Глава 17. Старший брат

      На днях пришло несколько писем. У Вахита Львовича был день рождения... Ему прислал бандероль самый лучший в мире друг... А самые милые дети прислали письма и маленькие подарки внутри.       "Вахит Львович! А Вы меня помнете? Это Петя Крашин из лагеря "Радуга"! Я по вам соскучелся очень.       С днем рождения Вас!       У меня дела харошо. Не волнуйтеся за меня. Я больше не попадался милиции. Я теперь троечник."       "...дила маи харашо! Я вернулся дамой на родину. Я о вас очинь помню, Вахит Лёвич. Мой дядя передаст вам фруктов.       С днём раждения вас!"       "Вахит Львович! Я была такая хорошая после лагеря, что меня взяли в семью! У меня теперь по выходным есть родители! Я готовить научилась, а еще в школе стала хорошисткой.       С днем рождения, Вахит Львович.       От Марины М."       "... я уехал в Сургут, у меня тут дядька, он взял меня сыном себе. Спасибо вам за лето! Я до сих пор учусь играть на гитаре. А еще учусь петь по кассетам.       Данила.       С днем Рождения!"       И много, много еще каких... Вахиту было приятно прочесть их. И приятно знать, что о нем не забыли его дети. И у них всё хорошо... Милые дети!       Но у некоторых детей кочки становятся ямищами. В дневнике всё было наполовину исписано красными чернилами. Другая половина, которую обязан заполнять ученик, была пуста, изредка ее заполняли учителя:       «Музыка: Не написал сочинение — 1!       Обязательно явиться на  дополнительный урок и услышать П. И. Чайковского.»       «Литература: Пишет сочинение по музыке — 2!       Поведение отвратительное! Обратить внимание.»       «Не носит форму!»       «Поведение — 2!»       Дневник принадлежал ученику 8 "А" класса Константину Туркину. Он лежал на учительском столе со стеклянным полотном, под которым находились детские рисунки и важные заметки, и вызывал хмурость у самого лучшего на свете социального педагога. Мальчику 15 лет, трудный возраст…       — Костя, что мне с тобой делать пг’кажешь?       Мальчик пожал плечами, смотря на учителя. Вахид Львович вздохнул. Соцпедагог работа, конечно, мало оплачиваемая, но очень затягивала... Особенно, когда отписки не помогали и нужно было серьезно работать.       — Мне сказали тебя на педсовет вести, но я добился, чтоб сначала с г’одителями поговог’ить. Кто-нибудь пг’идет?       Мальчик снова пожал плечами, поджимая губы. Карие глаза Вахита взглянули на него с тяжелой строгостью.       — Костя, будут домой звонить. Мне надо будет в гости пг’ийти.       — Не надо! — Воскликнул со страхом мальчик. — Я им сам скажу. Вообще у меня брат старший… За мной приглядывает. Просто он занят всегда, ему не до меня…       — Кость, — с сочувствием в глазах, тихо утешал его учитель, — ты же знаешь, что я за вас болею, я вас люблю всех. Не допущу плохого. Если тебе тг’удно, ты пг’иходи ко мне.       Костя закивал. Он всё понимал, всё… Но ему было так неудобно. Перед Вахитом Львовичем, потому что он хороший и добрый учитель, и своим поведением Костя вводит в заблуждение и его, и других учителей. Ведь у Кости всё хорошо дома, всё благополучно, ведь он старался бы в школе, просто не может. Перед родителями, потому что… Они уже давно не на счету, а он доставит им проблем теперь с педсоветом. Перед братом, потому что тот его другим видит, не отличником вовсе, а кем-то другим, кем-то покруче, а круче всегда двоечники и хулиганы, уличные пацаны, но Костя на них не похож ничем, кроме оценок. И перед пацанами — ему часто казалось, что он их подставляет, тем самым, вдобавок, подводит брата: ему, наверное, за Костю перед улицей бывает часто стыдно…       Так неудобно. Стыдно. Неловко. Страшно.       Больше за учителя страшно. Придет в гости, а брат у Кости психованный. Подумает что-нибудь не то — и всё, пиши пропало. Объясняйся перед ним, подбирай слова… Тяжело его унять. Костя его знает, друзья брата тоже знают, как с ним правильно разговаривать, но учитель у них… Мировой дядька. Он с учениками говорит, как друг, ни одного родителя не боится, а сверстников, наверное, вообще не считает за оппонентов. Вахита Львовича все уважают. И он со всеми хоть и строгий, но понимающий. Настоящий учитель. Но брат этого не поймет. Придет на разговор, злой будет... А Вахит Львович за себя непременно постоит, гадать не надо. И Костя боялся заранее, что выйдет беда. Вахит Львович — его самый любимый учитель, и ему бы не хотелось, чтобы брат старший его обидел. А брат обидит. Костю из прошлой школы исключили из-за него. По большей части. Но они оба делают вид, что сменили ее из-за переезда.       Вахит Львович… Очень добрый и внимательный… И особенно Косте нравилось с ним чем-нибудь заниматься. И то, что на улице можно сказать, что с Вахитом Львовичем ходишь, потому что его там знают и уважают...       — Кость?..       — Не могу. Не по-пацански это…       — А у тебя к пацанскому-то душа лежит?       Спокойно, без насмешки, но и без волнения спросил Вахит Львович. Костя промолчал, зажался, а Вахит Львович продолжил:       — Я когда учился в школе, со мной паг’ень учился, у него отец автог`итет местный. Дг’уг мой с ним все дела г’ешал, ему это было понятно и интег’есно. А вот бг’ат его младший совсем не лежал душой. Шатался с пацанами, а потом поступил в институт, по своему интересу…       — И закончил? — С надеждой спросил Костя.       — Нет. Пг’огуливал из-за пацанов, отчислили, в аг’мию забг’али. Г’одители пег’еживают, ждут…       Костя поник с задумчивым видом. А Вахит продолжал:       — Думай, Кость, так ли оно надо, чтоб тебя пацаны уважали, или ты хочешь себя уважать. Жду бг’ата твоего… С педсоветом поговог’ю сегодня. Может не станут звать вас. Но! Только если ко мне хоть кто-то пг’идет.       — Я понял. Придет. До свидания, Вахит Львович.       — До свидания, Кость, — вздохнул Зималетдинов, отдавая дневник ученику.       Оставшись один в кабинете, Вахит опустил взгляд на стол, посмотрел на рисунки детей. Вспомнил своего боевого друга, который, уехав в Москву, ни разочка о нем не забыл. Никита последний раз давно приезжал. В Новый год позвонил и сообщил между поздравлениями, что на почте будет бандероль, а муж у него "дурак, чахотик и санаторный червь"… До сих пор Вахит благодарен ему и его отцу за помощь. И не меньше, чем Кащевы, переживает о Юре и ждет его возвращения. Интересно, пойдет ли парень учиться снова в институт? Может, что-то понял там, далеко от дома… Он ведь правда не уличный. Хулиганистый, но не уличный. Другой. Интересно, как они там оба? Никита давно не писал, не звонил...       А потом дверь в кабинет хлопнула и туда забежал малявочка любимый. Младший брат Вахита притащил ему пирожки из столовой, громко хвастаясь:       — А мне поваг’иха с вишней дала!       — Да ты че? Ну давай поедим пиг’ожки твои.       Усадив мелкого на коленки, Вахит достал из стола журнал по классам. Общую картину надо посмотреть... Март на носу.

*

      Старший брат — это всегда очень круто. Он защитит, на него можно равняться, им можно и нужно гордиться… Костя гордился своим братом. Сильный, смелый, богатый, на вершине всех его качеств, одно из которых — целеустремленность, благодаря которой у него квартира не хилая, машина дорогая и никогда не возникает вопросов о деньгах. Он авторитет. Когда-то он никем не был, родители выгнали его из дома, он забыл о них, но не забыл о нем, о Косте. Поднялся с земли самой. Первым делом старший брат позаботился о Косте. Забрал его к себе от неудавшихся родителей и обещал всегда за него отвечать. Выходило у него из рук вон плохо, ему было некогда, но, в отличии от родителей, он был осведомлен о проблемах своего брата. Не было ни единого раза, когда Косте чего-то не хватало. Но детское его сердце по-прежнему любило родителей, какими бы они не были. Они плохие, конечно, алкоголики, никогда им не было до детей дела, а зачем они их рожали — так этим вопросом задаются не только дети Туркиных, но и все их соседи. А всё же было что-то в них хорошее.       Но старшему брату о своей притаеной любви Костя ничего не говорил. Валера ненавидит их родителей. Будто бы они чужие люди, совершенно чужие! Ненависть Валеры к их родителям была непонятна Косте, но очевидна. Когда-то давно они от него отказались. До сих пор Костя не знал, почему, а брат ему не торопился рассказывать. Не желая получить по шее, он не торопился спрашивать.       После беседы с соцпедагогом, случившейся после уроков, на которые он сегодня зачем-то пришел, Костя пришел домой, проплелся до кухни, достал дневник и положил на стол, подумав просто подделать подписи и от лица брата написать, что очень жаль, что Костя такой дурак. А потом прилежно ходить в школу и больше классного руководителя не расстраивать. Может быть тогда до брата не дойдет?        Вахит Львович очень хороший учитель. Очень! Его все дети любят. Маленькие любят, потому что у него есть старенький проектор и мультики, и он совсем не мешает, когда рассказывает, как этот мультик рисовали и зачем он такой сделан. Старшие смотрели с ним кино. И он часто водил детей в салоны на интересные фильмы. Вахит Львович очень, очень хороший учитель! И самый любимый, потому что добрый. К нему правда можно прийти просто так.       В конце концов, главное, почему все уважали Вахита, была его дружба с местным участковым. Тот самый мальчик, с которым когда-то Вахит танцевал на выпускном, стал, кем мечтал — милиционером. У них не сложился их уже взрослый роман. Но до чего был светлым тот подростковый влюбленный флер… Что только из-за него, как по старой дружбе, Николай Александрович выпускал из обезьянника ни в чем неповинных детей, за которыми приходил Вахит Львович. Но только один раз. Такова была договоренность и личный принцип Вахита. Он запомнил для себя простую мысль, которую ему сказал когда-то Коля: идя на уступки преступникам постоянно, можно только разбаловать и дать знать, что за ошибку ничего не будет. Обречь на повторение и дать повод закончить самым скверным образом. Хотя Коля обычно очень занудный и правильный парень, тут он был краток и прав. Вахит выходил из участка под ручку со своими детьми, даже если они выше его на голову, и не читал нотаций. Еще вчера он сам их слушал, еще пару дней назад он видел, как Никита на все нотации закатывает глаза и не вникает в них, а его младший брат Юра и вовсе отсутствует при их зачтении. Он давил только на одно действенное в детях чувство — вина и стыд перед родителями. Какие бы те не были, а любовь к ним всегда будет где-то в груди маленьким огоньком гореть у ребенка. Он ведь и сам, не редко думая об отце, все же чуть-чуть его любил… Пусть и простить не мог.       Приемы поймать на чувство вины были просты и прописаны, как в старой педагогической методичке:       — Мамку твою жалко, г’аботает сутками, еще ей за тобой бегать…       Или:       — А че мелкий скажет, когда тебе башку пг’острелят? Вашего стаг’шего заг’езали в подъезде, так у него ни бабы, ни семьи не было…       Слова эти вставляли не сразу. Потом до них голова дорастала… Может быть детишки не бежали становиться прилежными учениками, но что-то заставляло их не попадаться ментам второй раз.       Не всем дано найти свое место на улице. Но если уж ребенок волком смотрит в этот лес… Его не приручишь. И Вахит не строил надежд исправить это положение. И не ходил к ним в гости, зная, что там бывают родители, как родители. Что даже самые благополучные пары могут внезапно увидеть своего ребенка бандитом. Что у тихих, забитых детей, дома родители пьют, а прийти к ним — значит ухудшить ситуацию в семье. Вахит не лез туда, где от его руки станет только хуже. Но когда он чувствовал, что что-то сделать можно, что сделка может быть успешной — он цеплялся за этот шанс. Пусть не всегда выходило. В конечном счете, казалось ему, что попробовать важнее, чем просто наблюдать. Может быть эта наивность и неравнодушие вызывало смех у его коллег, может быть это все того не стоило, но Вахит помнит, что когда-то к нему тоже не остались равнодушны взрослые люди, когда-то он получил шанс на ту жизнь, которую ведет сейчас: стабильную и спокойную. Шанс на то, чтобы у его младшего брата была спокойная жизнь и завтрашний день.       Наивность эта не позволяла ему опускать руки. Ему обидно было особенно за тех детей, у которых был талант и шансы. Вот — Костя не был самым плохим учеником. Он был, как и все дети, со своими особенностями и сложностями выбора, которые возникают в подростковом возрасте не единожды. Костя славный мальчик, у которого по музыке только пятерка. И по пению, разумеется. А он не ходит в музыкалку, на уроки школьные ходит скверно... Разве можно так просто написать отписку на него, как на остальных, и не попробовать? Ведь видно, что тянется, только бы помочь ему понять, к чему именно тянуться... А помогать лучше вместе с кем-то. С семьей, к примеру. Хотя бы одним неравнодушным из нее!       Дома Костя достал колбасу, варенье и хлеб, включил чайник и начал делать бутерброды. Позабыв про дневник на столе, пошел смотреть телевизор. У него есть завтрашний день. Ему хорошо и спокойно. Почти. Ему сегодня не хотелось из дома вылезать, тут было приятно и тихо. Брат уже сутки по Казани мотается: как ушел на день рождения кента, так и пропал… Не узнает, что Костя день провел не с пацанами, а в школе и за киношками.       Про дневник Костя вспомнил поздно. Брат пришел вечером глубоким, стянул обувь, отмылся от мыла за прошедшие сутки, переоделся в домашнее и пошел искать жрачку на кухне. Сделал себе бутерброды из остатков колбасы, заварил чай, сел за стол: от дел надо было отойти, похмелье било еще по голове, сдавливая виски, не до мелкого ему было и его разговоров. Малой как рот откроет — так вешайся, просто душит. Как с ним пацаны на улице еще дружат — вопрос большой. В свое время Валера выучил, что там лучше помалкивать. А этого учить и учить еще…       А на столе дневник. Опа! Вот это любопытно. Валера открыл страничку первую. Сентябрь еще ничего, ноябрь кое-как, декабрь полный весь, тройки да двойки, четверки, исправления какие-то, точки, замечания… А после Нового года пошли письмена: и русичка, и математичка, и физичка — ну черт бы с ними. Но письма соцпедагога уже мотались на всю страницу, как сочинение, колов наставил… Мама не горюй!       — Кость! Костя!       Мальчик вздрогнул, сидя в зале. Голос брата орал из кухни. Он тут же вспомнил про дневник и покрылся весь холодным потом… И пулей побежал в кухню. Попытался дневник отнять, но Валера его сразу же к себе прижал. И, когда Костя успокоился, сел за стол напротив брата, старший отнял от себя дневник и продолжил читать.       — Это чё такое? Тебя почему учителя прессуют, а я не в курсе?       — Ты ж сам сказал: не бесить тебя учебой. Вот я и не бесил…       — Ну ты больной или че? Мне не хватало еще тебе новую школу искать. Ты ее хоть с нехуй делать-то посещай, ну… Кто тебе такие письма-то пишет?       Старший говорил, жуя колбасу.       — Вахит Львович, соцпедагог наш.       — А че он тут пишет про педсовет? Нам такое не надо.       — Прогуливаю много…       Младший звучал как-то задавленно. Валера нахмурился и уточнил, глядя в глаза младшему пронзительно, остро:       — Обижает тебя?       Голос старшего звучал с опасной серьезностью. Он интересовался таким же тоном, каким интересуется, если Костя на улице вдруг заводит недоброжелателей — врагами что-то сам младший их назвать не мог. И Костя, пугаясь сильнее, замотал головой:       — Нет, он хороший… Наоборот сказал… Что можно без педсовета, если родители придут поговорить… Или ты. Я сказал, что ты придешь.       — А он тебе это когда сказал?       — Сегодня…       — Нормально, — вздохнул старший. — Родичи наши… Не хватало им тебя позорить. Ну я приду. Поговорю.       Костя вскочил из-за стола, попытался забрать дневник и с испугом прокричал:       — Не надо!        — Надо, а то он много на себя берет, че за письмена…       Всё. Валеру уже не переубедить. Костя сник и опустил глаза на стол.       Старший бросил дневник на стол. Еще ему не хватило в школу ходить, конечно. Но, раз взялся, надо до конца доводить дело. Младший брат… Костик милый мальчишка, как родился кукольным, таким и рос: и лицом вышел, очень симпатичный, смазливый даже, кудрявенький, и характером — послушный и интеллигентный… Какой-то он весь такой… «Не хуем деланный», — думал про себя Валера. Вот откуда у альфы в раннем возрасте любовь педантично складывать вещи, писать красиво в тетради, вести себя деликатно со всеми… Откуда у родителей-алкоголиков такой ребенок? Точно подбросили. Но всё же… Это его любимый ребенок. Младший Валерин братишка. На него похож: глаза такие же, серые и остренькие, и улыбочка дурноватая местами…       Валера подошел к младшему, потрепал его волосы, потер макушку костяшками, чтобы не втыкал, и напомнил:       — И вообще, когда я тебе сказал, чтоб твоя школа меня не трогала, это значило, что в эту задачу что входит? Учиться, чтоб вопросов не было ни у кого. Ты же знаешь, я не люблю ходить в школу... По этим твоим делам.       — А то ты сам учился, — фыркнул с обидой Костя.       Валера улыбнулся криво, почесав подбородок с отросшей щетиной:       — По мою душу педсовета не было.       — Зато батя каждый день в школу ходил, как на работу. Ты ж там вообще… Всё перебил.       — Ниче, поменьше пил зато. Иди не зли меня, домашку сделай. Французская школа, не абы че!       Костя забрал свой дневник, подобрал брошенный у стола дипломат и поплелся в комнату. В комнате, запершись, мальчик оперся спиной на дверь. Зажмурился. Лоб пек, такой он стал горячий… А в груди тревожно билось сердце. Ему совсем не хотелось, чтобы брат шел в школу и решал его дела. Ну почему… Почему он сразу не сообразил худо-бедно учиться, прогуливая не так часто, и поспевать и в учебе, и в уличных делах?.. Но ведь пацаны на улице совсем не ходят в школу и им побоку, и их даже не трогает никто! В школу не вызывают, не ловят нигде… А почему же ему так не везет? И почему же ему, в отличие от тех, надо разрываться? Почему же так трудно выбрать, что делать дальше…

***

      Откуда младший брат такой "не пальцем деланный" мальчик — Валера не знал. Одно знал точно: Костя нюня. Родился нюней, таким и вырос. С ним в детстве возиться было тяжко. Но Валера почему-то всегда это делал. Только Костя появился, принесли его из роддома, как о нем все забыли. Лежал маленький комок и ничего не мог сделать, плакал. А родители увлеклись празднованием нового члена семьи и будущим обменом квартиры на площадь побольше. Валера быстро научился кормить мелкого, делать два дела одновременно и следить за родителями, ведь что-то должны и могли сделать только они. Костя привязался к нему, хотя Валера этого совсем не хотел и не ожидал. Он взрослел, учился шагать под присмотром старшего брата, учился есть, игрался только с ним. Нюня! Всё время плакал! На улицу боялся выходить. Валера с ним гулял, а тот прятался всё время за длинные ноги старшего брата. Трусишка!       Как-то так вышло, что Валера его всё же полюбил. Костя ему... Семья.       Семья… Это нечто такое обременительное, такое странное, идиотское. Валера не нравился никогда своей семье. Все любили Костю больше, чем его. Маленький, спокойный, милый мальчик. А семья, в ответ, не нравилась Валере. Вот они где-то там, позади, а он здесь, вперед них бежит и делает. Его искупали с ног до головы в чем-то липком, грязном, пьяном и бедном, каждый день ему и Косте напоминая, что их родили только ради квартиры. Семейным на заводе давали квартиру уже через два года, когда остальным оставалось ждать лет десять, если не больше, вот они и нарожали: сначала Валеру, им дали малосемейку, тесную квартирку-комнатушку где-то в огромном, похожем на муравейник, общежитии на окраине города, а потом Костю — и им дали уже двухкомнатную у отцовского завода. Иногда Валере казалось, что его родили в пьяном угаре, потому что он не помнит ни дня, когда бы мать с отцом были трезвыми. Отец работал на заводе разнорабочим, а мать на почте. Где первый брал алкашку понятно, на заводе не может быть трезвого сотрудника, но где мать успевала… Всегда красные, всегда вонючие, безобразные, они отмахивались от каждой проблемы Валеры, рычали, когда нужно было чем-то его обеспечить, будь то новая пара обуви или ручка в школу...       Но это еще ничего. У всех родители пьют. Просто кто-то скрывает это чуть лучше, чем получилось у Валеры. До сих пор он помнит те самые обидные моменты из детства, когда ему становилось стыдно за то, что состояние его семьи было понятно всем остальным. Один такой момент случился едва ли не в начале его школьной жизни… Он очень старался и очень хотел попасть в пионеры, но, несмотря на все усилия, его взяли в четвертый заход вместе с детьми неблагополучного сброда, и среди них Валера ощущал себя… Чужим. И в груди раскалывалось чувство огромной несправедливости: как же так, он так хорошо учился, он сам себе настирывал форму весь год, сдирая в кровь костяшки, он хотел выглядеть и быть, как все остальные, а его засунули в этот отряд… Учительница не поленилась сказать, что это из жалости только, и Валера должен был быть рад, ведь брать его не хотели вовсе. Но он не был рад. Ту обиду, которую он испытал, он не мог вылить ни на нее, ни на родителей. Всем было всё равно.       Вторым неприятным воспоминанием из школы, которое никогда не выйдет у Туркина из головы, было то досадное разочарование во всех взрослых мира, когда в пятом классе новая, нежная, милая учительница, их классная руководительница, вселяющая надежду в каждого ребенка, встретившегося с неудачей, перед Новым годом собрала родительский комитет, пригласила Валеру и сказала при всех, всех взрослых:       — Валера, ты у нас самый бедный, поэтому мы решили купить тебе новую куртку.       Новую куртку. Его тогда окатило холодной волной стыда за себя, за свою бедность и за свою бедную семью. Родители ведь на вырост ему дали пару лет назад нормалью куртку, она досталась от какого-то дядьки или друга, дети его уже из нее выросли, и ничего… Как обидно ему было за них, как стыдно было стоять перед чужими взрослыми людьми, смотрящими на него с жалостью, а то и вовсе отвернувшимися от него, будто он настолько жалок, что на него смотреть нельзя… Но еще хуже было то, что он, не сумев сказать ничего, оправдать свою семью, молчал.        Валера принес эту новую куртку домой, глотая слезы, чтобы никто не видел, что он слабый и действительно жалкий, и не успел ни разу поносить ее. Отец, увидев новую вещь, вызнал, откуда она, разозлился и выбросил. Они не нуждаются!       Больше Валера предпочитал ничего не помнить и никогда не вспоминать, ничего не чувствовать больше. Ни обиды, ни горя, ни разочарования. И особенно — жалости к себе. Вокруг его все жалели, хватало. А вот там, куда его, как нищего, пихали, никто друг друга не жалел. Надо было свое место завоевывать. Ведь дурно, когда самых неблагополучных объединяют в одну компанию: они становятся друзьями, компанией, бандой… В банде ты либо сосунок, которого подставляют и используют, либо главный. Иного не дано. Валера каждый год ездил в лагерь с веселым названием "Радуга", а еще были "Лисенок" и "Елочка" — пристанище для неблагополучных детей, которых если куда-то отправляли, то только туда. А последний раз Валера ездил в "Сосновый" — там вовсе были дети из интернатов или юные криминальные авторитеты, которых хотели исправить. Но так вышло, что это они исправляли всех. Валера у них многому научился. И сосунком он никогда не был. Ни до своей первой золотой компании в "Сосновом", ни после.       После Валера занимался своими делами. Первые деньги. Первый авторитет. Первая власть... Южный район... Как же это было сладко!       Скоро настал восьмой класс, Валеру с тройками выпихнули из школы и наотрез отказались принимать в старшие классы: слишком он буйный, бесконечное количество приводов в милицию, жалобы одноклассников, оценки натянуты за уши, если не хуже, поскольку он не появлялся в школе вовсе. Вслед за школой, Валеру выгнали и из дома. Выгнали. А может, любил думать Валера, он сам ушел. Он всегда мечтал от них уйти. И знал, куда. Но, когда он оказался на улице, вдруг понял, что некуда идти: или моталка, или скорее работать, вписаться в общежитие, а там училище. Но... Было лето. Он знал, куда пойти, чтобы отметить горе, и пошел торчать в капитальных гаражах. А там свои.       Ах, какие воспоминания… Сейчас всё хорошо. На мази! Никто ему не указ, не начальник. Любовь, секс, деньги... Всё маслом намазано. А гложет что-то... Валера направлялся в школу младшего брата. Отгонял от себя те несчастные годы, когда у него ничего не было. Наверное, всё изменилось, когда младший брат сломал ногу. Тогда-то Валера, спустя два года скитаний по улице, осознал, насколько ему о брате надо позаботиться. Он узнал когда — был в КПЗ. Оттуда друзей попросил пригнать младшему костыли. Мало того, что родители ничего не сделали и ни разу младшего не проведали в больнице, так и друзья тогдашние Косте подогнали какие-то палки — младший показал ему те страшные "костыли", ими же Валера отмудохал своих "друзей". Это было плохо. Но еще хуже было то, что кто-то пацану подогнал новые. Мягкие, красивые, без царапинки. Костя был очень рад, медсестра вежливо сказала, что это от больницы, но Валера по глазам ее видел, что врет. У него на это почти собачья чуйка. Достаточно ему врали. И вот тогда он вспомнил ту самую куртку, которую ему не довелось поносить. И вот его брат, мелкий еще, скоро совсем рисковал встретится с тем же самым. С осознанием, что всем вокруг его жалко из-за бедности. Из-за его никчемной семьи.       Тогда всё и началось. Валера выскочил пулей из больницы, ночь провел в мыслях о том, что делать дальше: как найти деньги не только на себя, но и на брата? И придумал. Не новая схема, старая, но что-то у него с пацанами получилось. Теперь не последний, хоть и не первый, человек в городе. Большой человек, правда, скажет, что он шелуха, ну так и ему много пока не нужно… Брата забрал, хату себе выбил, машину, деньги идут рекой — что еще надо? Куда дальше? Ни он, ни его младший не нуждаются больше ни в чем. Остальное Валеры не касается.        Но Костя нюня. Оставшись один на один с Валерой, нюней быть не переставал. Нежный, мечтательный, наивный… Пойдешь с ним куда — он на небо смотрит, на звезды, на цветочки, на бабочек… Утомительно с ним возиться. Валера не терял надежды, что брат будет таким же, как он, вот-вот вылупится и станет порезвее, грубее, жестче… А он всё никак. Стыдоба уличная. Иной раз Валера жалел, что велел ему с пацанами тереться. Он ни бегать не умеет, ни воровать, ни сколотить себе компашку…       Но каким бы Костя не был, он Валере брат.       Запах школы был таким отдаленно знакомым, что вызывал и чувство новизны, и ностальгию одновременно. День солнечный, лучи золотистые грели полы и двери, через окна ложась на приветливые поверхности. Нагретая солнцем железная ручка двери в библиотеку не отозвалась. Туркин тяжело вздохнул. В его планы не входило ждать. Он притаился в тени коридора поодаль, рассматривая доску почета миленьких на лица учеников.       Дверь скрипнула, Валера глянул в сторону звука и увидел, как в кабинет заходит тощеватый высокий подросток, и выскользнул из тени. Открыл дверь за ним, ожидая увидеть учителя и ученика за беседой, а увидел только ученика.       — А учитель где?       Ученик на него взглянул чуть весело. Страшненький омега, но пахнет вкусно. Парень ему ответил:       — Я учитель. Что-то случилось?       — А, — замешкал Туркин. Почесал шею и, спохватившись, продолжил: — Я по поводу Кости Туркина. Я его брат.       — О, замечательно. Пг’исаживайтесь…       Еще и картавый. Совершенно непритязательный, картавый, очевидно заумный маленький человек с большим чувством власти, зато одет получше многих учителей. Фарца даже есть, брючки, к примеру, не массового пошива...       Что-то в нем было знакомое. Где-то Валера его уже видел...       — Я постою.       — Стойте, — разрешил с улыбкой Вахит. — В общем-то, в чем дело…       — Че Вы к нему привязались?       — Я? — Удивился Вахит, — Ничего.       — Ну вот и не надо сочинения в дневнике писать ему. А ходить ему или нет — он сам разберется.       — Да Вы погодите, — возмущено протестовал Вахит. — Он же совег’шенно не ходит! Он ведь вообще не ходит, а если ходит, то дег’ется и… Сг`ывает уг`оки.       — Пусть делает, че хочет. Ходит же? Вас, не пойму, что не устраивает?       Вахит замолчал. Он совершенно не понимал, какой разговор они танцуют. Взглянул на старшего Туркина получше, рассмотрел его плащ черный, кожаный, брюки, грязные на подворотах, ботинки зато начищенные до блеска, а самое главное: бордовая рубашка и золотая жирная цепочка сами на Вахита глянули. Это же не человек, это же... Браток!       О. О-о! При таком ярком, солнечном освещении в помещении, где не накурено, будучи хоть сколько-то трезвым, Вахит вспомнил. Это же его гость! Как забавно... Но его в ответ, кажется, не узнали. Не мудрено: столько пить — надо жертвовать. Или памятью, или печенью, или всем сразу.       Продолжал от своих мыслей Вахит уже веселее:       — Если так пг’одолжится — это педсовет и ПНД. Исключение, вечег’няя школа в лучшем случае. У Кости отличные знания…       — Пацану место где? — Улыбался издевательски Валерий. Ему чужая веселость не нравилась, — на улице.       Лощеному задушенному омеге знать не приходится, что из себя улица представляет. И Валера не собирался просвещать. Но набросать обстоятельства надо, иначе же от Кости не отвалит. Он продолжал:       — Он ровный пацан, нормальный человек, у него все есть. Если в школу не пришел, значит, так решил, дела у него.       — Какие дела в восьмом классе могут быть? — Фыркнул, улыбаясь, Вахит. Что-то щекотнуло в груди странно. Не боится…       — Важные.       — Так пусть он их делает после школы. И я что-то не заметил в г’азговоре с Костей, что ему нг’авится улица. Вы его спг’осили, чем он хочет заниматься?       — А по-Вашему, он хочет заниматься э-э… пианиной? Собачий вальс играть?       — Цой тоже начал с "Собачьего вальса", — не теряя улыбки, продолжал Вахит. — Музыка. Ваш бг’ат очень любит музыку. У него «отлично» по пению. Лично я вижу в нем талант, — воодушевленно говорил Вахит, пытаясь переубедить стоящего перед ним альфу. — Наш учитель в музыкальной школе знаком с паг’ой аг’тистов, если Ваш б’рат захочет петь — его научат пг’офессионалы. А если он будет занят пением, остальные учителя пг’остят ему отсутствие на уг’оках… Один мальчик у нас так уже ходит на занятия, ему нг`авится.       Сделка была простая и немного не честная. Да, простят пропуски, но только если Костя будет выступать на школьных мероприятиях и участвовать в октябрятах, куда Вахит бы его продвинул. Впрочем, ему уже можно податься в комсомол. У него бы все равно не осталось времени на улицу, но иллюзия возможности везде поспеть, казалось, должна увлечь не только Костю, но и его старшего брата, родителей. Сперва надо начать с Валерия, раз он тот, кто упрямо уверен, что Костя на улице за своего сходит.       Но его не интересовала эта сделка, природа которой ему известна. Потемнев в лице, Туркин ответил:       — Нам это не обосралось.       Зималетдинов вздохнул тяжко, откинулся на спинку твердого старого стула и, скрестив руки на груди, посмотрел на Валерия.       — А Вы, как настоящий пацан, хоть чуйку имеете, что это не всем дано? Он ГТО-то еле тянет, а уж бегать по улицам и пг’ыгать чег’ез забог’ы ему вообще — не дано.       Туркин приподнял голову, рассматривая Вахита в ответ. Во… Училка.       — Всем, не всем… Какая Вам разница?       — Да такая. Так Вы пг’идумали или он сам г’ешил?       Любопытство губит, но Вахит не отступал. В самом деле же интересно.       — Допустим, я решил. А-а, — качнувшись на пятках, Валера понял кое-что. Его осенило. Он вспомнил. — Я вспомнил! Ты же... В казино работаешь у Кащея, да?       Вахит туго кивнул. Неловко. Но если бы обычный родитель это узнал, ему было бы стыдно. Но бандит... Вызывал лишь неловкость.       — Сколько хотите Вы и ваш педсовет, чтобы это дело замять? Стольник?       А вот это уже оскорбительно! Вахит нахмурился, сел прямее за стол, что показалось Валере шагом к согласию на его предложение: ушлая училка!       — Валег’ий… Вам совсем наплевать, чего хочет Ваш бг’ат?       — Двести?       Зима посмотрел на него, как на идиота. Ясное дело, они не договорятся: одних понтов здесь выше крыши. Одним словом… Браток.       — Понятно, — печально выдохнул Вахит. — Педсовет назначен на пег`вые числа маг`та.       Лицо, прежде веселое, расслабилось в миг. Мрачный вид обнял Валерия. В груди заклокотало неприятно, неуместно совершенно, и Туркин задавил пыл той ярости, которая охватила его немедленно. Холодно он осмотрел стол, учителя и каждую маленькую вещичку на столь большой плоскости. Не договорятся. Принципиальный. Маленькие люди все такие принципиальные и правильные, особенно учителя — упиваются властью, поскольку нигде больше не имеют ее. Неужели такой молодой, а уже... Впрочем, всё правильно. Тетки постарше на его месте выбрали бы деньги.       Подойдя чуть ближе, Туркин угрожающе навис над Вахитом Львовичем. Тот посмотрел на него снизу вверх, показавшись букашкой. Так бы его и хлопнуть. Но пока…       — Не договоримся?       — Нет.       Руки в миг стали горячими. Валерий выпрямился, сделал пару шагов к торцу учительского стола, прихватил столешницу обеими руками и поднял его за край. Все вещи, которые были на поверхности, скатились на пол, зазвенело жалобно стекло, разбившись. Вахит едва успел отскочить, когда оно упало. Полотно ударилось углом о пол и рассыпалось вдребезги… Вахит растерянно посмотрел на Туркина. Валерий улыбнулся широко. Он отпустит стол и тот с грохотом встал на свои массивные ноги.       — До свидания.       Дверь хлопнула, отскочила от косяка и загоготала. Вахит отошел от холодного испуга, вытер вспотевшие ладони об коленки, выдохнул и взглянул на пол… В кабинет почти сразу после гостя забежал его ученик, чтобы о чем-то спросить. Марат почесал затылок, смотря на происшествие на полу, взглядом нашел веник, совок и ведерко для мусора и предложил помощь убраться. Чувствуя дрожь в руках, Вахит разрешил ему помочь. Но руки, несмотря на попытки собраться, подводили, дрожали…       Вечером же директор ресторана предупредил, что в казино лучше не спускаться ближайшие пару недель. Один из гостей настаивал на том, чтобы Вахита Львовича уволили. Такой власти у директора над Вахитом нет... Давыд Ренатович пацана любит и в обиду не даст. Придумывал, как его беречь, сам...       — Не выходить?       — Нет.       — А кто меня заменит?       — Пока я, — устало вздохнул альфа.       — Каг`им Тимуг`ович, но Вы же там ничего не знаете, — улыбнулся омега.       — Ничего, ничего... А что ж делать? Я не могу вас подставить. Перебесится пацан этот и вернешься. А, того гляди, его убьют, — хмыкнул мужчина цинично. Вахит слегка вздрогнул. — И спокойно будешь работать. Такие долго не живут, я по опыту знаю...       Может, Карим Тимурович прав. Может, можно пожелать всего плохого Валерию, но... Вахит не мог. В конце концов... Он верил, у него еще получится достучаться и получится помочь. Обязательно получится...