Глава 14. Жизнь жизнью

      Время близилось к марту. И Вова всё же погулял пару раз с Надей. Мороженое, чай, дежурные подарки в виде цветов. Так прилично, так правильно, а он приличный парень с правильными принципами, ведь так? Вова думал, чувство долга его хоть как-то к ней привяжет. Но она так безобразно занудна, что… Нет. Вова думал ее развеселить, но даже не знал, как суметь это. Другим он играл на гитаре, пел песни, запросто шутил, хулиганил вместе с ними, в ответ ему улыбались, хохотали, ласково целовали, а тут… Не его девочка. Не для него. Он бросил эту идею — не сможет он дать ей шанс, и шанс отцовским мечтам тоже. И его больше не трогали. Или он избегал того, чтобы его трогали. Казалось, что это шутки все. Что отец не поступит так с ними и ничего не случится особенного. Насильно мил не будешь. Разве отец этого не знает?       Ходил, учился, по улице бегал. Ничего не предвещало беды. Пока одним утром Кирилл не сообщил, что провел сватовство и объявил о нем всем родственникам… Весь день сидел на телефоне в кабинете на заводе, хвастался, что Вова взялся за ум, учится, а теперь женится на хорошей девушке. Вова лишь посмотрел на него с невозмутимым видом. Никакой свадьбы не будет. О чем он отцу заявил прямо. Но уже не надеялся, что его поймут и не начнут давить.       Давить начали сразу все. Когда подадут заявление? Когда свадьба? Купили уже костюм? А какой ресторан? А что по подаркам? Какую сумму дарить? Вова рычал от каждого вопроса с раздражением. И убегал из дома поскорее. Диляра смотрела на него с трудом… Снова он мылся, делал домашку, спал, ел и уходил. На улицу уходил. До ночи и ночи тоже — там пропадал. Юра терся рядом… И сообщил перед восьмым числом:       — Комиссия 18-го, — улыбался он широко, довольно. — А я Рите завтра предложение сделаю. Отцу не говорил, он меня размажет… Я кольцо взял бабушкино, бабушка Неля не против будет моей Риты… Вот.       Паутинки. Ночь. Снег. Юра достал кольцо из внутреннего кармана куртки и показал другу. Вова с болью в горле посмотрел на золотой ободок и большой голубой камушек.       — Здорово, — выдавил он из себя.       Кащев хлопнул его по спине:       — Да ты че! Я к ней вернусь. Я там отбуду, вернусь… Я ее люблю очень. Моя Рита… Это чтоб знала, что я правда с ней, что не брошу. И она меня, — чуть вдумчиво добавлял Юра, — не бросила.       Не бросит. Такая — не бросит. Поколотила его, обматерила, велела идти на все четыре стороны, плакала… А колечко надела со слезами на лице счастливыми, с дрожью в голосе, с объятиями крепкими. Маленькая его Ритка…       Тошно было на них смотреть.       Трудные мысли одолевали его, но Вова справлялся. Учился. Ходил с пацанами гулять. Помогал Марату с уроками, провожал и не редко встречал со школы. Гуляли вместе. Только Марат не очень хотел гулять с пацанами: он становился взрослым, а взгляды, обращенные к нему, становились неприятными. Пусть среди пацанов Юра, зато… Зато Марат учится исправно и ходит в ДК на пение. Он там поет о своих мечтах… А впрочем, детская его влюбленность в Юру давно пропала. Надо же, какой некрасивый мальчишка из него вышел: ушастый, конопатый, а коротко стриженные рыжие волосы делали его на вид старше, чем он есть. Но он благородный рыцарь… И тот еще придурок! Пусть с ним будет его Рита. Вова над братом смеялся родственно: вот и настал у маленького омеги возраст, когда он нос воротит от всякой романтики. Ему подавай что поинтереснее! Вырос совсем…       Вова был образцовым, насколько мог. И уже подумывал, что… Да. Надо жениться на Надьке. Школа, институт, брак, работа, дети. С ней это будет. Детей он полюбит, а ее… Может быть. Умываясь, каждый день он смотрел в зеркало и думал, что уже согласен. Поженятся. Но убегал из дома снова и снова под вечер, особенно в те дни, когда отец спрашивал его о будущей женитьбе. Положим, в июле, после сессии... Вова сбегал без слов. И почему-то всё чаще он встречал Юру и Риту. Они гуляли, держались за руки и говорили о том, о чем раньше молчали. Они двое… Живое напоминание о Никите. О человеке, которого сердце никогда не забудет. О том, как сильно Никита любит детей, о мечтах, какие бы дети у Вовы с ним могли быть: сорванцы кудрявые, обязательно с зелеными глазками и улыбочкой хитрой. О том, какой он сильный и смелый — Никита, какой умный и какой… Не идеальный. Какой он на самом деле врун! Всю юность Вова видел его другим совсем. А теперь ложился спать и вспоминал… Выскочка, больно любопытный, наглый, «выдерга», где-то вульгарный и… Неправильный. Врун. Ведь Никита любит шум, но у него мало друзей. Он ценит свое одиночество и волю. Он рядом, а на самом деле где-то в себе был всегда: молчал, смотрел, слушал… Говорил о веселом, когда грустно, шутил. Странный. Он любит выпить и любит танцевать. Он не образец для подражания. Курит. Он любит быть первым, но… Последнее место для него всё равно достижение. Ему нравится быть главным, но он легко признает чужую силу и правоту. Он… Не идеален. Грубиян. Транжира. Эгоист. Милостивый. Добрый. Любимый… Самый любимый.       И может быть его поняли, а может быть и нет, но на время все и всё успокоилось.       13 марта 1988 год:       «На Наде не женюсь, о чем вчера сказал отцу снова. Хватит уже меня пытать этой красавицей. Отец меня понял, кажется.       Сто лет не видел Никиту и всю неделю его вспоминаю. Почему я такой дурак? Я ни разу о нем не забыл. Всё еще вспоминаю его руки, как он трогал меня ими. Как волосы трепал и звал «Вовочкой», а я обижался. Как целовались с ним, как он смеялся надо мной, как танцевали. Никто не звал меня так, как он. Вовочка и Юрочка… Я только сейчас понял, что мы для него были «Лелик и Болик», но это мне не обидно, а весело.       Всё время гадаю, как же так вышло, что я именно его полюбил. Он многим нравился и я знаю теперь, почему. Не мало морд избил, слыша, как о нем вспоминали некрасивыми словами. Будто он давалка, доступный омега. Нет, он же не был таким. Он был другим просто. Непонятным нам всем.       По тебе тоскую, плачу…       Вспоминаю каждый день       Твои глаза, твой смех, улыбку.       За тобой хочу идти, как тень…       Снова и снова я бы шел       За тобой. Мне это мило.       Я бы силы быть любимым нашел.       Но ты улыбнулся. Прошел мимо.       Я любить не умею,       Но я бы силы нашел,       Тебя любить, быть с тобою…       Но ты уже давно ушел.       Я без тебя жить давно не смею…»        Вечером другого дня Вова вернулся с Маратом с прогулки и тут же получил поручение от отца: надо поехать им вместе и забрать кое-что. Дорога недолгая, отец за рулем. Приехали в незнакомый район, вышли, снег падал жесткий, неприятный, не хрустел под ногами, будто бы не ломался. Они дождались кого-то у подъездной двери. Хлопнула парадная дверь, затем основная. На улицу вышла девушка, легко одетая. Это была Наденька. Вова поджал губы… И не успел понять, что произошло. Кирилл схватил только что вышедшую девушку в руки и потащил в машину с криками:       — Что ты стоишь? Помогай!       Вова растерялся. И помог. На крик девчонки и Кирилла сбежались все соседские бабки и тетки, и парочка альф. Отца девушки не оказалось на улице. Девчонку пихнули на заднее сидение, сами спешно уселись на передние. Кирилл, довольный делом, заводя машину, обернулся к девочке и сказал:       — Ну теперь точно замуж пойдешь.       В ушах звенело, в голове каша. Руки ошпарило кровью. Дрожали. Ничего не понятно. Перед глазами пусто. Что они сделали? Зачем они сделали? За окном машины стояли люди и ничего не предпринимали. Не пытались вызволить девочку, спасти. Вова посмотрел на каждого, никого не видя. Постепенно он осознавал. Они приехали к дому Наденьки и украли ее. А все остальные, кто смотрел теперь на них… Они знали.       Это должно было быть. И вот отец говорит эти слова… Счастливым тоном… И Вова осознал окончательно, что они сделали, и осознание это впилось в ум иголками, а руки его оледенели. Каждый звук, как капля, падал в ум. Вова вновь осмотрелся по сторонам и посмотрел назад, на довольную делом девушку…       Никто не торопился остановить машину. Все люди видели, как он украл девчонку. Выхода больше нет. Свидетелей — целый район. Уже завтра все будут знать. Он обязан на ней жениться. Какой же позор для нее будет, если он теперь от нее откажется… А какой позор отцу? В партии его перестанут уважать. И тогда жизнь пойдет по черной полосе… И в этой черной полосе есть Диля, есть Марат…       Гадкой холодной водой, будто бы из ведра грязного, его окатило безвыходное, печальное понимание действительности. От него всё зависит. И в то же время — ничего. Совершенно ничего. Будь Вова один на один с отцом, он бы всё это расторг. Даже теперь, когда традиция играет на руку Кирилла и Нади. Но есть еще люди. И на них уже не наплевать. И в конце концов… Девочка не виновата, что родители так решили. Она девочка. Она хочет замуж.       Дура. Она же знает, что не нравится. Она же… Она тоже выгоду видит. Она его не любит и не полюбит тоже, и всё это — фарс! От злости Вова не знал, как дышать. Но дышал. Смотрел вперед себя, на дорогу темную, на светлые пузатые фонари, дающие пятна теплого желтого света по обе стороны... Не слышал довольства отца в его смехе, разговора его с Надей. Не видел улыбочки девчонки. Отец только видел, что Вова безучастен. И недовольно спросил:       — Что ты насупился, романтично ведь… Как ты любишь. Не рад?       — Нет! — Кипя от ярости, крикнул Вова. Надя тихо пискнула от страха. — Какого хера, папа? За что ты так со мной, а? А с ней? Я же ее не полюблю никогда!       — Трус ты, Вова. Я тебе не враг, мы все кругом тебе не враги, ты понимаешь? Я хочу тебе как лучше… Вы замечательная пара.       Что-то стыдливое замешкалось в груди. Вова отвернулся от отца. Тяжелое дыхание вдруг стало едва различимым. А потом и вовсе замерло.       — Никиту ты воровал же, — насмешливо припоминал Кирилл тот случай. Их тогда ведь дернули Кащевы, и неспособный на подобное Вова оказался вдруг способен, — не для себя, а воровал. А знаешь, почему не для себя? Потому что струсил бы ты его сам украсть, потому что замуж бы не смог взять. Нет, не смог бы.       Дорога шла и шла в молчании. На одном из светофоров Вова вздохнул резко. И вышел из машины. Ему просигналил отец, девчонка окно опустила, кричала что-то... Но Вова не остановил шаг. Не обернулся назад. Сунул руки в карманы и пошел вперед, глядя под ноги. Он понятия не имел, куда идти. Но точно знал — обратно он не вернется. У него больше нет дома.       Дом далеко. Но двери его пока закрыты. Дом его еще не ждет, не готов назвать любимым и родным. Но лучше ждать, когда он приоткроет свои двери, или жить в свете окон этого дома, оставаясь на улице, чем жить там, где дома нет совсем. Нет любимого человека и любви. Только долг и пустота.        Поздней ночью ему открылись знакомые двери. Сонная тетя Настя открыла, а, увидев альфу, прикрыла халат получше. Рассмотрела его внимательно и удивленно вскинула брови:       — Володь? Ты чего?       — Я… Не могу домой вернуться. Можно у вас поспать?       Здоровый лоб, уже давно повыше тети Насти, уже щетина растет к вечеру, уже за плечами столько передряг… А все равно голову вниз клонит, видя ее. И боится отказа или что наругает…       — Д-да… Я в зале постелю. Тише, тише только… Давыд спит давно.              Следующим днем Вова забрал документы из института и пошел в военкомат вместе с Юрой. Комиссию назначили через два дня. Категория «А». ВДВ. Как и у Юрки — так захотелось, сам настоял. Одному не хотелось. Оторвали с потрохами. В конце марта поедут обучаться в часть, а там к лету видно будет, что дальше. Может быть — обещали им — не будет никакого Афгана. Не всех туда увозят.       А вечером слушал долгий, однообразный, до последнего слова знакомый отцовский скандал. Не сжимая зубов. Не улыбаясь и не злясь. Теперь уже всё равно.       Только ночью… Когда пошел попить воды, резко проснувшись от кошмарного сна: снилось, будто бы руки уже в крови и в груди колотится сердце колюче, а вокруг темень и один только вопрос, — зачем ты, Вовочка, поехал? — заданный ему знакомым до боли голосом. Никита. Вова осмотрелся. Нет его тут, только Марат спит головой к окошку, укрытый с вечера одеялом до ушей: прятался от отцовских криков, как маленький, хныкал… Обиделся на Вову и не говорил с ним весь вечер. Предатель! А не старший брат! Бросает!       Никита… Дыхание успокоилось. Улыбка глупая коснулась губ. Когда Никита узнает… Он их убьет. Но он сейчас на практике где-то в Казахстане, опять там шастает, опять привезет им всем чего нужного и красивого и почтой отправит или лично привезет… У Маратика от него туфли, рубашки, сумка здоровская и куртка — на вырост, потому что огромная даже Вове, а у Вовы так, по мелочи… Он эти вещи прятал и не доставал, потому что одновременно с нежеланием, чтобы отец их видел и что-то с ними сделал, он испытывал к ним смешанные чувства, как к самому Никите. Вова глянул на младшего, погладил его осторожно, ушел в кухню. И увидел вдруг горящий свет там, и что-то в нем проснулось.       Диляра сидела с кружкой чая и тяжелой головой. Плакала… Вова осторожно коснулся ее плеч, напугал… Она обняла тонкой ладошкой его ладонь… И посмотрела на него большими глазами. Бледная, уставшая, слезы блестели на кончиках ресниц…       — Зачем ты так? Зачем уезжать… Женился бы, потом развелись бы…       — И ей позор на всю жизнь? Нет, — улыбнулся спокойно Вова, — не хочу так.       Она кивнула. Девочка не виновата, правда, позор ей с разводом… Диля помолчала. Вова не мог отойти от нее. Она посмотрела на него через плечо.       — Правда из-за Никиты всё это? Ты его… Всё еще любишь?       Суворов смутился, опустил голову… Откуда они все знают? Неужели это было настолько очевидно? Почему же тогда Никита… Ах. Теперь, когда он вырос, он понял. Он все же красивый и цепляющий чем-то девочек и мальчиков пацан с улицы, и на лицо хороший, и телом вышел, не дурак даже… Теперь он понимал, как странно это, когда кто-то лет тринадцати липнет к тебе и дарит леденец, чтобы подкатить. Вова усмехнулся. Он понял. Это всем было понятно. И Никите тоже. Просто он… До последнего берег его чувства. Как умел.       — Да.       И вдруг сел перед ней на корточки. Такой вдруг маленький, как в первый день их встречи. Маленький, светленький, милый… Обнял ее за коленки своими сильными руками… Затрясся весь… Диляра вновь ощутила влагу в глазах, горячую, от которой расплывались образы в силуэты…       — Володя… Мой маленький мальчик… Какое большое у тебя сердце… Не плачь… Всё еще будет. Будет у тебя твой человечек рядом…       Но тот замотал головой. Он сам! Сам толкнул его в чужие руки! Сам! Как Никита его жалел, все в шутку превратил! И теперь не с ним. Навсегда не с ним… Вова вжался в ее коленки, обжигая их слезами. А она обнимала его ладошками за плечи…       — Нет… Так уже не будет… Ни с кем не будет… Ма… ма… не хочу ехать, — рвано, болезненно шептал Вова.       Вдруг он понял, что он наделал. Он не будет в части, он уедет в Афган. Всем говорят: часть, часть, а потом — всё. Он два года будет бегать среди песков… И может быть лишится жизни. Он умрет. И его Диля, его Марат… Будут плакать. Им будет больно.       — Я не хочу ехать, я боюсь очень…       Но ему уже не будет больно, если он умрет. Ему уже будет все равно. Как и сейчас. Как за минуту до этой слабости и боли в груди, до горячих слез, бегущих прямо в ткань халата мачехи… Он уже не жив, так ему и не умирать. Ему всё равно. А они… Поплачут и забудут. Навсегда забудут… Ведь он просто Вова. Он должен быть хорошим и умереть достойно. Он достойно поступил, пойдя в армию: девочку не опозорит, сосватают ее за другого, и отца не подведет, через пару лет переиграет, а если повезет — не надо будет играть. Ведь Вовы больше не будет. Он умрет достойно. Как и полагалось.

***

      Летом 1988 года Никиту ждал сюрприз. Он приехал с практики в Казахстане, отмылся от жаркой погоды дружественной страны в Москве, отужинал с друзьями-делегатами, которые сопровождали его в поездке, окончание практики. Исцеловал своего мужа, забрал то, что ему полагается, как молодому омеге — секс и деньги, и приехал домой. В гости к маме, папе и Юре…        А его милый братец отправился в армию! И письмо папа дал почитать от него. Конверт ему, запечатан, никто не смел читать. И Никита, прочитав, еще несколько дней с отцом не разговаривал. Без письма было понятно, что Юрка так из-за него психанул. Не по душе парню насилие над его личностью! Так почему же отец не остановился на одном Никите? Старший смирился с тем, что он — разменная монета. Вышел замуж, за кого надо, у отца дела пошли в гору — вот уже кабинет в центре, уже нагрето место в администрации, дела сшиты красиво, московским шовчиком! А он еще полез к младшему…       Полез. И не остановил. Ведь были же силы и возможности за Юрку слово замолвить, вытащить… Не стал. Никита было к матери оглянулся, а она, глаза пряча, рассудила по-своему: дела альф, она в них бессильна. Врала, конечно, стала бы она подобное терпеть, но, видимо, ничего было не поделать… Как вышло теперь.       Приехал Никита домой по важному еще делу. Ведь у Вахита был выпускной из института! Он нагрянул в гости, а там целый переполох… Камиль катался на уже маленьком для него детском велосипеде, бабушка Роза готовила пирожки, а Вахит бегал в одних трусах и мерил рубашки и брюки. Выбирал, в чем пойдет на свой праздник. Он совершенно не ожидал, что к нему приедет Никита…       Звонок в дверь, шум кругом, Вахит лег на косяк и спрашивал:       — Кто там?       — Кто-кто, свои! Открывай давай!       В груди птичка запорхала, Вахит тут же щелкнул замком и открыл. В объятия схватил своего лучшего друга! А тот поздоровел…       — Ниче ты отъелся в своем Казахстане… Пг’ивет!       — Привет. Да ты че! Там же фруктов вагонами… Нам, как студентам, всё дарили, а я всё ел. О!       Войдя в дом, Никита вспомнил про подарки. Полез в пухлую сумку и вытащил сухофруктов, а следом за ними достал детские маечки и рубашки, ароматное мыло… Больше не смог утащить с собой, больно тяжелая выходила ноша. Впрочем, не тянула!       — Всё.       Выложив добро на тумбу в коридоре, Никита глянул на друга. А тот уже ел орешки!       — Спасибо. Ну ног`мальные ог`шки, — шутливо чмокал Вахит, будто нос готов воротить, — но у нас в лаг`е вкуснее. Сосновые...       — А может кдрове?       — А может, — усмехнулся Зима над своей ошибкой. — Я в этом году тоже поеду... Но меня в какую-то "Г`адугу" отпг`авляют. В области тут... Похег`! Лучше помоги мне!       Вахит быстро увлек его в свой бардак. Перемерив с мелким детские вещи, он стал мерить уже новые рубашки с еще старыми брюками… Никита глядел на него, подперев рукой лицо, вздыхал… Он очень быстро понял своего мужа. Тот тоже в такие минуты сидит на краю дивана и смотрит на переодевания своего любимого омеги, которому, видите ли, не нравятся полоски на рубашке, а духи слишком… Душные! И выходить через полчаса. Благо, что Вахиту выходить через пару дней. Но задачу это не облегчало.       — Тебе не брюки нужны, — заключил Никита. — А костюм.       — У меня школьный был, а тепег’ь малой…       — Правильно. Ты тоже поздоровел…       Вахит фыркнул, улыбнулся смущенно и голову опустил… Глянул на себя в зеркало придирчиво. Был тощий, скрюченный, речь была — что попало! А теперь расправился, стал в теле подобрее, посильнее, говорить научился красиво, только в институте пользовался… И почти что не сходит за больного. Только тетя Нина из кафе все еще мотает головой и твердит: худоват!       — И что делать тепег’ь? Костюм не успеют мне сшить, денег тоже у меня нет…       Одно оставалось неизменным. Вахит не умел тратиться на себя. Наверное, это от мамы. Она редко покупала себе что-то новое, экономила, а ему старалась найти все лучшее. Потом забеременела Камилем и уже вдвоем они искали все лучшее для младшего. На папу надежд было мало… Он никогда не оправдывал их и никогда не сдерживал своих обещаний.       А потом… У Камиля остался только Вахит. Если в его руки попадали вещи ему по размеру, они носились долго. Было неважно, как и всем остальным, идут они или нет, подходят друг к другу или смотрятся ужасно. Главное, что вещь была. Те, что не по размеру, Вахит менял на что-то для Камиля. В основном обувь: педиатр сказал, что у малого плоскостопие и нужно искать специальные модели. Вахит находил. А помимо того мелкий сменял одежду каждый сезон. Он рос, развивался, а еще портил всё, что носил. Вахит чесал макушку и искал новое… Не было смысла ругаться на пацана. Порванные штаны, сапоги или куртку уже не вернуть, а обиды у ребенка не заживут после плохих слов. Благо, что у них есть Кащевы… Они никогда не забывали о Зималетдиновых. Старшие ненавязчиво, но полноценно заботились о них. Тетя Настя всё так же присматривала за одеждой для них, за бельем постельным, за едой, особенно перед проверками опеки, дядя Давыд озадачивал свекра документами, Юрка находил ребят, которые помогали в доме с мелкими бытовыми проблемами, а Никита… Слал подарки. Красивое, вкусное, заграничное, дорогое, не всегда полезное.       Вот джинсы, которые Вахит надел и к которым искал лучшую рубашку, были его рук дела. В Германии выцепил еще на первой своей практике и прислал. Итальянские!       Джинсы джинсами, а обед по расписанию… Бабушка Роза зашла с тарелкой пышных жареных пирожков и, поцокав на внука, с улыбкой Никите сообщила:       — Кадерлем, бу кәбестә бәлеше, син ничек яратасың!       — Рәхмәт, Роза би, син мине шаяртасың!       — Ба-а! — Разрычался недовольно Вахит. — Ты сейчас мне все рубашки… Пахнуть будут пирожками!       — Не дерьмом же! Кичерү!       Никита загоготал, а бабушка Роза махнула рукой на внука и ушла в кухню. Кащев взял пирожок и, жуя, спросил у Вахита:       — Не в джинсах надо идти… А мои школьные костюмы тебе… Велики или малы?       Кащев улыбнулся, а Вахит тяжело вздохнул.       — Велики.       — Так ты еще малыш совсем, — улюлюкал Никита.       — Отвянь!       — А я думал по старой памяти, что у нас одна с тобой жопа. Ну ладно. Поехали, купим тебе костюмной ткани, а мама сошьет тебе. Это у нас… Традиция, — улыбнулся Никита. — На выпускной шить костюмы для тебя. Как это… В Италии есть бренд «Гуччи», семейный бизнес. Бешенных денег стоит! У нас тоже бренд: «Кащевы». Девиз: «Сказочный пошив по цене пирожка с капустой!»       — Да ну тебя! — Вахит порозовел от стыда, ему стало совсем дурно. — Никита, я так не могу больше. Вы слишком много для нас… Меня… делаете. Я так не могу, пг’авда, хоть бы костюм самому… Уже стыдно мне.       Никита поглядел на своего друга, огладил глазами его худощавую спину и позвонки светящиеся, осанку неважную и расстроенный вид, и впервые ощутил колючий стыд в груди. Он ведь не хотел обидеть Вахита, только помочь… Всегда помочь, ведь Зима один совсем остался. Брат маленький еще, а бабушка Роза уже слишком стара — им нужен присмотр. Каждый день всё больше и больше. Маленький Камиль подрос, в этом году уже пойдет в школу — и уже бедокурит, проблем станет только больше, а бабушка не молодеет… Никита никогда бы не хотел всерьез обидеть своего друга заботой. Родители не меньше него понимают, что парню тяжело, не забывают про него… Но это родители. А он… Друг. Как же не проявить участие?..       — Вахит…       Никита полз по краю дивана к нему ближе.       — Ну ты же меня не бросал, а? Не бросал. В больницу ко мне ходил, а ведь учеба и работа были… Бабулечка твоя мне пирожки пекла, а ты носил… Сами бы ели, а ты делился, ну? Ты мне историю списывать давал, а я на четверку целую списал, видишь? Без тебя бы троечник был и никакого МГИМО бы у меня не было… А с танцами? Ты ж меня привел в клуб, ты ж со мной учился…       Вахит поглядывал на него и улыбка полноватых губ становилась все шире и шире… Никита, лис, подползал все ближе и ближе. И голос тихий, манящий прислушаться…       — И искал меня по сугробам ночью…       — Ага! Помню! Я ж боялся!       — И правильно…       — Угу, пошутил ты, — Вахит отвернулся от него. Злился едва.        О муже Никита не говорит никогда особо, но Вахит понял, что Никита им не доволен. Зачем тогда такие фокусы делал? Не хотел бы всерьез замуж идти, никогда бы не добивался этого. Особенно такой серьезной традицией!       — Не шутил, — с тугой глоткой признавался Никита. — Меня правда украли.       — Ага! Сувог’ов? Он ж… Хлюпик.       Никита опустил голову. И решил не говорить об этом больше.       — Так мы едем за тканью? Или мне деньги зря ляжку жгут?       Вахит вновь посмотрел на него. Отвернулся к открытому шкафу. Вещей много, а не заношенных и подходящих нет.       — Поехали…       — Во! Я только пирожки поем…       Зима глянул на Никиту, на его легкую замкнутость в теле…       Кащев изменился. Не слишком. Он всегда был какой-то… В кругу и вдалеке одновременно. Как так выходило — не ясно. Ничего с того времени не изменилось. Тихушник был, тихушником остался. И никогда Вахит не понимал, почему Кащев к нему привязался. С него же нечего взять... Ни знакомств нет нужных, ни ума, ни таланта, ни, тем более, денег. Обычный, из обычной семьи... Почему с ним решил дружить? Почему так заботится?..       А потому что пирожки вкусные. Никита уминал их за обе щеки. Для дружбы людей, как и для любви, не выбирают. Но если бы пришлось, Никита бы тысячу раз выбрал этого…       — Мне повезло.       Вахит выдохнул это внезапно. Смотрел, как Никита счастливый становится от пирожков, и подумалось ему вслух…       — Конечно, — улыбнулся Никита.       Но Зима замотал головой. Никита даже не представляет себе, насколько велико везение…              Ведь не многие люди его круга имеют таких друзей. И это Вахит понял в институте.       С медалью ему повезло. С поступлением повезло. Даже из музыкалки хорошая корочка — повезло! У самой вредной учительницы болела тогда голова и она никого не спрашивала, просто слушала, кто что знает… С Камилем повезло — он растет спокойным, очень любопытным, но рассудительным альфой. Настоящий помощник. В доме следит за мелочами. В магазине несет, что по силенкам. А если праздник в садике был — всегда рисовал Вахиту и бабушке самые красивые открытки… Открывает двери, стыдится расстроить, торопился всё скорее уметь и уже ждет не дождется, когда пойдет в школу...       Но самое главное, что ему повезло с Никитой. В институте на его направлении учились очень обеспеченные ребята. Вахит нашел себе друзей — таких же простых людей, как и он. Но костяк самой завидной компании института состоял из золотой молодежи. Досуг и соцпедагогика… Ведь этим не наешься, все понимали, что специальность — дурацкая, зато потом можно себя показать и мир посмотреть — у кого есть связи, тот может работать после окончания даже в Останкино!.. Эти ребята знали, что родители уже приготовили им место: на радио, в театрах, в кругах светских, на работах престижных, и им не стоит сильно волноваться об учебе. Нужно прожить студенческую жизнь красочно и красиво! Они знали себе цену. Цену своей одежды. И то, что ее нужно обновлять каждый сезон на что-то новое. Обманчиво Вахит тогда подумал, что у него получится с ними дружить так же, как с Никитой. Ведь Никита носил фарцу, но не воротил ни от кого нос. Ему очень захотелось к ним приблизиться… Но стоило ему протянуть руку к этой компании… А от нее повеяло холодом.       Выглядеть посмешищем Вахит не хотел. И остался при своих скромных, но очень активных институтских друзьях и комсомольцах. Вместе они покоряли вузовские тусовки, проводили поездки на практики в детские лагеря, отмечали успешно сданные сессии, придумывали общую работу и прочие, прочие занятости… И никогда не шутили друг над другом зло. Однако для каждого из них компания холодная так и дошла до конца института как притягательный, но пугающий параллельный мир. И Вахит тоже... Смотрел на них, стеснялся себя, завидовал их достатку и хотел... Так же. Горько знать, что никогда бы не вышло, но... Так по-омежьи хотелось тоже крутую сумку и подходящий к брюкам пиджак, и чтобы оно было новым, хотя бы раз в полгода новым...       Теперь он смотрел на Никиту, жующего последний пирожок с капустой, и понимал…       — Прости, — вздохнул тот. — У тебя еще есть, а у меня такие редко бывают.       — Ты дебил.       Никита смешно поморщился. А Вахит начал одеваться на выход. Некоторые люди просто не ставят себе ценник. А пиджак когда-нибудь подойдет к брюкам.

*

      В летнем лагере у вожатых в комнате часто горел фонарик после отбоя. Это Вахит читал интересные книжки. Скучно было до ужаса. Иногда ему совсем не спалось и тогда он выходил на улицу и дышал свежим воздухом. Комары налетали из леса и то и дело больно кусали белую кожу. На утро следы красные были все в расчесах… Курил, от дыма комары и мошки не лезли.       Ночью могли произойти самые глупые и опасные истории. Это был не простой лагерь, а, как назвали его вожатые, исправительный. Ведь у детских лагерей, оказалось, есть рейтинг. Для отличных детей и лучше, чем просто хорошие, был "Артек", "Орленок", "Океан"… Для хороших и стремящихся быть хорошими — областные, комфортные и такие же увлекательные, как и самые лучшие детские лагеря. А для тех, кто не был хорошим, послушным и умным… Кто мотался по улице и кто влезал в переделки… Были детские лагеря исправительного толка.       Впервые Вахит попал в такую категорию. Не повезло. Казанская область. Лес. Будущие уголовники. Мотальщики, которые замотали нервы родителей до безумия… И Вахит.       Но это лишь глупость — мысль о том, что ему не повезло. Потому что среди этих оторванных детей были действительно милые ребята. Одно только пугало омегу: брат его с ними начал дружить. Камиль общительный мальчишка, ему все равно, с кем общаться. Для него слово «лагерь» синоним слову «круто». А контекст лагеря не имеет никакого значения. Дети везде одинаковые! Конечно, в "Артек" мальчишке бы хотелось попасть больше всего… Но он был уже очень умным и понимал, что брату дали путевку здесь работать, что так получилось и были бы возможности, Вахит бы отправил его в лучший лагерь Союза! Но и в этом Камилю было здорово. К примеру однажды ночью его мальчишки уговорили пойти на речку. Речка маленькая, они его научат плавать. Сплавают на другую сторону, а там через лес — магазин. В магазине конфеты, которых в лагере нет…       Камиль согласился. Тихо выскользнули из комнаты. Сбежали через дырку в заборе к речке. Крутой склон к ней совсем недалеко… Речка маленькая! А плыть есть, где! Камиль испугался ширины речки. В свете луны она казалась страшной и глубокой…       — Ты чё, зассал? — Грубо прикрикнул на мальчишку другой паренек, постарше.       Камиль замотал головой. Выпячил маленькую грудь вперед и пошел к илистому берегу реки…       — Залезай давай!       Парни уже по пояс зашли. Камиль оглянулся назад… А сзади еще мальчишки. Стыдно стало идти назад…       — А мы точно не воровать будем?       — Ты че? У Турчика деньги с собой. Он их оставит на прилавке, а конфеты мы заберем…       Камиль посмотрел на Турчика. Это был Костя, у него всегда были деньги. А еще, когда он приехал, всем раздал жвачки. Старшаки взяли его к себе и с ними он курил в сарае, где раньше обучали вырезать из дерева сувениры для домашних. Турчик посмотрел на Камиля и кивнул ему, лукаво улыбаясь. Камиль ему поверил.       Вода холодная. Ноги сводило. Комары липли к рукам, шее, лицу… Камиль шел в воду. По край шорт зашел. Старшие ребята уже плыли, а позади него начала плескаться вода — остальные заходили в речку. Его обещали научить, обещали! Но все были заняты первой водой: вздрагивали от холода, привыкали… А впереди уже выбирались на берег и кричали:       — Давай ныряй! Камиль, ты нас подставляешь!       И Камиль нырнул, как умел. Вода охватила тело, дрожь понеслась по нему. Он бултыхался, как тонущий щенок, ногами отталкивался от зыбкого, склизкого дна…       Позади другого мальчишку такого же возраста, что и Камиль, подняли на руки с хохотом и понесли бегом к глубине — он болтался, как игрушка, в сильных руках соратника и визжал. Его кинули в воду и ждали, когда всплывет. Камиль едва удерживался ногами за дно, наблюдал за игрой. Мальчишка всплыл и хапнул воздуха с водой. Закашлялся. Завизжал, испугавшись. Дно для него было слишком глубоким, от страха сковало грудь… Он не мог достать! Камиль слышал его писк, а сердце колотилось.        — Утонет!       — Говно не тонет! — Гоготали пацаны.       Но мальчишка плескался, а вода глухо булькала от его рук и ног, и вскоре стало совсем страшно. Камиль шагнул к нему, а тот неумеючи удержался на воде и важно показал, что умеет, что справится. Плыл дальше, за остальными.       Течение реки к середине стало тяжелым и быстрым. Вода была сильнее маленьких мальчишек. Камиль сравнялся с брошенным в воду одногодкой и они пытались преодолеть течение… А оно сносило их дальше… Старшие ребята уже были на другом берегу.       — Тону! Помогите! — Кричал мальчик.       Пацаны захохотали:       — Эу! Ты че?!       Камиль оглянулся на друга по несчастью и потянулся помогать. Сам едва цеплялся за что-то ногами, тонул, дышал тяжело… Протянул руку, а тот ухватился за нее мертвой хваткой… Тонул! И за собой тянул Камиля…       Пацаны засуетились поздно. Ждали, ждали… Думали, малолетки сами справятся. Камиль кричал на всю воду, как мог! Тонущий уже под водой был, выбивался из сил, схватил Зималетдинова за пояс… И тянул с собой. А течение несло их дальше и дальше… Шум воды в ушах, пузыри ее, плеск… Камиль не видел, как спасается и не знал, как спастись… Холодный страх сковывал похуже ледяной воды. Страшно… Вахит будет плакать о нем… А он тут утонет… Не сказав ему, где же он…       Страшно было! Очень страшно! Вода над головой… Звуки глухие… Ничего не понять… Но вдруг кто-то ухватил его за руку, дернул вверх, а потом под плечи — и тянул на себя. Камиль испугался, дернулся, а спаситель прижал его к себе теснее, сковал ручонки… И потянул второго за шкирку.       Уже на берегу Камиль в своем спасителе нашел брата. А тот матерился, каждого материл, на чем свет стоит… Мокрые, холодные, скованные страхом или разгоряченные паникой, пацаны вернулись на берег лагеря, окружили вожатого, а тот пытался откачать мелкого. Мальчишка нахлебался воды и долго не мог прийти в себя. А потом закашлял. Какое облегчение хватило Вахита… Он смахнул горячий пот со лба и схватил мальчишку в руки, прижал к себе крепко и долго хлопал по спине, помогая откашляться.       — Вы ебанутые, вы нахуя в воду полезли? Дно нег’овное… Водовог’оты кг’угом…       — Мы плавать хотели…       — Ночью?       Зима злился. На каждого глядел, ища жертву для своего гнева. Под этим взглядом быстро раскололся самый нестойкий пацан:       — Да чё вы пиздите, мы за конфетами плыли…       Вахит хапнул воздуха и уже с другим шоком смотрел на пацанов…       — Вы вог’овать шли!? Вы башкой думаете вообще? У вас два понедельника свободной жизни! Дебилы. ОПГ малолеток… А ты…       Старший Зима глянул на младшего. У Камиля затряслись коленки… Он туго сглотнул… И опустил голову.       — Ты-то чем думаешь? Ты меня подставить хочешь? Меня уволят, на г’аботу не возьмут потом… Будешь в детдоме жить. И вы тоже! Я из-за вас должен че делать? В тюг’ьме сидеть? А если б он сдох?! Маг’ш все в общий зал. Гг’еться будем, — мягчал Вахит голосом. — Только тихо! Иначе я всем пизды г’аздам.       Ничего Вахит против этого ОПГ сделать не мог. Бойкот им объявить? Этого они больше всего ждут. Их существование игнорируют родители, они получили вседозволенность и следом окрепли на улице. Они ждут игнорирования вожатых ради свободы действий. Подыгрывать? Этого еще не хватало. Дети не понимают игру, им кажется, что учитель с ними заодно и они начинают борзеть. Ментов вызвать? Больно нужны милиции малолетки, а сами малолетки не боятся обезьянника. Их за каждый привод уважают в группировке. Безвыходное положение!       Наивно или нет, но Вахит хотел сохранить свой авторитет. И опробовать методики, которым его учили в институте. Только они... Не работали в реальной жизни. Пришлось их переоформить под обстоятельства. А обстоятельства такие: ему еще три недели работать с этими детьми, вожатым на них наплевать, администрации лагеря тоже, оттого праздников здесь нет, конкурсов, мероприятий... Детям скучно, делать нечего, они сами себя развлекают. И так развлекут однажды, что кто-то из вожатых точно в конце смены сядет. Вахит подумал, пока шли большой компанией к общему залу, и придумал. Надо детей чем-то занять, занимать каждый день. Пришли в зал. Он их отогрел, из столовой принес еды, накормил…       Занятия придумались быстро. Нужно было только финансирование и помощь от лагеря. А уж устроить из этого лагеря маленький «Артек» Зима сумеет. Но администрация ему сказала, что толку нет: уголовники есть уголовники… Зачем им культурное развитие, праздники? Они этого не оценят. В финансировании было отказано. Но Вахит решил иначе. Он вспоминал прошедший после речки вечер. Тогда он не читал нотаций, только слушал извинения детей и их истории из жизни. Дети алкашей, которым не было суждено изначально стать даже пионерами, или дети из интернатов, детдомов. Никогда они не видели хороших детских лагерей, никогда не выезжали с классом на экскурсии, никогда не ели вкусного торта… У многих не бывало дней рождения, а у подавляющего большинства не было хорошей одежды. Вахит молчал и слушал… Все остальные точно такие же. Из других групп мальчишки — такие же будущие первоклассники, как и Камиль. А девочки совсем пугливые и скромные, или диковатые — кусаются, чтобы не сделали больно, как дома. Неужели они не заслужили праздника?       Мама всегда учила: если один человек из сотни «за» — он все еще один человек, который «за». Вахит пошел другим путем. Через пару дней он заглянул к старшим ребятам, которые чуть не утопили малолетних детей… Те тусовались в сарае лагеря, пили там частенько пиво и представляли из себя особую шайку. Самый главный — Мотя, он здесь играет в автора. За старших Турчик, Боря, Моль… Они податливые и более теплые к предложениям. Мотя же и его самые близкие друзья настолько высоки, что в авантюре с конфетами не участвовали, их авантюры другие: девок цеплять и пытаться вожаток на взрослые игры развести, а если совсем скучно, то в ближайшем поселке обнести кого…       Вахит вошел к ним, а они по-детски попрятали пиво за спины.       — Ну чё, вы мне должны, — заявил Зима.       Мотя цокнул. Глянул на Брю с колючим прищуром. Тот ответил насмешливо:       — В смысле? Вы сами… За нами не углядели!       — Тц! — Цокнул Вахит. Парни улыбнулись. — Хотите пг’аздник?       — Да у нас уже…       — Какие вы скучные, — вздохнул Вахит. — А я думал тог’т… Дискотека… С девочками потанцевали бы… Вожатые б тоже пошли веселиться, нам скучно.       Вожатки! Там такие девочки! Вахит хмыкнул стыдливо, они и не в курсе, в какое дело он их вписывает, но не врет: им тоже скучно и хочется танцев.       Послышался активный шорох, а затем шепот. Парни потянулись друг к другу и стали болтать, а Вахит, подождав немного, медленно пошел к лагерю. Там малявочки, они сделают украшения…       Из сарая выбежал Боря:       — Стойте! Вахит Львович! Мы согласны! Че делать надо?       Вахит шел и не останавливался. Смотрел в небо и говорил, не спеша:       — Мне нужно съездить в поселок, там мы найдем фг’укты и овощи, а еще мне надо с книжки денег снять, а это в почту надо, а она завтг’а будет откг’ыта в гог’оде…       — А как же ехать, у нас ж автобусы редко ходят…       — Но они ж ходят. Утг’ом в шесть поедем, к обеду вег’немся. Мне помощник нужен.       Вахит обернулся. Пацан зажался. Посмотрел на друзей позади… А те одними глазами канючили.       — Ладно! Поедем! Я Турчика возьму, он поможет.       — Возьми.       Остальным были разданы задачи по уму и по возможностям: кто-то ремонтировал наспех танцпол уличный, кто-то побежал выпрашивать гирлянды в администрацию лагеря, мелкие и девочки рисовали украшения и плакаты к празднику. Зима вожатых попросил за всеми присматривать и даже выцепил медика из администрации, чтобы зеленкой детям мазал пальцы: не все умели забивать гвозди, но большинство стремилось. Боялись, что им тогда не разрешать на праздник прийти, если они не помогут ничего к нему приготовить. Его затея всем показалась глупой, но Вахит никого не слушал. Дети были заняты. Все возраста увлеклись общим делом.       В городе Вахит снял деньги и купил три тортика, пирожных и конфет, а в поселке он и Боря с Турчиком взяли продуктов местных до того много, что руки ломило нести. Арбуз, яблоки, местные фрукты: зеленый еще виноград, твердоватые груши — это слегка украли в садах, а где-то выпросили у местных. Вишню выпросили честно… Пацаны сумели подмазаться к владельцам. Приехали, в столовой Вахит вывалил продукты и оставшиеся деньги выложил поварихам на то, чтобы вкусно приготовили еду к празднику. Половину дал сразу, половину обещал после результата. Боря и Турчик внимательно смотрели, как вожатый переговоры ведет. И в груди ощущали детский трепет…       Хотя Турчик не знал, чего бы ему ощущать этот самый трепет. Ему было волнительно лишь перед вожатым. Вахит Львович омега харизматичный… С первого дня старшим пацанам понравился тем, что быстро понял правила. Он к ним не лез, а они к нему. Он курил спокойно, они тоже при нем курили без нервов. Он мог шикнуть, они хохотали. Ему, как и всем, не было до них дела. Но он добрый. Младших особенно ласкал, а у Моти здесь младший брат — пугливый очень мальчик, омега недоверчивый. И Вахит Львович простой. Нос не задирал… И смешно обзывался. Забавный, с таким вожатым хотелось подружиться.       В Боре к вожатому проснулось теплое уважение. За них хлопочет. Радостно и тепло было это видеть.       — Как думаешь, — спрашивал Турчик у Бори, — нам этот праздник разрешат?       — Костян, не разрешили б, мы б тут не носились, как угорелые. О! Договорился.       Вахит Львович подошел к детям, достал из коробки пару конфет и вручил им за помощь. Те надулись смешно, а он поцокал:       — Еще наедитесь конфет, че дуетесь?!       Может, у детей не было тех конфет, которые бы им дарили в школе на сданные родителями деньги в Новый год. Может, у них не было торта, который бы купили из-за их праздника. Но у них было то, что они воровали. А все равно… Получить в подарок было приятно.       У Кости были торты лично для него. Он ел конфеты каждый день. У него, как он сюда приехал, были сигареты. Друзей он себе нашел здесь быстро благодаря ним. Брат старший специально сунул в сумку, зная прекрасно, что за лагерь будет у Кости. Костя не ждал, когда в магазины «выбросят» новую одежду, не ходил в одном и том же, у него были крутые, по меркам сверстников, кофты и кроссовки… И все же трепет из-за вожатого и подготовки к объявленному празднику охватил и его.       И другой трепет. Мальчишке отчаянно захотелось с вожатым подружиться. Костя не знал, с чего начать. В школе пару лет назад он был отличник и нравился учителям просто так. А как теперь? Он хулиган! Костя думал, думал… Додумался. Ходил да вожатым и помогал ему во всём. А Вахит Львович радовался и хвалил его за инициативность. Прозвал совсем скоро «Хвостиком»: если Вахит просил помочь группе с досками для сцены — Костя бежал помогать, если снова нужно было раздобыть какие-то фрукты, денег учительских не брал, шел пешком до поселка и покупал на свои. Если Вахит Львович придумывал ему дело, делал ответственно. Вахит Львович его по голове гладил, смеялся добро и хвалил тепло… За ухо тянул не больно, наказывая за торопливость.       Без такого помощника тяжело было бы обойтись. Турчика уважали из-за сигарет в его сумке, а потому где был он, там были и ребята помладше. Он, переняв манеру вожатого, обещал сигареты за сделанное дело. Так пацаны наладили сцену довольно быстро. Сам же Вахит был занят с девочками и омегами другими мелочами. Он не умел плести макраме и не умел шить, зато он мог научить девчонок налаживать электрику. Они кропотливее альф и не бегут драться, когда дело доходит до споров о том, где фаза. Потому он с ними сидел и ремонтировал колонки. Девочки наблюдали, как он чистит провода, как соединяет их синей изолентой, повторяли и радостно хвастались, что у них получилось. Две из четырех колонок починили! Следом за проводами Вахит учил их шкурить железки и красить: для предстоящих эстафет они ремонтировали таблички. Девчонки соревновались между собой в том, у кого краше получится надпись…       А еще они все вместе придумывали сами конкурсы и эстафеты. И выбирали музыку… У мальчишек попросили старое пианино в зале передвинуть на веранду. Вахит обещал им в будущем играть. Если, конечно, дети будут хорошо себя вести! Иначе он обидится и не станет инструмент настраивать.       К концу недели детей ждал день конкурсов. Девчонки плакались, что танцы не успели выучить, а парни — что стихи не получалось запомнить. Библиотека в лагере впервые за долгое время была занята оравой детей… Вахит только улыбался и хлопал глазами театрально-глупо:       — До вечег’а успеете.       В обед начались конкурсы. Самые простые, которые Вахит знал из своей учебной деятельности: сперва собрались у сцены, объявили команды и программу, через час вышла игра в футбол, через еще час — эстафеты, а потом стихи, сценка, танцы девчонок, награждение лучших участников и команд… И объявление медляка. Увы, аппаратура была старенькая! И одна из колонок сгорела окончательно, а вторая играла слишком тихо. Дети расстроенно загудели… А Вахит притащил гитару. Он знал много песен для своего любимого инструмента!       Но и это, и простые призы, и маленькие кусочки масляного торта, но для каждого ребенка, и костер, разведенный из старых досок и мусора в середине поляны, и пни вокруг него, и скромные девичьи платья… Все это детям показалось самым лучшим праздником! Улыбки, музыка, тонкие талии, визги — кто кому на ногу наступил! Хруст дешевых карамельных конфет за щеками, шуточки малышни… Поцелуи под березами… Как этого было много!       Еще не раз был танцевальный вечер. Ходили по грибы в ближайший лес, ходили с палатками смотреть на звезды, выкрики детей, узнавших созвездия, до утра раздавались, гитара играла… У костра не единожды собирались, слушать страшилки старших и особенно жуткие истории от Моти… Вахит парню подыгрывал: на гитаре музычку подбирал под историю. Мотя расправил плечи и, как настоящий артист, рассказывал все красочнее и ярче… И смешнее. Мотя был азербайджанец, по русски говорил с акцентом, а на татарском коверкал слова до боли в животе смешно! Но Моте хохот чужой нравился.       К концу смены книжка Вахита стала значительно тоньше. Это был не самый простой месяц… Но Зима ни о чем не жалел. Ему казалось, что коллеги правы: разъедутся дети и забудут, с кем танцевали и зачем учились грибы собирать… Но когда пришло время уезжать, у комнаты Вахита собралась большая и шумная компания. Он вышел с тяжелой сумкой своих и Камиля вещей… А помощники уже его ждали.       — Это че за собг’ание?       — Мы рэшили, — объявился Мотя, — што надо Вас сопроводить на автобус.       Мотя важничал. Вахит осмотрел его, ребят… И не успел сообразить ничего — парни взяли его сумку и потащили неспешно на выход. Живот слегка скрутило… Вахит переживал. Ведь могут гадость сделать, так случается…       Но ничего не случилось. Только так долго прощались, что пришлось ждать вечерний автобус. Камиль устал уже, сидел на коленках брата, спал. А тот сидел на сумке, на дороге большой, рассказывал ребятам про город, про интересные мероприятия, про друзей и жизнь свою… Ведь он уже не вожатый. Уже нечего скрывать: ему чуть за двадцать, учился скверно, но за ум взялся, выучился на медалиста, человеком стал… Страну посмотрел: со студотрядом ездил в походы, в города ближайшие, в детских лагерях работал летом. Комсомолец, от комсомола тоже получал разные интересные практики и билетики: театры, кино, поездки... А тоже сирота и впроголодь рос, и отец пил и бил… Мальчишки переглядывались, девочки ластились к вожатому, жалели его…       — Вот что, напишите мне свои адг’еса…       Вахит засуетился. Заерзал, согнал Камиля с колен, стал искать тетрадку и ручку или карандаш…       — А я вам что-нибудь отпг’авлю. Или в гости пг’иеду! Кг’овать запг’авьте только, че мы, зг’я учились?       Ребята рассмеялись. А тетрадка пошла от мальчишки к мальчишке. А потом аккуратно и девочки написали свои адреса. Девочек мало было, все очень тихие… Вахиту особенно трудно с ними было прощаться. Он, казалось, ничем не смог им помочь… Но последний автобус приехал. И он подарил каждому последние свои объятия. Крепкие, чтобы запомнили!