастые. Пацаны мне полы в детской пег’ебг’али…       — Ах, — вздохнул театрально Кащев, — ну какая романтика!       — Да ну тебя! — Обиделся шутливо Вахит. — Я б сам не сделал. А так я все умею. Г’озетки чинить научили меня, шкафы я сам делал как-то, обои клеил…       — И коня на скаку остановить можешь…       — Это, — ржал уже Зима, — по твоей части!       Кухня заполнилась громким смехом омег.       — Кто-то понравился тебе? — Никита стрельнул глазами. Вахит склонил голову к плечу.       — Летом пг`ошлым был вожатым же. С нами был пацан пг`икольный... Но у меня был Коля. Щас в августе опять вожатым еду. Аг`тек!       — Да ну?       Никита приподнялся с места и счастливо обнял друга. Артек!       — Да, — гордо тянул Вахит. — Отличник в этом году. Одобрили. На бг`ата путевку достал уже. Глядишь, познакомлюсь еще с кем, пг`авда.       — В Москве будете — в гости к себе жду.       И совсем скоро, закинув удочку за друга, Никита уехал в Москву, а там в Европу на практику. Оттуда должен вернуться с первым важным опытом в послужном списке. Он, как-то вышло, поступил не на экономиста, а на дипломата. Приходилось мучить себя с тем, чтобы учить иностранные языки… И всё прочее. Но ему очень нравилось учиться в столь непростом направлении. Он сам его выбрал. Он смог поступить. Выгрыз свое место под солнцем… Был последним в списке на зачисление. Но стремился стать лучшим на потоке. И смог. Раз его утвердили ехать заграницу…       Чему ужасно радовалась бабушка Нелли. Она слала ему редкие книги для изучения языков.       Летом после десятого класса Никита снова приехал, но уже на выпускной своего младшего брата. Вова не знал, как себя вести и что делать. И в том году, и в этом году… Он видел Никиту и снова ощущал трепет в груди. Вот только в прошлом году… У него не было девочки. А в этом появилась. Красивенькая Даша. Даша… Каштановые косички, карие глазки и худенькое тельце. Она была неземная. Она была такая важная. Такая замечательная… Перевелась к ним в школу в десятом классе. Но вот перед глазами Никита — и вновь всё это ненастоящее. Сердце билось чаще. На ладонях выступал пот. Даша обнимала его, а он смотрел на Никиту. Танцевал с ней, а смотрел на другого. Держал ее за талию, а под пальцами воспоминание — как когда-то давно он обнимал Никиту, танцевал с ним медляк. Как когда-то давно держал сильную талию под своими руками и целовал того самого омегу. Сердце билось заполошно. А во рту вкус горькой сигареты и кислой малины. Ему хотелось провалиться сквозь землю. Вова не мог справиться со своими чувствами. Не мог не смотреть на Никиту… Не мог совладать с собой… И так нервничал, что грубил Даше каждый день, до тех пор, пока Кащев не уехал.       20 июня 1987 год:       «Держу тебя, а думаю о нем.       Ты в руках синица, а он — журавль       В небе бескрайнем, лазурном.       Ты лишь влечение, а он мне — король.       Сердце моё бьется другого ради.       Губы немеют. Руки дрожат.       Я весь в его власти…       Я труслив, я глуп и зажат.       Я мечтаю о журавле, о свободе       И сердца, и ума своего. От него.       О нем мечтаю, его глаза везде       Вижу. Тебя не замечаю. Его.       Он — наваждение, я — его пленник,       И плену своему я рад.       Он — проклятье, он — волшебник       И мой личный ад.»       Никита пробыл в Казани всего две недели. Отметил с Юрой его жуткий аттестат. Полюбовался обоими красавцами. И оставил два подарка выпускникам: обоим по спортивному костюму и кроссовкам. Чтобы в институте щеголяли на физкультуре, как надо. Вова держал в руках сверток с коробкой, смотрел на них и думал… Что пойдет учиться. Потому что Никита бы хотел, чтобы именно в институте этот костюм вызывал восторг. Не на улице.       А несколько позже Никита подарил Марату кассеты, привезенные из Москвы. Мелкий в Новый год по телефону похвастался, что папа им купил видео-проигрыватель. Внимательно Кащев послушал, чем живет маленький омега, ставший уже совсем взрослым — ему уже тринадцать лет! — и на будущее мягко попросил:       — Ты с мальчишками поменьше гуляй. Не друзья омеге уличная шпана.       — Не, я с ними мало, — оправдался Марат. Он стал красивенький совсем и очень харизматичный. По-мальчишески серьезный. — Просто… Там Юра. Я ему совсем не нравлюсь, но…       — Хочешь с ним время провести? — Марат закивал. Сердечко мягко ухнуло. Неужели его понимают?.. Никита прижал его себе ласково и сделал чуть больно ему: — не будет он с тобой, Марат. Он Риту очень любит, а тебя уважает, как брата своего друга. Не порти себя, бегая за ним.       Головка у Марата была совсем горячая от летнего жаркого солнца. Сидели на лавке у дома. То и дело на них посматривала Диляра, развешивающая во дворе белье на веревки.       — Я понял. Я хотел, но не получается. Как быть?       — Когда мне очень нравился мальчик, я начал учиться. От всего помогает. Спорт помогает. Отвлекись.       — М-м… Я петь хочу, — воодушевленным, секретным шепотом поделился Марат.       — Пой, — улыбнулся ему Никита. — О любви пой. Это вечно.       В июле Вова подал документы в несколько институтов. Туда, куда хотел папа. И туда, куда тянулась душа. Как Никита когда-то. В августе вывесили списки… И Вова с радостью отметил, что поступил туда, куда хотел сам. Чему не был рад Кирилл Сергеевич. Но раз уж поступил… Пришлось соглашаться.       Рада была особенно за него Даша. Девушка горделиво решила, что это потому, что она весь год науськивала парня пойти учиться дальше, а не думать долго, что делать. Институт же дело хорошее! Наверное, эта ее яркая самоуверенность стала причиной их расставания в сентябре. Вова благородно понял, что не хочет обижать ее гордость тем, что слушается не ее, а совершенно другого человека, и совершенно не благородно ее бросил, намекнув на секс, абсолютно точно зная, что она ему не даст. Не дала. Пощечина. Сама бросила.       Но были другие. Которые давали. Им это было просто и для них это было нормально. А уж какие они, любят его или просто хотят, Вову не интересовало уже. Они просто были.       Осенью после десятого класса Юра и Вова поступили в разные институты. Вова всерьез взялся за ум, а Юра никак не мог разорваться между институтом и улицей. От улицы можно отойти. Но она не отойдет никогда. Правила менялись. Серый сгинул, как это обычно бывает. Пришел новый человек. Ничем не хуже прежнего, только более праздный и ленивый. Дядя Толя. Юрка пронюхал, что папе он выгоден по-своему: многого не просит, делает, что скажут, руки у него длинные. А улица пронюхала, что при дяде Толе, пусть он ленивый, сильно не расслабишься… И все же стало поживее. Старшие у дяди Толи были люди свободные. Или освобожденные. Вова не хотел с ними мараться, отошел мягко… Юра еще мотался с улицей… А потом Давыд поставил свои условия и пришлось парню отойти тоже.       Улица никогда не отходит. Закончились приводы в милицию. Больше так часто компанией Юра и Вова не зависали с пацанами. А те все равно радовались, видя их двоих, и особенно важничали, посмеиваясь, видя Адидаса. Ученый! Автор своего возраста — ученый! Ха-ха! Отбил им моталку покруче и в институт пошел! Но Вова об этом не волновался. Что ему это мнение… В конце концов, он правильный парень с правильными принципами, и учеба им не мешает. А на улице его как уважали, так и продолжают. Учеба не мешала так же ему ввязываться в драки или решать вопросы, вот только… То вопросы мелкотни. А старшие его в свои круги не метили. И в институте тоже — ни в активисты, ни в профком он не попадал. Кто-то где-то как-то увидел Вову со сворой уличных и репутация его встала под вопрос. А обелить себя… Предательство перед самим собой. Улица — его история. От нее нельзя отказаться ради профкомовских золотых гор или активистов. И улица — то, благодаря чему он в институте. Потому, что Вову и Юру в частности взяли за спортивные успехи. Какие бы они были, если бы не приходилось бегать с пацанами по району от чужих? Или если бы не пришлось драться? Медальки медальками, а получал Владимир Суворов их благодаря опыту, не всегда полученному на ринге, но показанному именно там.       К концу первого семестра первого курса Вове уже было 18 лет. Он не знал, хочет ли продолжать учиться дальше. Сессия ему казалась очень сложной, а успехи в учебе не то что бы были на уровне однокурсников. Хочет или не хочет, а надо. Зря, что ли, поступал? Но его тянуло куда-то уехать. В Москву, положим. Хотя это все очень глупо… А ведь Никита там. В МГИМО. Шутил же, а вот, как оборачиваются иногда несерьезно сказанные слова… МГИМО… Невероятно умный Никита, его Никита…       В начале второго семестра первого курса Юра сообщил ему, что его отчисляют. Слишком много прогуливал, так много, что не спасало даже то, что он спортсмен и институту нужен. Когда Вова уже сдал долги по учебе с горем пополам и у него маячила неделька выходных, Юра сообщил ему, что он получил повестку в армию. В марте у него комиссия. Что-то подозрительное закралось в сознание Вовы, а именно мысль, что Юра это нарочно сделал. Так оно и оказалось: Юрка не хотел продолжать учиться в институте, повздорил с отцом и решил отчислиться самолично. Последние месяцы он только делал вид, что посещает пары, а на самом деле искал дела в Казани. Находил успешно. Успешно же его нашел военком. Попался Юра на краже, загребли в ментовку, а там вместо дела предложили отдать долг родине. Кащев согласился.       Суворов не представлял себе, сколько слез пролила тетя Настя: все было наглядно видно. Не помогала скрыть красных глаз ни тушь, ни голубые тени… Давыд и вовсе не хотел с Юрой разговаривать. Хуже пацана нельзя было воспитать! Идиот, каких поискать! А Ритка… Ритка расстроилась и обиделась. Она так старалась для Юры! Помогала ему с его институтскими домашками, помогала учить материал, а он… Вот так взял — и всё коту под хвост! И не подумал о ней… Как же она будет одна, без него?.. Как же ей два года жить с мыслью о том, что Юра в Афганистане, в горячей точке, на войне…       Вова лишь вздохнул. Значит, и второй Кащев бросает его. Останется Вова один здесь. В Казани. Зима. Холод…       Оказалось через пару недель, что Вове уже нашли, с кем быть вдвоем. Придя после занятий вечером домой, уставший от шести часов непрерывного впитывания информации о том, как крут социализм, Вова застал гостей. Хорошенькая девушка Надя сидела за круглым столом вместе с его и своими родителями, они что-то обсуждали под пару бокалов коньяка… Вову представили девушке, девушку представили ему… Суворов улыбнулся всем вежливо и смирно сидел несколько часов за столом. Он знал ее родителей, может быть мельком знал и ее, возможно они когда-то где-то что-то праздновали вместе: родители ее из партии, а значит, что отец с ними точно хорошо дружил и был близок, и стремился связи держать особенные. Родители, как близнецы, серенькие, в серых костюмах, зажатые, заносчивые и боящиеся эмоций. Надя точно такая же, как под копирку, в очках больших и с косичками тонкими, глупо торчали хвостики этих косичек откуда-то из середины ее головы… Она симпатичная, наверное, но Вова уже попробовал других, которые отличались не внешностью привлекательной, а яркостью характера. С ними как-то, хотя бы как-то. Весело. Эмоции у них живые. Если злятся, так злятся полностью, если кокетничают, так всем телом, если хохочут, то и его заставят смеяться… А Надя хорошая, но не для него.       А после ужина, долгого и такого же утомительного, как пары в этот день, стало понятно, зачем всё было. Нет, и так было ясно, но Вова не ожидал услышать прямо, что от него хотят. Отец его выдумал, что он обязан жениться на этой девочке. Ему непременно дадут квартиру, когда они женятся, потому что ее родители могут этому поспособствовать, а если они еще кого-то родят, то обязательно двушку. К тому же ее родители совершенно не против, чтобы Вова сразу устроил свою жизнь после института там, где им было бы это интересно. Выгода для Вовы совершенно понятная: он не комсомолец и не отличник, а значит, будут распределять по окончании института, и распределить могут ведь в другой конец страны и на профессию совсем другую! А родители Наденьки так устроят, что он будет в Казани работать. С их девочкой. Вова слушал это, слушал… Стукнул кулаком по столу и заявил:       — Не буду жениться на том, кого не люблю!       — А кого ты любишь-то? Ты себя одного любишь. Или что, — вдруг вспомнил Кирилл Сергеевич, — все еще по Никите сохнешь? А ты видел, за кого он замуж пошел? От таких не уходят, — уверенно, самодовольно в своей правоте, утвердил мужчина.       — Пусть не на нем, — равнодушно ответил Вова, а в груди всё кипело от злости. — Но на том, кого смогу полюбить хотя б так же, как его.       — А эту что, не сможешь? Да ты дай ей шанс, ну, погуляй с ней…       Суворов махнул рукой на отца и с шумом выскочил из-за стола. Нет!       Может быть Никита никогда не будет с ним. Но будет обязательно другой человек, которого Вова полюбит. Не влюбится так же ярко, как в него, не захочет свернуть горы ради него, но… Полюбит. Так, чтобы семья была. Дети были. А они обязательно будут. Он очень их хотел. Он бы им показал, что они свободны. Не так, как он.