Глава 15. Последние странички

      24 марта 1988 год:       «Я уезжаю в армию, оттуда если и будет от меня какой текст, так только письмом, и то Марату. Некому больше писать. Отец с этой минуты мне больше не семья. Диляре я о себе напоминать не хочу, она так плакала из-за меня… Никиты у меня нет. А Юра и так будет со мной в одной роте. Да здравствуй, солнечный Афганистан!»       20 июня 1988 год:       «Пишу я это, конечно, не в тетради, прячу листки отдельные, все равно писать хочется. В общем-то, нас подготовили наспех и мы поедем уже завтра на фронт. Оттуда не знаю, как писать письма. До сих пор написал только одно Диляре и Марату, чтобы обо мне не волновались. Кормят плохо, я похудел. Девки тут есть хорошие, повариха Танька… Давалка местная. Ничего такая, но я ее не захотел что-то.       Кормят блокаторами, никого не хочется.»       4 июля 1988 год:       «И все же я не выдержал и обзавелся тетрадкой здесь. Не знаю уж, что писать. Кормят неплохо. Песок у меня бывает во всех местах, даже неприличных. Хочется очень тепла какого-то… Есть здесь омежки, которые могут дать, что солдату хочется, только не стоит нихрена, подавители мы тут жрем на завтрак, обед и ужин. И на такую блядь у нормального человека не встанет никогда, очень пошло себя ведут. Авгашки ходят тоже, по русски два слова знают: секс и еда. Кто-то пользует, а мне жалко. Живые. Я так еду даю.       Андрей, медик наш, тоже их жалеет, лекарства какие-то отдает им, что-то из трав мутит, не знаю. Ходят к нему одни беременные, почему — не знаю. В ответ дают сладости местные, он их ест постоянно, нам пробовать дает. Все в лагере боятся поноса, ну а мы с Юрой крепкие. Пока не было. А сладости вкусные.       Я все вспоминаю, как отец назвал Никиту шалавой за то, что он очень общительный человек. Вот теперь смотрю на местных девок и омег и думаю об этом. Может и есть в Никите что-то вульгарное, но в нем это так привлекательно, что от одной только мысли снова у меня тоска и ломка о нем. Никита просто очень свободный человек. У него другая правда.       Как говорится, все равны, но есть равнее. Более равным ни по чем чужое мнение.       Не могу уже о нем. Опять в груди тесно и хочется его увидеть.»       7 июля 1988 год:       «Я узнал, почему к Андрею одни беременные ходят. Не боятся же нихрена! Тут пулемет работает, а они идут.       Короче, Андрей просто помог как-то на рынке одной. Теперь его знают и за ним ходят. Мужья их ходят. Он один даже боится в город идти, я и Юра с ним ходим. А то он добрый такой, что его украсть, как нехрен делать…»       15 июля 1988 год:       «Юра, оказалось, писал Никите письмо перед отъездом в часть. Долго оно ждало его, потому что Никита приехал только вот недавно домой из Казахстана, и теперь Юра получил от него гневное письмо, помеченное самыми дорогими марками, чтобы дошло быстрее. Мы вместе читали и нас вместе отчитывали в этом письме…»       «Пишу тебе, дорогой Юра, и вместе с ним связанный Вовочка, что вы, два идиота, поломали себе жизнь навсегда. Вам всё шуточки, армия шуточки, а вы хоть представляете, какими оттуда вернетесь? Это так же скверно, как и тюрьма, и психушка. Здоровыми оттуда не возвращаются. И я говорю не о теле, а о голове. Что вы там увидите и что принесете домой?       Одно меня радует: у обоих «А» категория. Что б обратно вернулись такими же! Иначе я вас обоих добью, чтобы не мучились. А то у матери и отца рука не поднимется, но я вам не мама с папой, это вы запомните. Мама расстроилась. Домой приезжал, Ритка твоя меня встретила и плакала. На что ты бросил девочку? Одну в такое время! Вокруг зверье, а ты ее оставил. Идиот! Кретин! Паскуда и просто сука! Юра, я бы тебе твою голову оторвал сам. Зачем же ты уехал? И Вовочка в ту же топку! Марат шляется с уличной бестолочью, а что они с ним сделают, как забудется авторитет Адидаса? Бросил ребенка и ничего взамен не оставил.       И почему нет стыда? Не стыдно меня не поставить в известность? У обоих ни стыда, ни совести. Второй вообще невесту бросил! Хорош, жених!       Не меньше мамы с папой я тебя, Юрочка, воспитывал, а теперь ты так относишься ко мне. Есть же звонки зарубежные на почте! Огорчению моему нет предела.       Что мне теперь делать?       Пиши почаще. В посылке, если дошла, сигареты, чай, конфеты и по мелочи: журналы. Напиши, чего вам еще прислать?       Вовочке привет!       Люблю, Никита.       1 июля 1988 г.»       Посылка дошла до них в тяжеленном ящике, в котором пересылали всякую заграничную посылку на дальние расстояния, а внутри в газетах всё заботливо на двоих уложено в аккуратном порядке: четыре блока сигарет, спички, журналы о природе и погоде, и даже пара пошленьких, от которых у Вовы и Юры покраснели уши, в большей степени потому, что это прислал Никита, а не абы кто, и зная, зачем ребятам в армии такие журнальчики… Помимо того в ящике были теплые вещи и были они очень кстати: несмотря на жаркую погоду летом, изнуряющую до темноты в глазах, ночами здесь ужасно холодно. Еще Никита положил им крема для рук. Сперва Юре и Вове показалось это глупостью, а потом, когда из-за песка руки трескались до крови, в ход шло всё, что способно кожу размягчить хоть немного.       В очередной раз тоска в сердце вошкалась. Вова смотрел на крем для рук или на журнал с голой девицей на обложке, который затискали за следующие пару месяцев сослуживцы, и скучал. Никита умный. Никита подумал, что им действительно будет нужно… И прислал.       «И руки твои помню,       И голос твой в ушах звенит       До сих пор. Я не знаю       От него ли сердце болит?..»       На сигареты они покупали что-нибудь поинтереснее, например мяса кусок на рынке, потому что от голода умереть страшнее, чем от недостатка никотина. Еда была нормальная, но это был сухпаек, который разводился кипятком. Лапша и картошка сначала казались очень уж вкусными, но через месяц это уже было невыносимо вталкивать в себя. Болел желудок. У местных на эти же сигареты они покупали какие-то сладости. Пахлава афганская — дикая сладость, во рту язык сворачивался, но вкусно, а еще более-менее приятными были финики. Они были дешевле… А журналы пацаны обменяли на уважение сослуживцев. У всех близкие приличные, не присылали ничего подобного, а у Кащева вот такой вот братец... Догадливый. Впрочем, Юра быстро понял, что Никита просто хотел над ними поржать, смутить обоих. Никита над младшим издеваться горазд...       Но на сигареты не купишь ни одного спокойного дня. Высокая категория их сперва берегла от резкого вступления в должность десантуры. А потом она же и стала причиной, почему их отправляли в воздух каждый день. Каждый день. Звон в ушах. Воздух. Прыжок. Обжагающие пески. Свист пуль. Каждый день. Звон. Воздух. Прыжок. Пески. Пули. Кровь. Каждый день. Звон. Воздух. Прыжок. Пески. Пули. Кровь. Своя или чужая.       Каждый день.       Ночь иногда тихая. В свете огоньков переносных ламп, тусклом и маленьком, ночами иногда было радостно и особенно тепло. Им выдавали письма. И вся палатка гудела от новостей: у кого-то родился ребенок, а значит, он может отмазаться от армии, ведь дома нужнее; у кого-то родились братья, сестры, у кого-то родители отметили годовщину свадьбы, у кого-то пара заскучала, затосковала совсем...       Ритка писала Юре письма. И тогда Вова очень ему завидовал. Ему никто не напишет письмо и он сам в этом виноват. Но еще Кащеву писал брат... И тогда жить становилось легче. Он писал обоим.       «Привет, мой дорогой брат и Вовочка. Пишет вам уставший, скучающий, больной и несчастный Никита!       Ну как вы там, мои родные? Юра, прошу тебя, пиши почаще. Я не могу спать, не зная, что с тобой. Ты негодяй, дурак и просто нехороший мальчик. И Вова твой тоже, вы точно братья-близнецы. Ревную к тому. В общем, что же тебе рассказать, мой братец? Вот в моем послужном списке уже несколько выездов заграницу, что делает меня хорошим кандидатом для больших встреч и тусовок. Так же заявляю, что я теперь не просто Никита Кащев, а господин Кащев, поскольку мне от профсоюза досталось помещение и я планирую сделать там или кафе, что тяжело, столько бумаг мне собрать не под силу, или салончик с кино, потому что это легче. К тому же, популярно. Благодарю оттепель за то, что я теперь, как папа, кооператор. Ну хоть не спекулянт, хотя это спорно. Бабушка Нелли меня точно так и назовет.       Руслан добился высот в суде. Надоедает мне нудятиной.       Напиши хоть что-нибудь дельное в ответ! Передай Вове привет. Посылку пришлю позже.       Люблю, Никита.       10 сентября 1988 г.»       В посылке снова сигареты, а с ними книжки, крема, одежка и поесть: вяленая рыба, консервы… Деликатес.       «Привет, Юра! Опять я тебе надоедаю письмом.       Я скучаю очень. Приезжал в Казань к родителям, отмечали годовщину их свадьбы. Без вас двоих пусто, делать нечего. Авантюр не предложу, но как же я хочу, чтобы ты, Юра, вернулся домой поскорее, и твой друг Вовочка тоже. Пацаны с улицы про вас обоих спрашивают, говорю, что все хорошо. Знайте оба, что я молюсь за вас, хотя в бога не верю.       Пришлю вам конфет, как ты и просил, фруктов только сушеных, консерв каких найду, всё будет. Лишь бы питались.       Люблю, Никита. Вове привет.       1 октября 1988 год»       «Юрочка!       Дела мои хорошо. Руслан заболел, уже который месяц серый ходит. Чахоточный у меня муженек. А я в порядке и даже здоровее буду, не переживай. Вове привет. В посылке сигареты и еда. Сладкое прислал и вяленой колбасы. Надеюсь, не попортилась.       Люблю, Никита.       15 ноября 1988 г.»       «Юра! Пишу тебе в сложных чувствах, ведь я у тебя самый добрый человек в мире и мне всех жалко. Ну ты знаешь. Помещение я решил сделать, не описать каким хорошим делом, а вот суслик души моей совсем плохой стал. Даже не спрашивай о нем, не хочу расстраиваться.       Отправил вам леденцов. Поешь барбарысок!       Вове привет. Как там этот светлый мальчик? Берегите себя.       Люблю, Никита.       1 декабря 1988 г.»       Светлый мальчик, увидев это в письмо, эту строчечку, заулыбался, как дурачок, и весь день ходил розовый. «Барбарысками» они похрустели знатно, зубы болели. Поделились ими с Андреем Васильевым, пацаном из медиков, который с ними сдружился. Молчаливый пацаненок с умилительно симпатичным лицом участвовал в не самом милом деле — полевой врач. Посмотрев на него, нельзя было сказать, что он со спокойным видом может на живую резать гангрену и в стрессовой ситуации на месте же остановит фонтан крови. Казалось, такого человека должны ночью мучить кошмары. Но спал Андрей, как убитый. Ел, правда, как слон, а всё равно оставался худющим. Быстро загорел, как приехал, и обгорел, и кожа его частенько была красной. Он Вовы светлее, видимо, поэтому ему тяжелее было на солнце. А еще оказалось, что Андрей жил в Казани всю свою жизнь, только встретиться с ним не удалось бы и при желании: он учился в суворовском и дома бывал лишь на выходных, предпочитая с семьей провести всё свое время. Потом учился на фельдшера в училище, в институт не взяли. А после училища получил предложение не в армии служить, а работать. Закрыть два дела сразу: здесь один день ему считали за два и платили достойно. Спокойный, как удав, решительный и, несмотря на всё положение, добрый.       Одно еще мило в нем было... У него младшая сестренка есть. Она ему слала рисуночки веселые. А он очень хотел вернуться ради нее домой. И с большой любовью по ней скучал... Эта его любовь напоминала Вове писать своему младшему брату почаще письма.       "Привет Диля и Маратка, пишет вам из Афганистана парашютных дел мастер Владимир Суворов!       Как вы там? Как живете? Как у Марата с оценками? Пусть ведет себя хорошо. Скоро восьмой класс, разрешаю ему списывать из моих тетрадей домашнюю работу, если только найдет, что там списывать.       Не скучайте по мне и не волнуйтесь обо мне. У меня всё хорошо. Загорел, ем нормально, друзья есть. Юра тоже в порядке.       Тете Насте и дяде Давыду передайте привет при встрече. Обнимаю крепко, люблю очень сильно. До встречи!"       Но это почаще выходило раз в несколько месяцев. Точно так же и ему письма из дома шли долго.       "Дорогой Вова, здравствуй. Это пишет тебе Диляра. Очень по тебе скучаем и очень тебя любим. Ждем тебя дома поскорее...       Всё у нас хорошо и Марат хорошо учится. Скучает по тебе. ОЧЕНЬ!!! ВОВКА ВЕРНИСЬ СКОРЕЕ! Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ И У МЕНЯ ТУТ ПРИСТАВКА ПОЯВИЛАСЬ ПРИЕДЕШЬ БУДЕМ ИГРАТЬ!       Вот и он тебе пишет, мой дорогой.       Не знаю, хотел бы ты знать, но твой папа очень о тебе переживает. В последнее время у него начались проблемы с сердцем. Не скажет, конечно, что о тебе думает, но я чувствую, что он думает. Тоже переживает и волнуется, как и мы.       Что касательно Наденьки... Прости, если не хочешь о ней читать, но я тороплюсь тебе передать, что с ней уже всё кончено. Наденька переживала сперва, о тебе спрашивала всё, просила дать знать, куда писать, но я ей, конечно, не сообщила. Родители ее на нас не в обиде остались, а девочка замуж пошла совсем скоро за другого парня. Обошлось, мой дорогой.       Очень рада я тебе написать, что Кащевы тоже о тебе переживают. Особенно Анастасия. Мы с ней стали подругами в какой-то степени...       Что-то много я написала тебе. Прости, если что не так. Люблю тебя, пиши почаще. Диля. И МАРАТ!!!"       Отец писал другие письма, Вова читал пару строк и выбрасывал. Иначе желание подставиться под пулю и быть забытым в песках становилось ненормально огромным. Но Вова был не единственным, кто не любил читать письма родителей, особенно отцов, и это его бодрило. Не он один такой "паскудный щенок", который хочет делать так, как сам считает нужным.       Они сидели втроем на лавке, смотрели на покой песков и жмурились от палящего солнца. Курили. Дым сигареты прибивало к земле. Будет дождь. Дым этот душил слегка, неприятно лип к одежде. Каждый улыбался чему-то своему. Юра, кряхтя, журил друга:       — Лыбится! Андрей, ты глянь! Он с ночи лыбится, как больной!       — Написали? — Уточнил весело Андрей, впрочем, догадываясь, что так.       Каждый так улыбается, когда ему омега пишет. Даже просто маленькую весточку…       — Ага, кто бы ему писал, — махнул рукой Юра. — Мне брат написал, спросил, как дела у этого белобрысого, так он с ночи лыбится теперь.       — Ну хорош, — вздохнул Вова. А улыбаться не переставал.       — Чё хорош! Нравится он тебе все еще…       — Нравится, ну и что? — Возмутился Вова, не терпя, что его секрет треплют, но не смел отрицать, что это всё еще так.       — Он от свадьбы, — продолжал трепаться Юра, вовлекая Андрея в разговор, — сюда сбежал, вон как он моего брата любит…       Суворов треснул Кащева по затылку увесистой ладошкой, тот заныл и выпрямился, затянулся гордо и стрельнул на друга насмешливым взглядом. За время в армии Вова сильно изменился. Мало того, что стал характером еще тяжелее, чем был, так еще и усы себе отрастил. Тут-то Юра и придумал:       — Напишу, что ты отрастил усики. Он тогда сразу… Разведется.       — Так он замужем? — Удивился Андрей.       Вова нехотя кивнул. Тот вскинул беленькие брови и задумчиво кивнул:       — Мне тоже одна нравится… Я ей пишу, а она в ответ никак. Наверное, тоже замуж вышла. Она меня постарше.       — О-о, — расхохотался Кащев, — да у нас тут клуб любителей замужних омег постарше… Чё я с вами тут сижу?       — Да сиди уже, — вздохнул раздраженно Вова, впрочем, не злясь на друга. — Надоел. Как бы твоя замуж не вышла, пока ты тут.       — Не посмеет, я ей сказал: дождется меня — сразу женюсь. Мое колечко ей напоминание обо мне.       — Молодец, — улыбался насмешливо Вова, — прям замок безбрачия повесил ей. Бабка твоя тебе лещей не надавала за кольцо?       — Не успела. А ты не завидуй. Хер мой брат разведется ради тебя с Русиком. Хоть он сто раз недоволен им будет.       Были письма, которые Юра не читал с Вовой и не давал ему в руки ни разу. Это было слишком лично. Никита никогда не говорил родителям о проблемах своего брака. Но, уехав в Москву, он звонил домой и просил Юру, потому что никому не мог сказать того, что говорил ему. И писал письма большие только ему.       «Юра, пишу тебе печальный, потому что невыносимо мне уже в этой Москве. Ты меня знаешь, я у тебя человек к родным местам привязанный. Мне бы в наш маленький городок в области, уж очень там было спокойно и хорошо мне. Иной раз хочется стать маленьким и проблем никаких не знать, особенно любовных, потому что в детстве из любви только любовь к пирожкам с капустой.       Ты же знаешь, что это родители придумали нас поженить, а мне оно совсем было не нужно. Теперь глотаю слезы. Зачем же я согласился? Я его не люблю и каждый день уже давно жалею о своем согласии. Вот бы вернуть все назад и сбежать от него подальше.       Он у меня человек хороший и приятный, слабый только характером и спасает лишь то, что он меня любит сильно, только мне от этого убиться хочется. Как же сильно он меня любит, так же сильно я не могу с ним находиться рядом. Ощущаю себя предателем и ужасным человеком.       Недавно узнал, что у нас будет ребенок. Какой же это страх, Юра, семья с тем, кого не любишь.       Я нашел врача. Не пиши ничего и не говори мне ничего. Так уж вышло, Юра. Я не хочу рожать, у меня еще институт не окончен и работы полно. На ноги встану, а там посмотрю, как будет…       Целую, Никита.       8 августа 1988 г.»       «Юрочка, как же жалко, что тебя рядом нет. Зачем ты бросил институт? Сейчас бы перевелся ко мне в Москву и гостил бы у нас, сколько влезет. Ты же знаешь, я тебе рад всегда буду…       Дядькой тебе не стать, прости меня. Не сожалей об этом и не думай. Тебе бы тоже встать на ноги.        Смерть, как скучаю по тебе. Родители тоже скучают. Мамулька вышлет вам чего-нибудь пожевать, а я сигарет. Отец на тебя все еще злится, но ты его прости, пожалуйста, ты же знаешь, это он от любви такой. Возвращайся домой живым, уговор?       Люблю, Никита.       20 августа 1988 год.»       «Юрочка, приветик, мой родной мальчик. Пишу тебе опять тяжелые слова. Со стыдом признаю, что эти слова несут для меня огромное облегчение.       Мы с Русланом разругались в пух из-за его болячки, которую он лечить не хочет. С каждой неделей ему всё хуже. Я предложил развод, я не выдерживаю его истерик. Иногда мне кажется, что это он замуж вышел, а не я.       Что за болячка? А вот гадай, Юра, как и я гадаю, потому что Руслану до этого нет дела, а я волнуюсь и боюсь за него.       Руслан на развод согласен. Имущество делить не знаю как даже. Мне ничего не надо уже давно, для меня всё обрыдло. Тошненько жить.       12 декабря 1988 год.»       «Привет, Юрочка!       Этот чахоточный мужчина пошел ко врачу и узнал, что у него серьезные проблемы с сердцем. Наверное, у всех добрых людей оно очень больное. Извинялся передо мной за то, что разругались и ни в коем случае обещал со мной не разводится. Какое счастье! Да уж.       Ладно, Юрочка, буду лечить этого дурака. В этом месяце мы едем в санаторий, надо же его как-то выхаживать. Не люблю его, а привык уже, мой суслик… Самый лучший мой суслик.       Люблю, родной. Жду дома. Когда ты приедешь?       20 декабря 1988г.»       Из этих только писем, очень редких, Юра понимал, что Никита несчастлив, но что сильно благодарен своему мужу и не бросит его, даже если не любит. После того дня шли еще письма, для обоих и для одного только Юры. В одном из последних Никита писал:       «Юра, привет, родной мой человечек.       Так уж вышло, что пишу я тебе это письмо с тяжелым грузом в сердце. Месяц назад Руслана положили в больницу и я каждый день навещал его. Тяжело видеть, как мой суслик гаснет на глазах. Назначили операцию и я молился, чтобы она прошла успешно и чтобы мой чахоточный до нее дожил…       Руслан вчера ночью умер, остановка сердца. Операция должна была быть сегодня. Теперь у меня другие заботы, не о том, чтобы прийти к нему, принести ему что-нибудь важное. Почему я не был с ним в ту ночь? Он просил меня остаться, и я почти что остался, я был с ним до самой полночи, пока медсестра не выгнала меня из палаты. Мне пришлось уйти и теперь я жалею об этом. Мой Руслан уснул и больше не проснулся. Он был таким живым и полным здоровья, когда я уходил от него, что теперь я не могу поверить, что его больше нет…       Мой слабый чахотик, суслик души моей, мой интеллигент до мозга костей и педант, уснул навсегда. И я должен чувствовать облегчение, что я больше не связан с ним. Но как мне снять кольцо с пальца? Я не могу. Я чувствую, что остался на всей планете совсем один. Нет больше моего Руслана, нет больше его дыхания в квартире, никто больше не озаботится, что я люблю утром попить холодный кофе и поесть барбарысок. А с кем мне теперь смеяться над тем, что только мы знали?       Как бы гордо и красиво звучало «мой бывший муж», заговори я об этом с кем-то другим, если бы мы развелись, как я этого хотел. Я так сильно мечтал об этом, что судьба меня наказала его вечным сном. И ведь только теперь я понимаю, что я его любил, пусть не так, как он заслуживал и как мог бы я любить кого-то другого. Как я посмею сказать, что он мой бывший муж, когда он ушел так? Умерший не может быть бывшим. Только первым.       Юрка, свою девчонку люби сильно, но будь человеком, не уходи навечно, если пути ваши разойдутся и любовь вам станет в тягость.       Люблю, родной мой Юра. На днях пришлю вам посылку. Вовочке привет передай.       17 февраля 1989 г.»       Привет Юра передал, а сам глотал слезы сожаления об ушедшем Руслане. Слабый был человек, но влюбленный, как собака. И тут же написал письмо своей Рите... Ритка же ему писала каждый месяц, а он что-то остыл к ней, а она любит его... Нельзя с ней так.       Чувства унялись позже, когда Никита написал еще несколько писем, но уже счастливых. О родителях и о бабае с ани, о девочке Юркиной, которая сидела у них за столом, о том, что у Никиты появились новые друзья и случились успехи в его делах. У него много забот и много интересных дел, о которых прямо не может он написать, но которые Юре очень хотелось знать и видеть. А еще о новой подруге писал, с которой сердце его болеть перестало и он теперь волновался только о том, чтобы его Юра и Вова вернулись домой. То был уже 1989 год…

***

      Каждый день воздух, прыжок, обжигающие пески и кровь, своя или чужая. Всё это привычно, уже не вызывает дрожи в руках, темноты в глазах и страха. Уже не снились кошмары ночью. Кровь и кровь. А если это кровь того, кто с тобой плечом к плечу все два года шел? А если это кровь того, кто смеялся над тобой дружески, журил и шел нога в ногу, кто знал тебя, как облупленного и кого ты знал точно так же, с головы до пят? А если это кровь того, кого нести пришлось на своих руках, соблюдая все знания безопасности по переносу раненого с поля боя?..       А если это кровь того, кто пишет слабой рукой последнее свое письмо на бумаге, которую держишь ты, крепко держишь, чтобы он мог написать?..       «Никита, прости меня. Я не вернусь домой живым. Простите меня мама и папа, я не хотел умирать. Вы знаете, что я у вас трус и дурак, но вспоминайте меня, пожалуйста, только хорошим. Вова передаст вам это письмо и наши фотографии, а больше у меня ничего нет.       Риточка! Прости меня, я, дурак, не вернулся к тебе. Прости меня, родная. Люблю тебя больше жизни. Я всегда рядом. Не забывай меня, пожалуйста, моя маленькая…       Я всегда буду с вами… Простите меня… Люблю вас всех, Юра Кащев.»       Письмо это было написано карандашом в палатке. Медики пытались что-то с раненным сделать. Суетились где-то на фоне. Вокруг стоны. Тягости. Боль. А Вова… Сидел рядом и держал листок, старательно не смотря на друга. Страшно посмотреть на него. Но он посмотрел, ведь Юра еще здесь. Он жив.       — Протянешь еще, Юр…       — Я знаю, — задыхаясь почти, отвечал, хрипя мокро, Юра. — Что нет. Я боялся так армии… Вовка, я боялся..! Вова, — позвал он его, закончив с письмом. Сил писать больше не было. — В моей сумке фотографии, подарки… Передай это всё Никите. Пожалуйста… Вова… Позаботься о Ритке. И Никите... Обещай мне.       — Обещаю.       — Обещай, — требовал Юра, чувствуя, что его друг не вполне серьезен, и голоса из последних сил набрал, смотря на Суворова хмуро, требовательно. — Ты любишь его?       — Люблю, — тут же ответил Вова, не задумываясь. И тверже ответил: — Я обещаю. Я его для себя воровал… Помнишь?       Кащев сжал губы недовольно… Он помнил. И понял.       — Ну ты козел, Вова, такое скрывать, и дебил! — Последние силы парень тратил на веселую злобу. — Другому подарил… Ой… Дебил..!       Вова улыбнулся. А слезы горячие слепили глаза.       — Я обещаю, Юр, я рядом с ним буду, я…       — Вот и всё, — прохрипел Юра. — Он один остался. Русик уже давно навсегда уснул. Вот и мне… Не дотянуть… Ритку защищай… Она у меня одна любимая…       Слезы наворачивались на бледные рыжие ресницы. Девочка его больше не поцелует его, не захохочет ему, белое платье не наденет для него… Лишь бы нашла другого. Поживучее! Ай! Больно в груди стало…       — Да Юра, ну не из такой жопы выбирались, слышишь? До дембеля-то... Всего неделя. Держись!       — Да, — смеялся Кащев. — Мы из нее не выбрались, из жопы этой. Не могу больше… Сил нет…       — Юр, мы ж на речку хотели пойти купаться после дембеля, а? — Суворов взял его за руку и Юрка крепко ее сжал. Оба хотели выгадать еще пару минут у жизни. Еще хоть одну! — Как я без тебя? Ты мой лучший друг, я ж без тебя, как без рук и ног, а... Юр, слышишь меня? Не бросай. Ритку не бросай, слышишь? С ней поедем… О речке думай, арбузах... А помнишь, как мы с Никитой на даче тусовались? Шорты его смешные... С ракушками...       — Помню, — отвечал Кащев, улыбаясь. — А он тебя отшил с поцелуем тогда, какой ты кислый сидел, фуфел...       — А потом, — признавался Вова, — он меня поцеловал в малине...       — А клоп из малины... Тебя не поцеловал? Ха-ха!.. Ха...       Кащев закрыл глаза, улыбаясь от смеха. Больно так стало… Ох, больно в груди! Он открыл глаза широко, перед ними расплылось что-то зеленого цвета, а в ушах потерялись все звуки, все они стали протяжным писком... А потом стало пусто. Рука его в руке Суворова расслабилась. Но Вова не хотел ее отпускать. Держал. На груди Юры расплылось красное пятно крови. Сквозь бинты, тампон, тряпки… Багровое, темное… Вова всё еще не отмылся от этой крови. Лицо стягивало пленкой, на руках засохли комки…       Юра умер, смотря вверх, на брезент палатки… Вова долго не мог отпустить еще теплой его руки. Зубы сжались до скрипа. В горле ком застрял. Душил. Глаза не могли смотреть на приоткрытые губы, которые больше не обжигало дыхание чужого нутра. Коснувшись ладонью глаз друга, Вова закрыл их. Юра навечно уснул.       Ругань и суета медиков была уже бессмысленна. Они жужжали, как мухи, они грубо разняли их руки, они пытались привести Юру в чувства, они с силой вытолкнули едва ли сопротивляющегося Суворова из палатки. Песчаный ветер бил по лицу. Вдалеке гудел лагерь. Маленькой точкой, которая становилась все больше, бежал к нему медик с поля. Андрей, держа у лица платок, чтобы не задохнуться от ветра, примчал к нему, коснулся плеча и потянул в лагерь. Поднимается буря. Андрей… Весь в крови, в грязи и пыли, а руки чистые, тонкие. Только что, наверное, спас кому-то жизнь.       Не выжил. Ни дня не протянул… Ранили — и всё. Вова шел за Андреем, а тот молчал. И Вова был благодарен за его молчание. Ноги не гнулись, как деревяшки шли, не гнулись и руки, а глаза, закрываясь, не желали открываться вновь.        У лагеря, в тени от палатки, они остановились. Андрей посмотрел на друга, показавшегося ему худым и безжизненным, увидел в его глазах знакомую тяжесть… Горе. И прижал его к себе, вжимая в грудь. Вова вздохнул судорожно, вцепился в жесткую ткань чужой формы, в крепкие плечи, как будто пески под ним зыбучие, как будто он сейчас прямо утонет, и зажмурился, что есть силы, сдерживая слезы.       — Как я Никите скажу? Что я ему скажу?.. А Рите что… скажу? А?       Не спас. Не прикрыл. Не дотащил вовремя. Не сделал правильно…       Одно только правильно. О Никите теперь позаботиться лучше, чем это он сделал с Юрой. Изо всех сил.       — Не спас, не спас, — кричал он, разрывая связки. — Не спас! Что я Никите скажу, как в глаза Рите посмотрю! Это я должен был на его месте, я должен был умереть, мне... Нечего терять. Ан... дрей... Нечего же...       — Тихо, тихо, — Андрей слегка качался, совсем незаметно, крепко держа ослабшее тело Суворова в руках. — Скажем вместе. Как ж нечего, — спокойно продолжал он, поглаживая парня по спине, — Марат ждет, Никита твой ждет, мама с папой... Нужен еще... Их потерять хочешь разве?..       В горле застрял жесткий, мешающий дышать, ком. Через силу, с болью, спирающей дыхание, Суворов сглотнул его. Минута его слабости закончилась послевкусием стыда о ней… Он встал на ноги тверже, песок под ногами показался устойчивым, ноги твердыми и полными сил. Отряхнулся, но не от песка, а от чувств своих, вытер глаза от мокрого чего-то и махнул на палатку. Надо отлежаться, пожрать, а потом снова идти…       — У тебя какой участок сегодня?       — Не твой. На левый поставили. Домой скоро, выводят нас. Я с тобой поеду.       Вова посмотрел на друга без всякой радости, а тот не улыбался, сообщая хорошую новость. Половину войск уже вывели… Это же сколько при таком раскладе будет ехать цинк? Вова обернулся на палатку медиков. Андрей коснулся его плеча и Вова кивнул ему смирно. Одно радовало, что дойдет до дома не один. Не один...       У Андрея было еще много работы. А ночью он долго не спал, считал зарплату. Вова наблюдал за ним, под лицом ладони сложил, как маленький, и смотрел на то, как друг кусает карандаш и пишет… Соседняя кровать пустовала. Юра больше не придет сюда спать. Не будет больше курить. Его бушлат лежал на кровати, никому не нужный… Опомнившись, Суворов встал с кровати и принялся рыскать вещи своего друга. Теперь это все принадлежит Никите и это нужно ему привезти. Фотографии, письма, подарки… Никита даст им новую жизнь, последнюю жизнь… В руках вещички чужие… За спиной тихо шуршит карандаш о бумагу. Вова зажмурился вновь. И беззвучно зарыдал. Скорчило, скукожило, безобразно… Как же теперь дальше..? Не смог уберечь человека, который бок о бок с ним всю жизнь, как брат… Как же теперь это всё..?       Это всё. Ночь холодная. Тишина в палатке. Тишина…