Глава 16. Дети

      Уже дома, отработав недельку в кафе, Зима получил новость из института, что его определяют работать в школу в область. Он не вышел отличником, диплом у него средний, а комсол смог повлиять только на то, чтобы парня определили куда-то поближе к Казани. Вахит был готов к этому, но не настолько сильно, чтобы новость принять моментально. В Казани устоялась вся жизнь... Здесь друзья, здесь должен учиться его младший брат, здесь бабушка, она с каждым днем всё больше нуждается в помощи: с ногами так плохо становилось у бабушки Розы, что она реже выходила из дома и не шла далеко; здесь отличная работа, нормальные деньги, а там будет малая зарплата и дом, который нужно обустроить для себя и младшего брата... Тут бы полы в зале перебрать!.. И придется платить за эту квартиру тоже, иначе заберут за долги... Тьфу! Вахит ночь не мог спать. Утром он натирал столы на работе и думал о том, как теперь быть дальше. И о том, что зря потратил так много денег с книжки на детей в лагере, поскольку теперь стоял вопрос о том, как бы не склеить ласты самому. Если забирать с собой Камиля, нужно время на переоформление документов и заначка до первой зарплаты.       Надо было предупредить директора ресторана и Давыда Ренатовича о том, что он уезжает. Надолго и далеко. Это настолько Вахита печалило, что он долго не решался подойти ни к тому, ни к другому. Неделю тянул, прежде чем сказал директору. И еще неделю думал, как сказать дяде Давыду об этом. Но дядя Давыд на то и Давыд Ренатович: он человек своего рода забывчивый и занятой. Вместо Вахита об уходе Зималетдинова ему сказал директор, Давыд забыл, а вспомнил в тот день, когда ранним вечером увидел пацана в ресторане.       Мужчина поправил пиджак костюма и смело подошел к парню. Вахит стоял у бара и заказывал гостям шампанское. Давыд смело обнял Вахита за плечи и, уводя с собой, кивнул другому официанту, чтобы занялся делом вместо Зималетдинова.       — Не понял, — Давыд шутил, недовольно поджимал губы… И смотрел на Вахита, как на предателя: — ты меня бросаешь?       Зима трусил и сомневался: он не хотел уходить с работы и тем более уезжать из Казани... И так!       — Ну почему, так сложились обстоятельства…       — Нет, он меня бросает!       Давыд плеснул свободной рукой.       — Ну я…       — Тебе отработать надо?       Шутка кончилась так же быстро, как и началась. Давыд отпустил парня и отошел на шаг. Стал серьезным и спокойным в момент. Вахит же не мог так быстро отпустить страх, стыд и неловкость перед мужчиной, потому шагал туго вслед за ним. Но шагал.       — Да, от института…       — Никуда ты не поедешь, — вздохнув, отмахивался от него мужчина. — Делать тебе нечего. Я договорюсь, будешь в Казани отрабатывать. Где хочешь?       — Камиль идет в нашу школу, где я еще учился, но я б… Во фг’анзускую его хотел, а не взяли…       — Возьмут, — улыбнулся Давыд. — Только у меня к тебе просьба ответная.       Мужчина остановился, а Вахит вместе с ним. Альфа принялся по-родительски поправлять бабочку на воротничке мальчишки.       — Какая?       — Я знаю, что ты с чеками у нас мухлюешь. Нет, пожалуйста, — успокоил он парня, едва дернувшегося в сторону из-за испуга. — Мне все равно. Хотите, по кирпичику разберите мое кафе. Каждому своя шкура дорога, так?       — Мг… Так.       Холодный пот прошелся по телу. Вахит испытал стыд. Глубокий стыд. И вовсе не перед начальником, а перед отцом своего друга. Который помогал. Жена которого регулярно покупает ему с Камилем дефицитные продукты. Сын которого постоянно шлет заграничные вещички… Некрасиво обманывать, но…       — Мне, собственно, в тебе эта наглость даже нравится. Вахит! Я тебе даю на подумать предложение: мне в казино нужен старший официант, а ты уже матерый мальчик, всё умеешь и можешь. Зарплата та же, мороки много, зато чаевых больше. Ну и будет что интересное услышать, скажем, в пятницу… Ты мне расскажи. Мои друзья будут там сидеть, беседовать…       Казино… Опасное это дело. Давыд ушел, а Вахит остался со своими мыслями наедине. И снова всю ночь не спал. Позвонил Никите часа в два, но вместо него взял трубку его муж… А Никита, оказалось, уехал в санаторий из-за боли в ноге. Трубка легла на аппарат. Вахит знал, что Никита ему не пожелал бы никогда работать в казино. Раньше там было поприличнее, но чем больше становился Кащей, тем меньший присмотр оставался кафе, все больше и больше низ заведения превращался в кабак, а верх держался, правда, у официантов стали пальцы веером и посетители окрестили место, как дорогое и пафосное. И уже другие люди, а не простые работяги, хотели отметить в нем свой праздник. Никита бы не пожелал другу работать среди пьяни, черных денег и людей омерзительных.       Но нужны деньги. Школа, область… Подъемные дадут, может? Вахит уткнулся горячим лбом в подушку. Дадут, только надо документы собирать. Дом дадут? Дадут, а какой? Будет ли там тепло? Будет ли Камилю там хорошо жить? Найдет ли он там друзей? Камиль очень любит общаться. Здесь он уже обзавелся подружкой: Юля, малявочка со двора, его лучшая и любимая девочка. А отпустит ли опека его с братом туда? Нет-нет, а приезжают к ним в гости посмотреть до сих пор. Кира часто заходит, Вахит уже с ней сдружился. Сядет, чай попьет, конфетки в коробке красивой возьмет, поболтает о жизни с ним, жалостливо посмотрит на обоих и пойдет дальше. В документах пишет, что все отлично. А будет ли так же мило там, в какой-нибудь деревне? А если не отпустят, то в интернат мелкого заберут… Вахит пыхтел, мычал отчаянно, тяжело перевернулся на спину и посмотрел в потолок. Трещины пошли по штукатурке. Здесь пацаны помогают, а там будет ли кто такой же отзывчивый? Вахит сам всё умеет, как альфа уже розетки чинит и мелкую бытовую технику — пацаны же и научили, гвозди вбивать от с юных лет умел, заслуга дедушки… А будут ли там друзья?..       Все это дурацкие вопросы. Другое дело, что денег нет. На Камиля приходит выплата 120 рублей. Вахит со своей в этом году прощается, он уже окончил институт и будет работать, она была всего 55 рублей, но ее можно с лихвой было бы заработать в кафе, мухлюя с чеками. У бабушки пенсия 90 рублей — и ту задерживают, лекарства дорогие, коммуналка не шуточная… Как он ее оставит тут? На его зарплату они все полагаются, она всегда будет, потому что каждую неделю выдают в кафе. Он пойдет работать в школу и будет получать рублей 90, у него ведь дурацкая специальность: соцпедагогика и досуг… Кому нужен этот досуг? Если придет руководству в голову, он вообще будет получать 45 рублей, устроят на полставки и отработка продлится не три года, а пять лет…       Тяжелый вздох раздался в комнате. Нет. Нужно остаться в Казани и работать в казино. Подумаешь, пьянь, подумаешь, девок шибли за деньги пару раз, подумаешь, дерутся постоянно от злости там… Зато будут деньги на пожить. И поесть дадут. С кафе тетя Нина всегда даст еды. Она о нем не забудет. А еда… Это трата основная. Если бы не было еды из кафе, Вахит бы уже не знал, как быть.       И тетя Настя, дядя Давыд… Вахит благодаря ним живет почти что махрово. Для своих лет… Он ничего себе молодой человек!       Повернувшись на бок, парень посмотрел на стенку. На полке стояла едва освещенная сумраком шкатулка. С трещинкой.       — Мама… Ну подскажи, как быть-то!? Я уже не могу… Я устал, мама, я б отдохнул, что ли, я… Спать уже хочу…       Слезы горячие обожгли глаза. Вахит сморгнул их. Уткнулся в подушку. Вздохнул судорожно, плача… И уснул.       А во сне дом. Речка. Школа, дети…

***

      К новому, 1989 году, Вахит уже как полгода работал на половину ставки соцпедагогом. Французская школа оторвала молодого специалиста с руками и ногами. Им нужны активные и молодые люди! Только зарплата 50 рублей. Зималетдинов посмотрел на перспективы, вздохнул тяжело… И купил на деньги со смены в кафе новые брюки. Дешевый полиэстер, но на первое время должно было хватить…       Первого сентября Вахит прилично оделся, подготовился, приступил к работе… И не понял, зачем он в этой школе нужен. Поставить праздник дело легкое, а сомнительных детских элементов в школе было мало. Он сидел за методичками и понимал, что зря тратит на них время. Их писали умные люди, не удавшиеся в реальной педагогике, не имеющие дела с настоящими проблемными детьми и их головой. Если дети воспитанные и ими дома занимаются — они смотрят нравоучительные фильмы со слезами на глазах или мужественным стыдом за сверстников, которые способны на криминал. Сами никогда в такое дело не полезут. А дети, уже привыкшие к этому, смотрят гордо на "соратника" из той же картины.       Но к ноябрю он понял…        Сомнительные элементы просто не ходили в школу. В ноябре Вахиту выдали список детей, к которым он должен прийти в гости и поговорить. Список был весьма обширным: в каждом классе по два-три ребенка отличались от сверстников образом жизни. Обменяв рабочие часы на походы в гости к ученикам, Вахит сперва с задором взялся за дело. Но быстро понял, что толку в этом мало, а смысла нет подавно. Отчет он должен был отнести в местный отдел детской милиции, отнес, а там Кира. Кира научила его писать «отписки». До декабря Вахит писал их.       А в декабре вдруг дети стали возвращаться в школу. Не мудрено: на улице случилась легкая перестройка. Новая группировка, образовавшаяся относительно недавно, пожелала занять больше места и больше точек. В ходе разборок, все группировки перекроили землю, поотшивали самых лишних, группировки переукомплектовались. Самые неважные мальчишки вернулись на учебу. Замять дела о прошлом… Попробовать с чистого лица! Или трусливо отсидеться, пока кровища брызжет на асфальт. Среди таких слабых персонажей Вахит выловил себе еще более слабых и неважных, чтобы работать с ними. Податливый характер видно сразу. С помощью них он создавал видимость работы… И работал. С детьми веселее сидеть в кабинете, чем одному. Дети же активно тянулись "учиться" — играли в учителей, проверяя чужие работы, играли в вахтеров, следя за порядком в коридорах, игрались со скотчем и резинками: кабинет у Вахита — библиотека, сам он все эти книги рассматривать на наличие мата и рисунков и чинить корешки им не будет.       Ничего страшного не было в этих детях. Некоторые из них очень даже ему были знакомы. К примеру, Туркин. Как только частично в школу вернулись мотальщики, появился внезапно Туркин. К нему в гости Вахит ездил, еще в ноябре ездил… Но адрес, видимо, был старым. Он через весь город проехал, чтобы узнать, что Туркины больше не живут в той квартире. По крайней мере те, которых он искал.       Пацан заметил знакомого учителя в первый же день своего возвращения в школу и прилип к нему. Пробежал через весь коридор с веселыми криками, чтобы крепко обнять.       — Ты че тут делаешь?       Вахит журил голосом, чесал светлую макушку мальчишки и пытался из его рук выпутаться: Костя его сжал, как игрушку. А пацан радостно заулыбался, так сильно его охватило веселье, что уши от улыбки шевельнулись вверх. Он обнял крепче учителя и пробубнел:       — Учусь.       — И давно?       — Давно. Три года уже. А че?       — А ниче. Адг’ес у завуча поменяй на новый, я к тебе в гости не попал в ноябг’е.       — А зачем Вам ко мне в гости?       Мальчишка острым подбородком уткнулся учителю в грудь и смотрел снизу вверх. А в глазах подозрение, испуг…       — Для пг’офилактики, — честно ответил Вахит.       — Не надо ко мне в гости, мой брат не любит чужих.       — А бг’ат пг’и чем тут? Я к г’одителям.       — А у меня брат за родителя, — улыбнулся беспечно Костя. — Маму и папу прав лишили давно.       — Понятно, — вздохнул Вахит. Вот, кто это были. Почесал кулаком светлую макушку мальчишки и добавил: — Чтоб я не ходил к тебе, тебе надо ходить ко мне. Фег’штейн?       — Дастиш фантастиш!       — Гуд, — смеялся с мелким Вахит. — Отлепляйся давай, у меня обед.       — А чё Вы едите? — Мальчишка отстал, но шел за учителем хвостиком. — А мне дадите? А хотите, я Вам куплю что-нибудь? А Вы какие булочки любите? Вахит Львович, а я по Вам скучал с лета!       — Костя! — Смешно закатывал глаза Вахит Львович, — иди на уг’оки.       — А можно я у Вас посижу? Математика скучная!       — А ты себе дг’узей найди.       Мальчишка хапнул воздуха для возражений, но дверь в кабинет соцпедагога закрылась перед его носом.       Найти друзей… Какое трудное задание! У Кости никогда не получалось найти друзей. Вот брат его человек общительный, у него много друзей. Костя находил себе компании, пользовался отмашками брата о том, как это делается, но его не принимали… Брат давал денег, чтобы Костя ими находил себе круг общения. Пока у парня деньги были, с ним дружили. Когда заканчивались, у всех находились свои дела. Костя от этого расстраивался. В лагере друзья были по обстоятельствам: вокруг ни души, Костя с деньгами, сигаретами, в модной кофте, какую себе простой мальчишка позволить не может — с ним общались из-за этого… А еще Костя добрый и за любую передрягу. В передряги он вписывался ради компании, дружбы… Но после случая на речке снова друзей растерял. Испугался, что в очередной раз от выходки, в которой он участвует, умрет человек. И будет это его вина… Струсил! Брат так и сказал, смеясь над ним, что Костя трус. Ничего бы Вахит Львович им не сделал и никто бы не умер. А всё же Костя подумал, что правильно сделал, решив отдалиться от той компании. Мотя крутой, но Мотя... Тоже ведь не лез во всякие серьезные дела. Он их задавал. Костя так не умел...       В школе Костя давно прослыл конфликтным парнем. Он не срывал уроки, он не прогуливал учебу до прошлого года, старательно делал домашку и учил стихи. Невзрачный был сперва. А потом у него прорезалось свое мнение и оно не понравилось другим. Его мнение было простым: девчонкам под юбки глядеть через зеркало на носке туфли позорно, мешать другим учиться низко, обижать младших подло, а перечить учителям некрасиво. Мнение это нежно нравилось девочкам и омегам. А он, такой весь обласканный вниманием противоположных полов, не понравился альфам. Конфликт. Драки. Мотальщики сторожили на улице, били. Темные устраивали. Травили, преследовали… И даже старший брат Туркина их не пугал. А когда припугнул — они объявили бойкот. Простили только тогда, когда Костя вписался в местную группировку. Стал Турчиком, светил фонарями… И девочек защищал уже по законам улицы. Брат им гордился.       А девочки от него отвернулись. С мотальщиком гулять грязно! Фу-фу-фу! И учителя не похвалили… В школе стало тяжело и неуютно совсем. Все всё время тыкали носом в его выбор. Вот он и перестал ходить… Брат не знал, конечно. А когда узнал… Ничего не сказал. Он не мама с папой, он сам на улице родился, жил и выжил. Человеком стал! И младшему желал того же. Но на улице случился передел… И Костя решил временно в школе отсидеться. Трус? Трус, кончено! Но он не один такой. Вон, вся школа блестит лысыми головами… Не один Костя струсил.       Но один приятель у Кости всё же в школе был. Математика, кабинет зеленый, шторки белые, доска в разводах мела… За третьей партой с соседкой о чем-то шумно болтал знакомый омега. Костя зашел в кабинет, застыл глупо у доски…       — Костя! Иди сюда, лошара лысая!       И улыбнулся еще глупее, чем стоял. Пошел, а шаги веселые были, пружинили ноги. Дошел до третьей парты, середина класса, девчонки цокают на него… А знакомые карие глаза хлопают весело:       — Ты чё приперся?       Марат.       Марат встал из-за парты, на носочки приподнялся, ладонь протянул к голове чужой… И отвесил легкий подзатыльник. Костя вздохнул безобидно…       — Да так, надоело с пацанами… Чушпаном хочу быть.       И смело занял пустую часть парты параллельно парте Марата и его подруги.       — Дебил. Отшили?       Суворов волновался о друге. А тот махнул рукой:       — Не, временно не нужен. Менты там, братва…       — Понятно с тобой всё. Слился ты, — хмыкнул Марат. — Ну тебе форма идет.       Костя глянул на себя. Коротковата. Он летом вытянулся, а осенью новую форму не получил. Ходил с группировкой. Щиколотки теперь светили полосатыми носками. Но форма была глаженная. Все утро утюгом водил…       — Да чё…       Но живой беседе не было суждено иметь жаркое продолжение. Прозвенел звонок, зашла статная учительница и разговоры мигом закончились. Встали-сели, открыли тетради…       Костя хотел после уроков зайти к Вахиту Львовичу. Но тот уже ушел домой. Тогда парень нагнал Марата и его подружку. Айгуль... Красивая стала. Костя ей любовался бесстыдно, а она от него всю дорогу отворачивалась. Неловко. Неловкость сбивал Марат, требуя у друга рассказать подробности улицы. Он сам-то тоже трус, но ему можно: он омега. С группировкой он дружил, но ходить боялся. Заметут со всеми еще, а у него музыкалка: учителя там выгоняют из коллектива, если привод есть.       — Универсам наш сильно пострадал?       — Да не, там просто дядя Толя... Ну убрали его, выбрали Гогу, у Гоги там мужики разные... А еще Габдулла посадили...       — Опа! А за че?       — Да он в КПЗ пока, — морщился весело альфа. — Спер с компанией с завода меди килограмм десять, суд будет.       — Отмажется, а?       — Наверное, — пожал плечами мальчишка.       Проводив до дома сперва Айгуль, а потом и Марата, Костя снова остался один. Группировка... Друзья! А в гости не к кому сходить толком!

*

      Вот так как-то смешно сложилась жизнь. Днем Вахит работал соцпедагогом, а вечером вступал на смену в казино. И святость, и блядство... И скромные серые костюмы в школу, теперь гораздо лучше, чем в начале года, и хорошая стрижка для казино. Не менее хорошая же обувь туда же. Денег было много. Чаевые Вахит получал каждый день с лихвой. Пьяные люди — щедрые люди. Богатые пьяные люди в окружении своих друзей — безмерно щедрые люди. Некоторых постоянников Зима запомнил, выучил, что они пьют и чем закусывают. А они запомнили его и за кроткий нрав и исполнительность оставляли хороший денежный комплимент. Вахит быстро выучил и то, что нужно быть очень внимательным: повторять вовремя напитки, при выигрыше приносить гостю одно, при проигрыше другое, менять вовремя пепельницы и начищать тарелки до блеска перед подачей. Он не лез в чужие дела, не подслушивал, не подсматривал — пока, конечно, Давыд Ренатович не попросит. Меньше будет знать из своего личного любопытства — дольше проживет. Когда некоторые официантки стремились пристроить себя рядом с более щедрыми и любвиобильными гостями, Вахит быстрее маневрировал между столов с бутылкой дорогого виски в кармане фартука и получал деньги за фокусы с алкоголем и бокалами. Быстро уходил. И помнил одно: пить нельзя с гостем ни в коем случае. Увезут, а куда — неизвестно. И другая была у него забота: девок и парней одергивать от попыток с клиентом уехать. Ровно потому же предостережению: никто не знает, вернется ли завтра конкретный официант. Не вернуться можно было в хорошем смысле: понравиться так, что возьмут под свое крыло, влюбятся и женятся, Золушки в их заведении были, они же теперь со своими мужьями приходили, как гости, поиграть и выпить. А можно было в зверском. Получить по голове. Наркоту не заметить в бокале и не встать утром. Услышать нечто не то и поплатиться за это.       Присматривая за персоналом, Вахит не заметил, как за полгода стал очень нервным и уставшим. Синяки под глазами. Трудный и короткий сон. Иногда гости уговорят выпить, на страх и риск он пил: отказаться бывало хуже, чем согласиться. И в школе сидел и страдал от похмелья. Но работа приносила большие и стабильные деньги, не всегда рублями. Вахит брал всё смело. Пригодится любая бумажка!       Только Вахит не знал, правильно ли делает... Но ухватил из разговоров коллег другую мысль: дорогой алкоголь, золото и прочие ценные вещи тоже следует покупать, не только одежду впору и бытовые мелочи. Валюту доставать. Это были взрослые коллеги, коллеги с кухни... Которые всё реже и реже подкармливали Вахита и его братишку. Нет, они не обиделись на него, просто Вахит перестал брать. У него появились возможности... И он сам мог их чем побаловать: конфет шоколадных купить, а на праздники подарить набор лаков или колготок... Тетки радовались. Обнимали тепло. А в груди у Вахита разливалось что-то... Горячее и болезненное... Мама бы обняла так же.       Ах! Как бы она гордилась им. У него теперь денег много. Она бы его, конечно, ругала за казино... Но она бы поняла.       В очередной вечер гостей было много. Пятница, народу столько, что не протолкнуться… Кому-то отказывали во входе. Скоро Новый год, отчасти толкучка была ожидаема. Конец квартала, оказывается, бывает и у лидеров группировок, и у прочих криминальных авторитетов. Кто-то сидел и за картами решал вопросы, кто-то отмечал новые владения, кто-то будущую свадьбу, кто-то возвращал через игру долги, а кто-то их приобретал. За одним покерным столом у гостя, за чей счет шел вечер, случался проигрыш за проигрышем… Вахит решил его поддержать: пошел с бокалами, зажигалкой и выпивкой за его стол. Игра остановилась, мужчины отвлеклись на фокус официанта, а главный гость нервно, но, впрочем, с улыбкой шальной смотрел на огонь по краю бокала, на напиток… И на парня.       Игра продолжилась, не успел Вахит отойти с пустой бутылкой. За спиной раздался радостный хохот: гость отыгрался! И через пять минут вновь проигрывал. Через десять Вахит снова сделал для него фокус… И за вечер сделал их несколько раз. И каждый раз после него гость выигрывал. В последний выход официанта к столу гость понял: везет не из-за фокуса. Везет из-за парня.       — Ну-ка, — пьяно протянул альфа, когда официант снова оказался рядом, уже без фокуса он принес алкоголь, — постой-ка тут…       Вахит все же хотел отойти, но гость прихватил его пониже ягодиц и придвинул к себе.       — Ну постой! Че тебе, трудно, а? Стой тут. Мужики! Играем. Ставлю все.       За столом раздался надменный гул. Все знали, что не отыграется. Туркин сливал самые лучшие карты, по глупости или потому, что пьяный, а потому на последний ход у него оставалась либо ерунда, либо то, что запросто перекрыть. Вахит постоял пару минут… А гость отыгрался. Остальные запыхтели. Кто-то очень пьяно глядел на омегу. Кто-то очень недовольно на победителя.       — Всё?       — Не всё! — Довольно давил тот голосом.       Все деньги со стола пригребли к нему. Альфа с трепещущим восторгом считал их. Пять тысяч рублей выиграл! И три сотни отсчитал официанту. Попросил его руку себе…       — Замуж возьмешь? — Хохотали за столом.       Пьяный Туркин осмотрел парня… И улыбнулся криво. Нет, такого не возьмет. Он столько выпил, а этот краше не стал. Вахит же закатил глаза. Протянул ладонь… А гость вложил в нее стопку бумажек.       — На!       Следующие три дня Вахит отдыхал. Он даже не подозревал, что его гость за эти дни проиграл еще больше, чем выиграл в тот странный вечер. А на чаевые Вахит купил мелкому зимнюю куртку по росту, обувь и рубашки впору. Остальное отложил. Денег куча, а потратить трудно. Официально он не зарабатывал столько, сколько у него есть. Вопросы будут, реши он купить что-то крупное… А он слишком маленький человек, чтобы на них ответить.       Дни летели со страшной силой. И снова лютый мороз. Дата. Близился Новый год. Вахит собрал денег на стол дома, на работе, на подарки коллегам, друзьям, брату и бабуле, подопечным своим… И тем, кто написал ему по лету свои адреса. Купил открытки и оформил письма для них. Дети ждут. Вместе с Костей, Камилем и Юлей в школе клеил конверты для писем.       Дата…       Выходной взял на всех работах. Поехал с эни и Камилем на кладбище. Бабушка осталась в такси. А Камиль бездумно шагал по сугробам за старшим братом.       — Холодно.       Оба шмыгали носами.       — Ског’о пг’идем.       — А зачем мы сюда пг`ишли?       — Тут мама…       Камил шмыгнул еще громче, а через пару метров свалился в снег. Вахит взял его на руки и оставшийся путь нес в них.       Когда младший становился взрослее и уже начинал разговаривать целями предложениями, много-много раз Вахит его поправлял в одном: он не мама. Не мама. Не мама… Мама умерла — и он не скрывал этого. Мелкий в каждой женщине искал маму, не понимая, что значит «умерла». Очень часто Кира была «мамой?». Когда он слышал, что Вахит едет к маме, просился с ним. Но старший не брал его с собой. Теперь взял. Теперь Камиль большой, он уже первоклассник, он понимает, что значит «умереть». Был и не стало. Это смерть.       Камиль маму не знал. И папу не знал. А папа тоже умер…       — А мы нищие?       Вахит хрюкнул со смеху.       — Тебе это кто сказал?       — Ну у нас мамы нет и папы нет. Мы нищие?       — Мы сиг’оты.       — А-а! О-о!       — А нищета — это кг’айняя бедность. Мы не нищие.       — Мы бедные!       — Почти, — хмыкнул старший. — Мы… Бедные, потому что у нас нет ни мамы, ни папы. А деньги у нас есть.       Вахит поправил младшему шапку.       Остановились у могилы. Вахит примял снег, сделал младшему тропку. Поставил водку, положил конфеты… Прикурил маме сигарету. И закурил сам.       — А я бабушке г’асскажу!       — Г’асскажи, — грустно улыбнулся Вахит.       Мелкий вздохнул. Не получилось брата раззадорить. От скуки он сел в сугроб у калитки, наблюдал за старшим…       — А зачем сюда ходить?       — Чтобы помнить.       — Плохое помнить?       — Хог’ошее.       — Она умег’ла, это плохо.       — Но до смег’ти было много хог’ошего.       — А что, напг’имег’?       Вахит повернулся к брату. Присел на корточки напротив него. Молчал долго. Всего не скажешь. И ответил с улыбкой:       — Ты.       В такой жуткий мороз не пела ни одна птица, не гаркнула вдалеке из укрытия ворона… Но откуда-то прибежала белка. Рыжая-рыжая, с пышным хвостом. Камиль увидел ее и развеселился, но притих, желая покормить гостью с руки. Вахит потушил сигарету и достал печенье, а младший раскрошил его в руке и в раскрытой ладони протянул к белочке. Трусливая, но очень любопытная белка долго не решалась брать угощение…       — Быстг’ее, — нетерпеливо просил младший белочку, — у меня г’ука замег’зла…       Белка его поняла. Подбежала, забрала самый большой кусочек и убежала, прыгая по сугробам, к елям…       — Пойдем домой… Г’аз замег’з.       — А мама..?       — Мы еще пг’идем.       — А г’асскажи пг’о маму?       Старший поднял Камиля на руки и понес его обратно к машине. Тихо, с множеством пауз, не зная, шмыгает от тоски или от холода носом, рассказывал про маму. Мама… Как же ее не хватает. Она бы так гордилась ими двумя… А Камиль слушал. Смотрел внимательно на старшего брата и думал... Как ему круто повезло! У него есть старший брат...       — Я тебя люблю...       — Я тебя тоже, — ласково ворковал Вахит. — Сильно-сильно.

***

      Без старшего брата тяжело. Не с кем поделиться своими делами. Некому пожаловаться, что обижают в школе. Или сам кого-то обижаешь... Ну чем, чем провинился Марат? Обиделся Вова на папу, от него в армию убежал, а Марат как же? Страдает ни за что! Грели душу только редкие письма. Ему и маме, а папа не хотел их читать или о них слышать, ведь о нем же там ни строчки не писал их Вова... Но видно было младшему, что папа хочет, чтобы писали... Что волнуется тоже, что ждет, переживает, что привычку заимел пить и смотреть на часы, будто вот-вот позвонит в дверь Вова и всё будет, как прежде. Но старший брат не возвращался.       Мама тоже волновалась. Иногда, по началу, не замечала, что говорит о Вове, будто для него нужно будет готовить ужин, или ставила на стол еще одну тарелку, вспоминая поздно, что никто не воспользуется ею. Каждая минута была наполнена ожиданием, напоминанием, мыслями о Вове...       И у Марата. Волнения за брата не редко хватали его ночью, на улице, когда он видел знакомых пацанов и получал вопросы о том, как там брат и как у него дела, или на литературе, когда задавали читать про войну. Марат терпеть не мог эти рассказы. Он все время думал о брате и хмурился так, что болел лоб, лишь бы не плакать. Особенно, когда писем не было слишком долго. А вдруг Вова умер..? А вдруг случилось что-то ужасное? А если он вернется домой инвалидом? Конечно, Марат его все равно будет любить, он же старший брат, родной его Вовка, но, как омега уже взросленький, Марат понимал, что никто не полюбит в ответ покалеченного альфу. Мало таких живет людей, чье сердце настолько велико, чтобы любить чужие, настолько серьезные, изъяны тела… Он надеялся на хорошее. Не редко смотрел в небо. И особенно неохотно слушал новости с фронта, не умея справиться с эмоциями, хватающими его за самое сердце грубо и больно. Ему очень хотелось, чтобы Вова скорее вернулся домой… И чтобы на почте помогли отравить письмо. Но его шугали куда подальше, а если кто соглашался, то за марки брали дорого, видите ли, заграница… А потом кто-то сказал на улице, что письма военным читают. И он, чтобы не подставлять Вову, писал только в маминых письмах ему. Мама свои письма отправляла тайком, чтобы папа не знал. А папа свои письма писал вполне ясно и четко, и отправлял откровенно. Дома всё чаще не ладилось что-то... И иногда не хотелось туда приходить. Без Вовы делать там было нечего. На что же Вова его бросил?..       Два года не прошли незаметно. Марат вырос, учился уже в восьмом классе, устроился петь в детский хор: школьный учитель музыки в новой школе, в которую папа его перевел перед седьмым классом, переживая, что маленький омега слишком хорошо сдружился с уличной шпаной, преимущественно учащейся в родной Марату и Вове школе, нашел в нем способности и с радостью помог ему подготовиться уже прошлым летом для поступления в музыкальную. Слух хороший, голос неплохой, харизма есть — артистом станет! Таких в классе Суворова двое: он и Костя Туркин. Если последний не очень хотел заниматься учебой, то Марат, пусть троечник, ходил исправно и музыку не пропускал, а за похвалу готов был щенком милым верно носить домашку учителям, стараясь лучше остальных.       Отец даже гордился Маратом. Хвастался им перед друзьями. Не ленился прийти на его выступления. С особой любовью вешал его грамоты дома в зале. Фотографии с первого выступления в ДК вырезал из газеты и повесил в рамочку. И журил за то, что у Марата только по музыке пятерка. Диляра смеялась, говоря, что у талантов всегда так. И не редко напоминала, что их сын пошел в своего дедушку. Правда, это всё младшего очень смущало. До деда ему далеко, пианино он еле-еле осваивает на занятиях после уроков с учителем музыки, не интересно ему так усердно за ним сидеть, а дед был талантом и превосходно играл на клавишных. Марат помнит, как тот играл у них дома на инструменте и как легко у него это получалось. Пальцы просто порхали над черно-белым полотном! Он и Вову с Маратом пытался научить, но не получилось, один был слишком невнимательным, второй был слишком маленьким для игры. А потом дедушки не стало и учить было некому. Остался только инструмент, который мама каждый день протирает от пыли. Еще смущало это всё потому, что Марат не знал, будет ли связывать свою судьбу дальше с музыкой, потому что ему казалось, что он слишком недотягивает, а родители уже фантазируют ему консерваторию. Он поздно решил пойти петь, поздно распробовал для себя это увлечение, пускай оно ему давно нравилось, голос у него уже поломался и будто бы недостаточно был хорош для чего-то большего… Марат себя талантом не считал. Ему просто нравится петь. У Вовки тоже хорошо получается петь и играть на гитаре, но он музыкантом стать никогда не хотел. Только девок этим кадрил.       Далеко еще мечтать о будущем и думать, кем стать после школы. Здесь и сейчас его сверстники мечтали об отношениях… В любви у Марата все было по-детски несерьезно и настолько же важно, как у всех взрослых. Он уже взросленький омега! И уже за ним ходят всякие неважные воздыхатели. Марат вспоминал, как, открыв рот, смотрел на Никиту когда-то, такого большого и удивительного, и его способность крутить окружающими просто поражала до замирая сердца, особенно у Никиты получалось ладить с альфами и крутить ими, как ему угодно. Теперь он сам в том возрасте, когда этому начинают учиться, но понимает, как нельзя хорошо, почему Никита толком ни с кем не встречался тогда, даже не гулял особо, и дело было, как оказалось, не только в том, что это неприлично; вряд ли Никиту вообще смущали приличия, если он ходил с каким-то там Вадимом, от которого Вова просто кипел в приступах ревности, и здорово общался со всеми остальными, не стесняясь глупых шуток. Пара одноклассниц Марата кокетничали со старшаками в школе, не стесняясь того, что выглядят смешно. Один мальчик в его классе, тоже омега, мутил с пацаном с улицы, тот тоже был его постарше. Почему-то это смотрелось нелепо. Марата уличные пацаны не привлекали. Они тупые, чумазые и поговорить не о чем: семечки щелкают даже в помещении, мерзко харкаются, воняют куревом... А старшаки в школе думают, что самые умные, какие-то больно важные, доказывать обратное у Суворова не было никакого желания. Встречаться с одноклассником, как это делают троечник и отличница с первой парты еще с прошлого года, Марат тоже не хотел, потому что ему казалось это глупым. Многие пары складываются в школьные годы: его тетка с Челнов замуж вышла за одноклассника и очень счастлива. Но ему это не казалось симпатичным, потому что его одноклассники не отличались ни умом, ни романтичностью, ни юмором. Не во что влюбляться! А ему бы хотелось с кем-то гулять за руку и ходить в кино. Наверное, Никита страдал от того же.       Пока не в кого влюбляться. И времени у него нет. Надо готовиться к выступлению. А еще контрольная по математике… Март уже скоро. Уже весна... Прямо витает в воздухе!       Провожая подругу из параллели до ее дома одним поздним вечером, Марат шел медленно, придерживая сумку на плече. Он не заметил ничего подозрительного в том, что за ними медленно едет машина. Тихий район, здесь все машины едут медленно, поскольку не редко может выскочить на дорогу пешеход и вовлечь своей натурой в неприятности. Парочка встала на бордюр и машина проехала чуть быстрее, не привлекая к себе внимания. Они продолжили обсуждать математику.       — Ничего сложного там нет. Если хочешь, можем сегодня вместе домашку сделать, упражнения одинаковые.       — Давай!       Родителям своей подруги Марат нравился немножко. То, что мальчик, да еще с нагловатой мордой, кончено, плохо. Хулиганистый к тому же! Но добрый и их девочку всегда до дома провожает. Айгуль не редко говорила родителям, что Марат ее в школе даже защищает от надоедливых мальчишек. Это не могло не радовать. Чуть-чуть еще он им нравился потому, что умел при взрослых себя вести. И мамочка у него татарка, значит, не должен быть плохим.       Через неделю погода переменилась и в Казани стало потеплее. Контрольная по математике чудом была написана на четверку. Марат начал ходить в расстегнутой куртке до школы и подумывать о том, что скоро приедет брат. Улыбка сама собой появилась на его лице: он живо себе представлял, как встретит Вовку, как обнимет его крепко, покажет, как сильно вырос; представлял себе, как пойдут вместе в кино: сколько новых фильмов вышло! Думал о том, что будет рассказывать ему и о чем спрашивать… В школе не редко задают домашку на сочинение, основанное на рассказах близких о войне. Вова точно найдет, что рассказать! У него в Казани было много смешных и интересных историй, в армии точно случилось не меньше таких. А он умеет рассказывать…       Копаясь в мыслях, Марат не заметил, что за ним медленно снова ехала машина. По дворам и ямам, в колее с множеством кочек, конечно же она будет ехать медленно за пешеходом.       В школе Марат докапался до Айгуль. Присел ей на уши с какой-то белибердой, она вздыхала и хмурилась, улыбаясь строго. Марат смешной, с ним тяжело не улыбаться. А улыбка ее ему очень нравилась. Надменная немножко, деловая почти что… До чего красивая девчонка! Она улыбнулась ему чуть шире и протянула руку, чтобы пойти вместе в музыкалку, и слушала его новости:       — Учитель хора сказал мне, что надо пойти попробоваться к Григорию Эдуардычу, что можно мне уже петь типа.       — То есть до этого ты пел без разрешения? — Колко усмехнулась девочка.       Марат протянул:       — Ну-у, кончено! Мы это всё незаконно! Он сказал про подготовку посильнее. Что думаешь? А? Он меня возмет?       — Зайди к Григорию Эдуардовичу и узнай, возьмет или нет. Он преподаватель сильный, заслуженный артист. Ведет сольников и хор.       — А прям сегодня возьмет?       — Тебя-то? Конечно, — с дружеским сарказмом ответила Айгуль.       Но Марата и правда взяли в тот же день. Григорий Эдуардович уже о нем слышал от преподавателя по детскому пению, посмотрел на мальчика, вздохнул с интересом, и попросил что-нибудь спеть на вкус Марата, аккомпанируя ему на пианино. Убедившись, что у парня неплохой слух и уже поставленный достаточно голос, но пока не самый сильный, Григорий Эдуардович решил взяться за юный талант. В кабинете у него никого не было, урока, собственно, тоже, и он провел час с Маратом, как со своим другом, чтобы показать ему азы. Парню очень понравилось, особенно когда начало получаться, и учитель его, миленький седой старичок с длинными волосами, сухой весь, как тросточка, морщинистый, был счастлив видеть огонь в карих глазках. Потрепав парнишку за плечо, он велел приходить в понедельник. Будет в группе со старшими ребятами обучаться пению в хоре. Что-то из парня точно выйдет. Новость о том, что Суворов, к тому же, внук именитого дедушки и чуть-чуть знает пианино, его порадовала еще сильнее.       Воодушевленный новым делом, Марат выскочил из кабинета. В коридоре с куртками его уже ждала Айгуль. Она оглянулась на него, слыша веселый скач, и поняла, что всё получилось.       — С твоей наглостью мало, чего не получится, — заметила она.       — А не надо завидовать мне, Гулечка, я еще народным артистом стану — слюнями захлебнешься!       Оба прыснули со смеху, хватаясь за животы.       Вечер темный. День еще не сравнялся с ночью. Фонари изредка встречались, освещая путь. Проводив подругу до дома, Марат пошел по тому же пути, что и всегда, домой. Пустырь, поворот, гаражи, хохот страшный где-то там, за капитальными холодными постройками. Плечи съежились. Марат знал, что свои трогать не будут. Универсамовские его знают и относятся к нему хорошо. Но за два года на улице многое поменялось. Свои — все равно, что чужие. Такие же дикие, как и все остальные, уличные. Бродячий человек, как и собака, никому не верит и милосердия не знает — ни к чужим, ни к своим. Чужих на улице появилось тоже не мало. Каждый кусочек свой делил, что-то выгрызал, торговался с другими, устанавливал свою, новую власть. Дядя Давыд, как забавно это бы не звучало в отношении Кащея, своё уже отвоевал. «Универсам» держался ровненько благодаря старшим, но дядя Давыд, как известно, давно уже промышляет делами в центре, ему стало тесно на имеющейся улице. И теснота эта выражалась в том, что он уже давно далек от пацанят и их понятий. Это всё не его забавы, а старших. И пацанята, вслед за старшими, среди которых все чаще и больше становилось людей с зоны, вели себя совсем не так, как было еще два года назад…       И все же, надежда на своих никогда не пропадала. Марата знали и любили на улице. Его уважали, потому что он каким-то образом близок к Кащею. И потому, что Адидас, брат его, тоже не был последним человеком на улице. То, что он ушел в армию, не значит, что его забыли. Он был своим получше многих, чем не гордились его родители, но гордился младший брат.       Снова машина плелась позади и в этот раз Марат обернулся, чтобы посмотреть. Она показалась ему уже знакомой. Яркого зеленого цвета... Ему моргнули фарами, слепя, и резко подъехали чуть ближе. Марат отшатнулся, боясь, что задавят, и остановился. Окно опустилось. Жуя жвачку, на него, выглядывая нагло, посмотрел мужчина. Резко из салона вывалился душный запах курева, личного запаха альфы и новизны повидавшего виды салона.       — Поздно гуляешь. Подвезти тебя?       — Нет, — отказался Суворов, сжимая в карманах куртки кулаки, — спасибо. Сам дойду.       — Далеко еще.       Мурашки пробежались по спине. Марат испугался сильнее, но нашел в себе силы отойти от машины подальше.       — Близко, — протестовал он на чужой наглый смешок.       Еще шаг от машины, Марат отвернулся и, приметив тропинку вдалеке, пошел почти бегом, по тропам до дома.       Но утром, когда он шел в сторону дома Айгуль, чтобы вместе пройтись до школы, он снова встретил эту машину, снова она остановилась напротив него, снова эта рожа высунулась из тачки, а за ней и ладонь, нагло потянувшаяся взять омегу за рукав куртки. Марат одернул руку и побежал в сторону школы, что есть силы.       В школе, запыхавшись, упал на низкую лавку в коридоре. Вокруг шумели школьники, на него изредка посматривали любопытные глазки. В ушах стучал глухо молоток. Слюна во рту водой копилась. В груди колотилось сердце. Марат сухо умылся. Осознав, что он в безопасности, он развалился на лавке с тяжелым, жалобным вздохом. В этот миг он встретился взглядом со знакомым взрослым лицом. Вахит Львович посмотрел на него обеспокоенно и спросил:       — Что-то случилось?       — Нет, все нормально, — соврал Марат.       Может быть… Стоит рассказать? Вахит Львович самый нормальный из учителей в их школе. Он самый младший в составе, самый добрый и самый близкий — почти, как друг. Для Марата он и вовсе очень близок, он знает этого человека с малолетства. Но, увы, Вахит Львович учитель, к тому же соцпедагог. Прошлого уволили, потому что он девчонку затравил! Марат отмахнулся от своей идеи. Вахит Львович может решить сказать родителям и дома будет невыносимо жить, потому что отец… Отец этого всего не поймет.       Для него то, что омеги могут общаться с уличными, как красная тряпка для быка. Он в каждой такой видит шлюху, выбравшую мнимую крутизну и выгоду — лишь ее. Дурак, папаша! Там любовь… Романтика! Марат своей мысли улыбнулся. Нелепо выглядит, но девчонки счастливые: им жвачки дарят, цветочки приносят, резиночку модную или заколочку украдут; а мальчишкам носят браслетики и цепочки, одному такому подарили пару месяцев назад кепку. Зима! Но лето-то будет для этой кепочки… Отец твердо уверен, что это пошло, грязно и отвратительно. Даже дружба с уличными альфами для папы — первый шаг в блядство. И Марат в этом уже отвратителен, портит себя ненужными связями с плохими людьми. Ведь ребенка можно перевести из школы, но не из окружения. Марат то и дело иной раз гулял с уличными ребятами... С ними весело. Узнай папа, что к Марату кто-то пристает из подобных, к тому же мужик на машине, решит, что он сам дал повод. И из дома тогда не выпустит.       Может, этот мужик больше не будет... Кто его знает...       Вахит Львович ушел из холла в кабинет, решив не допрашивать Марата. Дверь входная громко хлопнула и перед глазами появилась недовольная Айгуль. Пришлось извиняться перед девчонкой за то, что он ее бросил в самый неожиданный момент и не встретил, объясниться с ней... Подруга, кажется, обижаться перестала. А Марат к концу учебного дня позабыл о своей проблеме. Идя с Айгуль из библиотеки, он услышал возмутительное предложение:       — Давай я тебя провожу?       — Ну щас, — фыркнул Суворов. — Я быстрее тебя бегаю, а ты вообще в юбке. Светло еще, я провожу.       В тот день, благо, никто за Маратом не крался. Но плечи все равно сжались. Лезли к ушам. Страшно…