Глава 18. Недоразумение

      Снег пушистый. Теплеет на улице. По телевизору уже передали, что мобилизуют войска из Афганистана. Интересно, отпустят ли их домой? Или заставят еще служить? Марат каждое утро слушал новости то по радио, то по телевизору, зависимо от того, кто был утром дома: мама или папа. Мама слушает радио на кухне, а папа громко телевизор включает утром в зале, когда пьет там чай перед работой. Марат слушал и пытался понять, что будет дальше... Всё вокруг меняется круто и скоро. Очень-очень скоро...       А что-то вообще не меняется. Третья четверть такая утомительная. В конце года экзамены, а у Марата не выходит дружить с математикой. Он вообще, оказалось, троечник настоящий. Если бы не Айгуль, с которой он сидел, то был бы точно в тройках весь. В старой школе его из-за брата старшего любили, ставили ласково пятерки и четверки. Потому что Вова спортсмен! И парень хороший был! Только хулиганил... В этой же Марата не жалели. И он понял, что глупый совсем. Ну ничего... Он теперь поет! А поющие элементы в школе — уважаемые персонажи! Будет петь на всех праздниках, может, нарисуют в аттестате хороших оценок. А то папа будет ругаться...       Что-то не менялось. Точно.       — Костя! Ты че без обуви прешься?       Костя вздрогнул, обернулся и улыбнулся широко, увидев омегу. Марат поймал его в коридоре возле гардероба. Айгуль шла за ним. Глаза важные в пол, на мыски туфелек: не испачкались ли в мешке для обуви, а?       — Забыл.       — Да не ври, у тебя ее нету.       — Ну нету, — улыбался парень.       — Костя, а у нас... С домом Быта как дела?       — Не знаю, — почесал Костя затылок. — Вроде ровные. Мы их не трогаем, они нас. Как Шкура пришел, так у нас вообще всё нормально стало. Он умеет с людьми общаться.       — Пьет? — С улыбочкой спросил Маратик.       — Пьет, — закивал Костя.       — Ну понятно, как он там общается.       — Ну да... Ты в коробку давно не ходил, почему?       — А че мне с вами делать?       — В футбол поиграем... А? Приходи.       — Приду.       Звонок. Гуля цокнула. Марат прихватил ее за руку и они побежали быстрее на урок. Литература!       А после школы опять... Вновь и вновь злополучная машина появлялась на горизонте. Шел Марат один или с Айгуль, он сворачивал в другую сторону, видя ее. Обходил кругами дома или школу, и музыкалку, чтобы лишний раз не нарваться на эту тачку. Бежал от навязчивого воздыхателя, как умел. Айгуль все чаще предлагала сказать родителям или хотя бы учителям. Но Марат отнекивался и она понимала, почему.       Если родители узнают — он же и будет виноват. Что они сделают? Подать заявление в милицию на преследователя — все равно, что всей Казани рассказать, что их сын привлекает к себе излишнее внимание, а на такое способна только шлюха. А кто такого воспитал? Родители виноваты. Воспитают шлюху, потом воют везде, что трогают ее. На отца могут начать давить в партии. Вплоть до исключения из нее, что бы значило, что жизнь пойдет под серьезный откос. Его должность напрямую зависит от партии. Разбираться самим — исход ровно такой же, если не хуже. Отец не такой человек, чтобы запугать бандита, попробует и в ответ получат внимание к себе совсем не тех людей, с которыми может быть цивилизованный диалог. На переезд отец никогда не пойдет... А если узнают учителя — такой кипишь поднимется… И ментов запрягут, и родителей, и, страшное самое, комсомол их местный… А эти газеток налепят... Весь район узнает, что за Маратом уже мужики ходят. Позор будет на всю Казань.       Одно только… Можно пацанов попросить заступиться. Своих. Марат чаще и чаще думал об этом… Но оттягивал. Они тоже не святые. Растреплют везде, что он к ним по такому делу подходил, не отмоешься. Марат крутил в голове варианты выхода из ситуации... И вздыхал тяжело... У него нет даже дяди Давыда. Во-первых, дядя Давыд и тетя Настя уехали куда-то, во-вторых, папа всегда говорит, что эти люди им ничего не должны и ничем не обязаны. У таких просить нельзя, потому что они потом спросят вдвое, а то хуже, втрое больше... И как у них такое просить... Марат кусал губы и не знал.       Некоторые события отчаянно хочется стереть из памяти, но они въедаются в нее, как хлорка в черную ткань, навсегда оставляя оранжевые следы после себя.       Снова и снова Марат видел эту машину и этого человека. Совсем скоро он стал видеть ее не по пути от дома до школы, а прямо во дворе, куда выскакивает каждый день по своим подростковым делам. Первый раз заметив его, стоящего напротив подъезда, покуривающего мирно, Марат остолбенел от страха на секунду, но, сжав кулаки в карманах куртки, перехватив ключи покрепче, чтобы ранить, если что, побольнее, бесстрашной походкой отправился в школу. Машина за ним не тронулась. Во второй раз Марат уже не удивился. Не замечая поползновений, успокоился от мысли, что у мужика здесь дела. В третий раз он уже шел с отцом после вечернего похода по магазинам, мама попросила купить продуктов на гуляш, и старался держаться к папе поближе, снова видя эту машину. Папа защитит. При папе никто трогать не будет. Так же?.. Папа сильный.       Но вид отца незнакомца не остановил. Он вышел из авто, увидев, что мужчина рядом с омегой оказался сильно поодаль, и поплелся за ним, начав почти сразу разговор с Маратом.       — Давай я тебя завтра провожу? До музыкалки.       — Ты че, — шептал, опешив, Марат, — больной, что ли?       — Марат, — отец обернулся, остановился и осмотрел двоих.       Незнакомый ему мужчина остановился, испугавшись взрослого альфы и возможной с ним стычки, Марат, оцепенев от страха перед отцом, встал, как вкопанный.       — Кто это? — Кирилл кивнул, смотря на Марата, на мужчину рядом с ним.       — Никто, — бросил быстро Марат и побежал к нему, не желая выяснений.       Кирилл нахмурился, обернулся пару раз на стоящего позади мужчину и спросил сына, хмурясь серьезно и строго:       — Твой знакомый?       — Нет, я не знаю его, — со страхом в голосе оправдывался Марат, не смея даже взглянуть назад, проверить, не пошел ли за ними этот мужчина, исчез ли он…       — Смотри мне… Не давай повода.       И последняя надежда потухла. Отец не защитит его.       На следующий же день он, распрощавшись с Айгуль сразу после уроков, пошел в коробку к пацанам — в футбол играть. Его встретили улыбочками: Маратик стал взрослым таким и хорошеньким, он уже не казался по-детски смешным. Симпатичный омега с горделивым видом у пацанов вызывал уважение: каждый знал, кто его брат, а кто не знал — на всякий случай уважал посильнее знающих; к тому же вид омеги, уверенного в себе и умеющего дать в нос, вызывал уважение само собой. Никто не хотел получить по морде и опозориться перед остальными. Как-то это неловко, когда не можешь ответить омеге, а он, к тому же, не только пощечину может дать. Но все же… Омега симпатичный. Зазноба такой! Ходит со своей подружкой, оба нос к небу держат, деловые — с дипломатами! И глазками стреляют остро… Подружка в коробку никогда не приходила, а Марат иногда заглядывал. Иногда играл в футбол с пацанами. Иногда ходил гулять по району со скорлупой. Иногда кино смотрел со всеми. В моталку никогда не заходил — боялся. Но знал по слухам, какие там дела творятся…       Игра в футбол раззадорила. Мальчишки пинали мячик до ночи. Все вспотели, бегали по замятому твердому снегу уже без курток. Марат взмок ужасно... И замерз быстро, когда игра закончилась. Носом шмыгал частенько. Парни вызвались его проводить до дома. Он согласился. И, идя с ними домой, думал... Осматривал каждого и думал, кого бы попросить помочь ему. Только теперь Марат и не знал, к кому толком обратиться. Ни Вовы, ни Юры, ни Никиты даже, способных показать, что за младшего омегу есть, кому постоять, не было здесь. Костик... Во-первых, он щуплый и бегает плохо, во-вторых, у него рот не закрывается, он глупый: скажет кому-то не тому, и дела не сделается, и опозорят еще... Нет, Косте такое рассказать нельзя.       Уже у дома провожающих стало заметно меньше. Кому было по пути — пошли к себе. Кому было лень далеко идти, убежали почти в начале. Марат опять осмотрелся... Растерявшись несколько, он обратился к более-менее понятному лицу… Мальчик его возраста, Кирилл. Он же должен знать, к кому обратиться за такой помощью?       Кирилл надул слегка щеки, удивленный просьбой. Он подумывал, кому сказать. Пацаны нормальные, должны же помочь…       — Только, — очень серьезно просил Марат, — лишнему никому не говори. Сам знаешь. Вся улица будет знать.       — Хорошо.       А в пятницу утром сказали, что воевать солдатикам больше не нужно будет. Как здорово! Марат надеялся теперь, что Вову совсем скоро вернут домой. Он ушел в конце марта... Может, придет тоже вот-вот?       Правильно это или нет, но Кирилл вообще никому не сказал о проблеме Суворова. Следующую неделю Марат ходил, как на иголках, не зная, защитят его или нет, иногда думая: вдруг за него уже замолвили словечко и всё нормально? Все обошлось? Но в субботу, когда он проторчал в музыкалке два часа, пытаясь выдавить из себя нужный тон голоса, сжимая яйца буквально, как будто тисками, чтобы ангельский голосок вновь прорезался после того, как навсегда поломался, он снова встретил ярко-зеленую машину, только теперь, когда выбежал на улицу после занятий. Убежал. И бежал долго, до моталки, не домой. Вошел осторожно, пытаясь отдышаться поскорее, открыл рот, поскольку носом там дышать оказалось опасно для жизни, и глянул на кучу мужиков. Они глянули на него. Мужиков он испугался. Дядя Толя был еще ничего. Алкаш и есть алкаш, они все понятные, добрые... Серый был нормальным мужиком. А этот… Чем-то он был на дядю Давыда похож. Хмуро глянул на мелкого и пьяно протянул:       — Мара-а-тик! Ты к кому?       — Я… К Фантику.       Кирилл встрепенулся, зажался и подумал подойти к омеге, но другая пацанва, считающая деньги, которые им пьяный автор отсыпал, отреагировала быстрее:       — Марат, пошли с нами кино смотреть!       Суворов согласился. На его лице появилась улыбка тоскливая, но больше счастливая: пойдет с пацанами в кино, как когда-то с братом. Каждый из универсамовских напоминал ему капелькой Вову… Дурашливые, резвые, сильные, веселые... И улыбочки иногда такие... Как хитрые, игривые. Марат не мог не улыбаться в ответ. Особенно казалось, что кто постарше, тот точно Вова — брат старший, защитник, хитрец и выдумщик такой же...       Мальчишки большой толпой пошли в гости к знакомому дядьке. Недавно совсем тот салон сделал у себя дома. В тесной комнате в чужой хате, сидя бок о бок со всеми, смотря боевичок западный, Марат нарочно сел рядом с Кириллом. И плюнул на него, поняв, что он полное фуфло, а не пацан. Никакой он не помощник!       — Ну хочешь, — шептал Кирилл растерянно, — я тебя буду защищать?       — Ты-то? Ты себя видел? Тебя загасят через секунду. Ладно, забудь. Вообще забудь, — наседал голосом Суворов, пиля парня взглядом. — Я Вове расскажу. Вернется скоро... А ты разболтаешь — он тебя убьет.       Фантик всё понял. Все равно он не знал, как заступаться, и трусил, просто вообразив себе эту вероятность, кивнул молча и отвернулся к маленькому экрану телевизора, всматриваясь в картину через чужие головы.       Через неделю парни снова пригласили Марата смотреть кино. Большой компанией они пошли к знакомому уже дядьке. Тот махнул им рукой на зал, толпа ручейком пошла занимать лучшие места. Марат остался позади, снимая ботинки слишком медленно. Туго завязал с утра и приходится теперь мучиться. Испачкавшись в растаявшем от тепла квартиры грязи, Марат пошел на поиски туалета и случайно заглянул в кухню, а там за столом в тесноте сидело четверо, еще трое стояли, опершись на шкафы. Все глянули на мелкого, так остро, что пот хлынул по его телу холодной волной. Через секунду ноги его затряслись. Одни особенно острые глаза смотрели на него чересчур внимательно. Они были ему знакомы. И в тусклом свете кухни казались черными. Режущими.       Хозяин квартиры спросил быстренько:       — Что потерял?       — Руки помыть?       — Напротив.       Все улыбнулись неловкому мальчику. Отойдя на шаг от кухни, Марат услышал смешки:       — Че омега прям с кучей пацанов пришел?       Хозяин отвечал:       — Да не первый раз уж, видно из тех…       — Осторожно, — обманчиво мягкий голос показался Марату знакомым. Он нахмурился, вслушиваясь в него: — у него брат уличный. Адидас… Присматривают, видимо.       — А сам брат где? — Задал вопрос другой, ужасно, ужасно знакомый голос.       Сердце остановилось в надежде, что ответом будет незнание. Но ухнуло сразу же в пятки, порвав в груди всё, когда Марат услышал:       — В армии. Деньги считай, дорогой, не до детей тебе должно быть.       Намывая руки в туалете, Марат во всём теле ощущал бегающую по сосудам тревогу. Тряслись руки. Подкашивались ноги. Дыхание сбилось, стало тихим, рваным. Грудь дрожала. Перед глазами темнело. Похлопав себя по щекам холодными, мокрыми руками, Марат взглянул в маленькое зеркало на себя. Вытерев тыльной стороной ладони нос, он опустил глаза на руки.       Внезапно он вспомнил себя маленького, вонючую раздевалку альф в ДК, брата, порезавшего чужую сумку, и того парня, который дал Марату пощечину за чужую шкоду. Он в кухне сидит. А если он знает брата, может, поможет?.. Но мысль об этом ввела омегу в еще большую дрожь. Нет, как он подойдет к такому важному человеку и попросит помощи против его же соратника?.. А он еще такой страшный, морда у него, как у быка, кривая такая, огроменная, сам он огромный… Шкаф. Как был в детстве страшным и большим, таким же и остался... Внезапно Марат вздрогнул всем телом, едва ли не подпрыгнув — в дверь громко постучали. Обтерев лицо влажными ладонями еще раз, Марат умыл лицо и открыл дверь. Нос его уткнулся в незнакомую ему грудь. Он поднял глаза и увидел его.       Глаза карие, большие такие, сладкие… Маленький мальчик, тонюсенький, личико детское совсем, с румянцем на щеках еще и нежными прыщиками. Щетина едва-едва прорезалась, еще далеко Маратику до взрослых бритв. Не густые брови нахмурились. Боится. И запах его, совершенно испуганный, заставил Романа улыбнуться.       — Не бойся меня. Нравишься мне, ничего не могу поделать.       — Не старый ты для меня, а?       Свой острый язык Марат бы себе прямо сейчас отрезал. Альфа улыбнулся ему криво и, качнувшись на ногах, грозился своим видом оставить угрозу. Но Роман зашел с другой стороны:       — У меня сестричка с тобой одного возраста, не бойся. Ничего я с тобой не сделаю. Я дождусь. Но мы ж можем дружить?       Рома хотел погладить нежное личико с бархатной кожей и едва коснулся Марата, продолжая:       — Ты же с пацанами ходишь, ну, уже целовался?       Марат сглотнул. Ни слова в ответ не мог найти, кроме как послать, но после этого его точно поимеют. Спас случай.       — Колик! У тебя понос или как, тебя где носит?       Желтый выглянул из кухни, глянув на Колика. С кем тот говорил, он не видел. Но к столу парень был нужен. Рома встрепенулся и отпрянул от косяка двери в туалет.       В зале раздавался восторженный гул голосов. Видимо, включили кино. Разойдясь с Коликом, Марат подумал присоединиться к ребятам, но в последний момент, слыша, как, закрываясь, щелкнула дверь в туалет, решил сбежать. По темноте добрался до дома, получил подзатыльник от отца, что ночью гуляет, и шмыгнул в комнату. Страх колотился в груди, разливаясь по телу неприятным, холодным, колючим онемением. Долго омега не мог заснуть.       А утром Диляра выяснила, что мальчик ее заболел. Кирилл вскинул руки — опять! Вздохнул и велел не идти в школу. Сам ушел на работу. А Диляра весь день суетилась с ним, поглаживая и проверяя, как его здоровье. Лобик горячий, нос сопливый… Милый, милый ее мальчик…

*

      Педсовет назначили на 1-е марта. Валерий еще несколько раз пытался перетереть с соцпедагогом момент, но тот упрямился. Костя всякий раз, как брат шел с ним в школу для разговора с Вахитом Львовичем просил об одном:       — Ну не иди! Ну Валера!       — А че? Почему нельзя?       Старший смеялся.       — Ты его не знаешь. Он добрый очень, хороший...       — Добрый, хороший... А че ж он так делает, а?       — Надо. Ну ничего не будет там на совете этом, ну Валера... Не пугай!       — Да я не пугаю! — Валера смеялся. А сам смутился. Что же он такой страшный, раз брат так боится?..       — Не пугай, — опять просил Костя. Снег хрустел под ногами. Темно на улице было. Утром шли всякий раз. — Он хороший. Мой любимый учитель. Он в лагере с нами всеми дружил. Я тебе говорил...       Но Валера не помнил. И в утра те, что ходил к учителю, между делом — мыслей своих — слушал его.       Не получилось договориться. Валерий ни разу не попал больше на учителя. Даже узнав его расписание, умудрялся всякий раз встречаться с закрытыми дверьми библиотеки. Искать по школе — он не собака. И решил на том Валера закончить. Будь, как будет! Надоело!       Первого марта детишки стояли у дверей в кабинет, обозначенного кабинетом для педсовета. Всех возрастов! И все ждали Вахита Львовича. Не проходил еще мимо. Костя был не единственным шалопаем из класса, которого ждала в этот день экзекуция. Но он был в самом трудном положении. Он знал, что Вахит Львович убеждал учителей, что брата будет достаточно, но те добрались до родителей и оповестили их о предстоящем событии. Чистенькие, красные в мордах, озабоченные фальшиво жизнью младшего сына, они явились в школу, встретились с Валерой и Костей, и теперь в молчании стояли в коридоре. Смотря на них, Валера сожалел о том, что он их знает. А Костя ровно в этот миг понял, почему его брат ненавидит их родителей...       Напряжение росло. Костя постепенно перестал отрывать глаза от коридора, откуда должен пойти Вахит Львович. И, как только тот показался вдали, Костя, бросив брата, побежал к нему. Валера издалека лишь наблюдал, как учитель поправляет мелкому волосы. Плохо он мог слышать их разговор.       — А брата не лишат прав на меня? Я тогда в детдоме буду, да?       — Не будешь ты ни в каком детдоме, — вздохнул Вахит. — Никто не забег`ет тебя. Только ПДН будет, если пг`одолжишь. Потом вечег`няя школа...       Костя не понял угрожающей шутки и возмущенно запищал:       — Как так? Вахит Львович, не надо!..       — Если согласишься со всем, что скажут там, то ничего не будет.       — Точно?       — Точно! Иди!       Костя оторвался от учителя и побежал к брату. Медленно Вахит шел с Кирой вдвоем. Женщина улыбалась чужой наивной ласке для чужих совсем детей. Ах! Она сама такая была...       — На Ирку ты похож. Наивная дурочка такая... На учительницу окончила, а тут же три года у меня сидит, бумажки пишет. Всё детей спасать хочет.       — А кого еще спасать, — вздохнул Вахит. Они уже подошли к дверям кабинета. — Детей...       — Смотри, как бы они к тебе не приклеились... Ну ты понял.       — Понял, — улыбнулся смешливо парень. — Садись давай, начнем уже.       Анна и Рамиль, оба красные в щеках, суетились так, что педсовет от и до был похож на цирк. Отец рыгнул — в тайне от жены он выпил пива перед выходом, мать икнула — в тайне от мужа она выпила рюмочку водки… Оба одеты были бедно, хотя Валера отсыпал им не мало денег. Родители же. Как-то некрасиво совсем их не уважить, не дать денег. Особенно, когда сторожат где-то и просят. Всё, до копейки, тратили на бутылку. Бедно, но чисто, от этого будто бы еще хуже казалось их положение. В кабинете отец бил себя в грудь и кричал:       — Я инвалид! Я уважаемый человек был на заводе!       — Да успокойся ты, — с агрессией на мужчину нападала Анна.       Инвалид! Валера ухмыльнулся. По пьяне пальцев лишился на станке полгода назад, вот и инвалид; двух штук не досчитается теперь никогда. За это даже группу не дают. А уволили его потому, что этот уважаемый человек на заводе спорил с начальством, теперь он уважаемый человек по делам мелкого ремонта в квартирах и гаражах, за пузырь починит все, а если не починит, так доломает. Вот и всё уважение.       — Отстань! — Отмахнулся мужчина от жены. — Я воспитывал приличного сына! Мне стыдно, что Костя таким стал, как его брат…       Костя взглянул на брата, сидящего по левое его плечо, и увидел, как тот отвернулся. Опустил голову, но тут же гордо поднял ее выше. Мальчик толкнул коленкой коленку старшего брата и тот повернулся к нему. Вот-вот обида бы сожрала его, но глаза мелкого, светлые и всегда очень добрые, не позволили сердцу и на миг окаменеть. Валера погладил ладошку брата.       — Он не нарочно так говорит, — утешал брата Костя.       Тот только кивнул. Не нарочно. Ну да... Валера не чистюля и не отличник, и по музыке у него не было оценок. Он — "никто и звать его никак". Может быть родители даже имени его не помнят. "Кошелек" — вот и всё имя.       На педсовете всем представителям "чистейших" стало тошно от пафоса громких речей человека, раззадоренного алкоголем. Учителя переглянулись, выясняя между собой, у всех ли это вызывает одни чувства и мысли. Валера, молчавший весь процесс, посмотрел внимательно на Вахита Львовича. Ожидал гвоздь в крышку гроба Костика именно от него. А младший сидел, зажавшись, трясся почти. Впервые его окутал неправильный, режущий стыд… Стыд со вкусом вины — за своих родителей. Перед всеми.       Вахит Львович глянул с просьбой на Киру. Кира тетка уже матерая. Но понятливая. Она встретилась с ним взглядом, постучала ручкой по столу и просила:       — Социальный педагог, Вахит Львович, у Вас отчет обнадеживающий написан. Объясните свое видение на ситуацию и будем заканчивать.       Внимательно наблюдая, Валера приподнял голову. Он был слишком расслаблен для своего положения. Несмотря на раздражение из-за того, что его обязали сюда прийти, и из-за родителей в том числе, он искал нечто положительное в этом деле… В школе он давно не был. На педсовете тоже. Его сразу на учет поставили… Вспомнил он свою ментовку. Такая же была толстенькая и понятливая. Эту тоже можно чем-то задобрить, но Валера сегодня игрался, как кот с солнечными лучами. Понятное дело, что на всех этих властителей детских душ у него есть деньги. Что им там надо? Лак, колготки, дорогих конфет, кому вина... Но зачем же обижать, как его там, Вахита Львовича? Он же хотел время потратить на это представление. Вот пусть тратит. А Валера кино смотрел. Ностальгия крыла его, а в окно светило солнышко и он грелся под ним, как кот… Жмурился иногда. И всё смотрел на учителей. Эта школа ему не знакома, быть честным, в свое время он ходил в ту, что южнее. Костя ходил туда же, а потом... Плохое впечатление от Валеры заставило их поменять школу. Потом и переезд, и прочие мелочи... Так что этих лиц он не знал, но они все были для него знакомыми: вот кто-то чрезмерно строгий, вот мымра, вот дура, вот… Просто недалекий человек. И наивная принципиальная Белоснежка. Вахит встал с места и поделился своим взглядом:       — Константин хог’оший, добг’ый и ответственный ученик. Я думаю, все помнят его заслуги в пг’ошедшем году, а именно выступление на пг’аздник в в честь Нового года и многих дг’угих…       Только эта картавость, режущая слух, так мешала наслаждаться что ностальгией, что солнцем. Валера жмурился, хмурился и наблюдал за классруком.       — … но у каждого ученика могут возникнуть сложности. Я бы хотел, чтобы этот педсовет обошелся без внесения в личное дело Константина и дальнейшего постановления на учет. Увег’ен, он достоин шанса на испг’авление.       — Я Вас услышала. Согласных дать шанс на исправление Константину Туркину — поднять руки.       Валера фыркнул и отвернулся от цирка. Единогласно! Даже батя, идиот, поднял руку. А Костя, такой же дурак, прогнулся под училками и согласился на второй шанс… Сдался он ему? Что школа? Тех знаний, которые ему пригодятся в жизни, здесь все равно не дадут.       Дверь кабинета хлопнула. Валера вылетел оттуда вперед всех, не желая дальше ничего слушать. Толку от его появления там не было, все равно ни разу не спросили ничего, кроме того, что он думает о своем брате. Что он может думать? Это лучший ребенок планеты. Непутевый только.       Костя, не боясь обиды родителей, побежал за ним.       — Валер, Валер! Ты прости, что так вышло!       Бровки младшего хмурились, глаза слезились, но Валера не останавливался, хотя от его дрожащего голоса сжималось сердце. Он хотел побыть один, переварить в себе всё это, но вдруг остановился, потому что голос брата дрожал, и повернулся к нему.       — Ты чё наделал? Почему родителей позвали? Какого хуя ты согласился на второй шанс?       Валера так резко остановился и так рычал, что Костя сжался почти в комок, сутулясь сильнее…       — А что еще делать? Так бы ПНД…       — Какое ПНД! Кому ты нужен!?       — Вахит Львович сказал, что будет ПНД, исключение и вечерняя школа. А я не хочу, — смелее, расправляя плечи, возмущался Костя, — вечернюю школу, что я, отброс? Мне моя школа нравится. Я вообще… Хочу сюда ходить, если тебе это интересно!       Валера глянул на него, на родителей, хотел бросить что-то еще, но мать влезла:       — Что ты лезешь к Костику, а? Это он из-за тебя такой, слышь… Че ты с ним сделал, ай-ай-ай… При нас он таким не был!       Валера прикрыл рот. Сглотнул. Желваки играли на лице. Он опустил глаза. И прикрыл их. Ответ обжигал грудь, вошкался, как яд в жилах змеи. Большим усилием воли Валера ничего не сказал матери.       Повисло молчание. Валера собрался с силами и тяжелым тоном предупредил младшего:       — Дома поговорим. Решим, че ты там хочешь. Я занят буду.       — Это где ты занят? Бандит. Чем ты занимаешься, а?       Отец вышел вперед младшего.       — Тебе какая разница? На тебя хватит. Не волнуйся.       — Ты как с отцом разговариваешь?       И мать вновь прорезалась. Туркин вздохнул вновь тяжело...       Отца ненавидеть проще, чем мать. Мама... Это же мама. Она же ему шаль свою зимой отдавала, когда холод был кусачий. Подумаешь, кровать купила, когда он только в школу пошел... Зато она с работы печенье тащила, если кто-то праздновал день рождения. Для него...       Вновь Валера замолчал.       Скрипнула дверь в кабинет и оттуда по очереди выходили учителя. Вахит Львович вышел в обнимку с папкой, о чем-то разговаривал с Кирой, а та, в свою очередь, улыбалась и что-то ему обещала. Шли, улыбались, беззаботные люди, право имеющие решать, кому дано, а кому нет… Валера смотрел на Вахита Львовича долго, пристально. Вот, из-за кого вся эта проблема. Что-то, что растекалось в груди горячим потоком, застывало в сосудах и превращалось в холодную злость. Чужая принципиальность, неподатливость, прямолинейность — все это привело к тому, что Туркин получил прямо сейчас... Всю эту родительскую симпатию и благодарность брата.       — Я поехал.       — Валер, — нерешительно звал младший. Валера посмотрел на Костю с вопросом. — А можно я с родителями побуду?       — Ладно, — посмотрев вновь на брата, говорил Валерий. — Твое дело. Денег... На.       Взяв в кармане плаща всю имеющуюся там мелочь, старший положил младшему денег. Рамиль внимательно рассматривал большую кучу бумаг и монеток в тонких детских руках младшего сына.       Младший кивнул несмело. И хотя в груди колотилось сердца от ощущения, что он неправильно сказал, неправильно поступил, но обратную дорогу Костя не выбрал. Он проводил уходящего брата взглядом и посмотрел на родителей. Отец вытирал полный соплей нос. Костик только вздохнул.       — Мороженое хочешь, Костик? — Спросила ласково мама хриплым голосом.       — Нет, — улыбнулся мальчик, — зима ж. Какое мороженое… Мам, а я петь учусь.       — Молодец! — Ахнула она. — У тебя дедушка пел, любил это очень...       Отец незамедлительно же добавил:       — Ну и че толку-то? На улице будешь, как бомжи, петь, что ль…       Родители тут же стали ругаться. Начали с того, что никакой Костя не бомж, потом ругались из-за педсовета, ища виноватового, потом Костя их просил в кино пойти, там молчали. После кино в буфете ругались... Так вся дорога и прошла, в конце концов они помирились, поняв, что это не они или Костя виноваты, а Валера. Бандюга! И их младшенького с собой решил утянуть! Сволочь…

***

      Случилось то, что случилось.       Марат поболел неделю, выскочил из дома и вдруг почуял обманчивый весенний ветерок. Впереди тепло и буйство солнца, уже март! Но снег никак не намекал, что собирается уходить. Все еще льдом покрывались дороги, все еще одеялом устилал землю то и дело танцующий ночами снегопад…       На душе было хорошо. Легкость появилась в ногах. Нос сопливил немного… Но это ничуть не портило настроение. Кажется, что всё позади. Исчез из виду, отдохнул, а теперь можно вновь дышать полной грудью и ни о чем не думать.       Сопливый нос не помешал ни ему, ни Айгуль, после музыкалки пойти купить мороженое. Тем более, что мороженое им покупал Костик. Костик заделался в отличники — Марат этому радостно удивился. С Костиком можно соревноваться в учебе по-дружески. В тот день они соревновались разве что в том, что перепоют друг друга. Но у них оказались разные учителя и оба сошлись на том, что ноту не спеть раньше положенного ей времени... Мучились весь час, а Айгуль мучилась со скрипкой... А мороженое... Что-то очень захотелось! Горло у Суворова не болело, пел он в тот день замечательно, так что можно побаловать связки вкуснейшим пломбиром за 48 копеек. Купив себе и друзьям по стаканчику, Костя предложил побродить по улице. Качели еще не оттаяли и делать было особо нечего, кроме того, что хвастаться Айгуль, как он умеет на турничке крутиться. Марат тоже умел! Костя глядел на него с мальчишеской гордостью. А Айгуль с него хохотала, наблюдая, как, на вид довольно щуплый, мальчик владеет своим телом. Брат научил! А дома стенка не пылилась. Иногда спина болела и простой вис помогал расслабиться, иногда после школы хотелось попробовать, как брат, помять грушу, а его перчатки уже стали Марату впору. А иногда Марат просто бесился, бегая по квартире в незнании, чем себя занять, ровно как и по улице с друзьями мотаясь тут и там кругами, и пробуя себя во всех видах спорта: бег, бокс, гимнастика и танцы — чем друзья занимались, тем и Марат пробовал заниматься, наблюдая за ними, лишь бы не скучать. Отец купил ему столько вещиц для его увлечений, меняющихся со скоростью света, что становилось стыдно... Но в конце концов поиск себя у ребенка закончился. Марат выбрал пение. Хотя до перевода в новую школу Марат и не знал, что он может быть увлечен этим так серьезно... Учитель музыки подыграл!       Солнце уступило место сумеркам. В тот день его было особенно мало и наступление темноты осталось незамеченным. Они наткнулись на знакомых пацанят и те с радостью и восторгом озвучили, что опять можно пойти в кино, но теперь уже маленькой компанией. Марат осмотрелся... И понял вдруг, что Костя куда-то пропал. Дела... Остался он с Айгуль вдвоем. Вот только у них на двоих было всего копеек 50, не больше, так что им не до кино… Но мальчишки уговорили идти, у них деньги были. И парочка согласилась. В зале у уже знакомого дядьки посетителей сегодня тоже было не особо, до зарплаты у людей еще две недели, подростки деньгами не располагали, а деньги ему были нужны даже такие маленькие, какие предлагали пришедшие в гости мальчишки.       Он слегка повздорил с Желтым на прошлой неделе, попал под случайный гнев и вызывал подозрения. Денег мало сдал за неделю на крышу. Отпирался, что ходят мало, чутка врал, конечно. Левачил, на самом деле, в карман себе откладывал побольше. А то выходит, что у него от дела всего 40 процентов, чего не хватает ни на ремонт аппаратуры, ни на пропитание. Зарплату и ему, и его жене уже как три месяца задерживают, а ведь еще дети и внуки… Левачил он совсем немного, ведь нет в этом греха — лишние пять рублей, ну может быть десять, двадцать, положить в карман и не сказать о них. Зато на Новый год его внучата ели нормальные апельсины, а по выходным дорогая делала мясо. В библиотеке у него появились новые, интересные фильмы, найденные по знакомству. Не из воздуха ведь они берутся, за них тоже нужно заплатить!       Может быть, скажи он Желтому все так, как есть, честно, никакой проблемы бы не возникло. Но он не сказал, утаил, и доверие было подорвано самым неприятным образом — через гордость… Ведь Желтый не считал себя страшным человеком. Его уважали за справедливость и понимание, бычье спокойствие: скажи ему, что денег не хватает, он уступит, лишь бы под его крышей ходили, а не чужой. Но раз его испугались, придумали, что он обидит, то почему же он должен прощать и жалеть? Но все же он пожалел мужика на прошлой неделе, прося впредь предупреждать о возникающих проблемах и не левачить внаглую. Вроде бы мир был установлен.       Но вот на этой неделе, буквально вчера, снова не досчитались денег. Дядька обещал отдать сегодня с утра, утром к нему явились пацаны, но денег не появилось. Молча ушли.       Включив мелким кино, мужик пошел готовить на кухню плов. Не прошло и часа, как в дверь постучали. Мужик, открывая дверь, планировал сразу сказать, что через полчаса только получится сеанс следующий сделать, но говорить ему ничего не пришлось совсем. Зашел один сперва и без улыбок просто кивнул:       — Деньги где?       — Да нет денег, нет у меня…       Компания из четырех человек зашла в дом как только говоривший им махнул рукой, мужика оттолкнули, а тот осел на скамейку в прихожей: нет смысла сопротивляться. Пацанов разогнали, видак забрали, деньги, какие нашли, забрали тоже. Все под чистую. Вежливые были: Желтый велел лишнего не делать и ничего не рушить. Захочет мужик здраво поговорить — придет и заберет свое имущество. А пока пусть в надежном месте побудет и приносит пользу. Вадим давно не смотрел кино... А ему есть, с кем.       Мальчишки в компании с Маратом и Айгуль выбежали на улицу, адреналин бил по телу, заставляя веселиться против воли. Куда дальше бежать — сами не знали, на минуточку остановились у подъезда, чтобы глянуть, как чужие дела делаются. Пока тройка занималась поиском в хате денег и ценностей, на улице их ждала знакомая Марату зеленая машина. Их маленькая компания двинула мимо нее, решив, что лучше бы им не становиться свидетелями чужой справедливости. Точнее, не с такого близкого расстояния. Мальчишкам и Айгуль повезло пройти мимо незамеченными. Они не были нужны. Нужен был только Марат. Колик вышел из машины, как тень, незаметно и ловко, и в одно мгновение поймал пацана, прихватив руками за талию и притащив к себе. Кроссовки пятками нарисовали полосы на снегу, Марат пытался сопротивляться нападению, но ни одна попытка вырваться или сделать больно альфе не помогла. Мальчишки и Айгуль замерли, наблюдая за ним, попытались в следующий миг отнять своего друга, но им не повезло: тройка вывалилась из подъезда, раздала по бошкам и мордам малолеткам кулаков и влезла в машину вместе с Маратом. Только в тачке один из компании, смотря на омегу, спросил у Колика:       — А этот-то нам нахуй сдался?       — Свидетель, — хмыкнул Колик, не придумав ничего лучше.       Парни согласились, развеселились, потюкали Марата локтями за бока. Мелкий, ушастый и смешной! Он сидел на заднем посередине, зажатый двумя пацанами, в душном салоне, забитой напрочь запахом альф, в руки ему сунули видак и пакет с деньгами, а внутри него медленно, как смола, тек страх. Черный. Липкий. Руки, не слушаясь, обняли и мешок, и аппаратуру.       Кому заложник в виде мелкого пацаненка, который не пришей кобыле хвост для мужика, чей видак был взят на хранение, был не понятен, так это Желтому. Приняв видак и деньги, он посмотрел на стоящего в компании его пацанов Маратика и хмуро спросил у Колика:       — Это чё?       — Заложник.       Желтый прибалдел, выдохнул устало, потер глаза пальцами, затем взглянул на Рому и вскинул брови, и на выдохе спросил следующее:       — Какой нахуй заложник, мы че, картель какой-то накрыли? Ты кино обсмотрелся? Рома…       Парни за спиной Колика посмеялись. Марат тоже заулыбался. Видимо, Рома здесь не в почете. Множество его гениальных идей, основанных на желании понтоваться, если не раздражали, так смешили. Вадима они больше раздражали. Им этот свидетель не сдался, ребенок, как есть, еще пойдет расскажет кому, что у них тут делается.       — Ты дебил, Рома, — устало вздохнул Вадим. — Я вас просил... Спокойно, тихо... Забрать вещь и ехать. Кто это еще видел? М?       Вадим глянул на пацана. Еще и пацан-то... Знакомый.       — Друзья мои, — ответил робко Суворов.       Желтый покивал коротко головой.       Словесные издевательства над Коликом бы продолжились, если бы в кафе не забежал паренек взъерошенный и не бросил:       — Тебя там Шкура видеть хочет, «Универсам» не в порядках чет.       Желтый махнул рукой ему и, обратившись к Колику, сказал:       — Ладно, ты заложника вези домой, а мы поедем разберемся. Только внимательно смотри… Мне проблемы из-за тебя не нужны.       Одевшись неспешно, Вадим прошел мимо ребят, похлопал Маратика по плечу и будто бы подмигнул. Суворов ему улыбнулся боязно. Роме же досталась грубость:       — Чё стоишь? Иди заводи машину.       Все-таки Желтый что тогда, когда Марат был маленьким, виделся большим и страшным, что сейчас… Теперь он совсем большой и дело не в росте и его телосложении. Статус будто и физически сделал его больше. А может быть дело в теплом свитере, теплой куртке с мехом внутри и дорогой шапке?       Кафе опустело. Рома усадил заложничка в машину почти насильно, Марат готов был отвертеться, что до дома пешком дойдет, но Колик настоял: ему, если поймают Марата одного, тоже достанется.       — Садись уже. Спокойно доедем. Слово пацана даю, — с улыбкой оставил Рома последний свой аргумент.       Омега посмотрел на него хмуро, осмотрелся… Но доверился. Сел.       В машине были тепло, но Марат не мог расслабиться. Он ощущал подвох и всё ждал, когда альфа его выкинет. Душный запах машины давил до той степени, что болела голова. Но Рома смотрел на дорогу и не обращал внимания на омегу. Марат расслабился. Трогать его сегодня не будут. Но он молчал, молчал, а тишина тянулась, наконец альфа решился спросить:       — Тебе лет-то сколько?       — Пятнадцать, — ответил беспокойно Марат. Он посмотрел на альфу, а тот почесал гладкий подбородок.       — Понятно. Мороженое хочешь?       — Ел уже.       — Какой ты капризный, а, — вздохнул Рома. — Я же по-хорошему, ну…       — Понятно, — безучастно ответил Марат.       Рома посмотрел на него, не зная, как дальше быть. Боится. Пахнет страхом. Пугливенький мальчик…       — Погулять не хочешь?       — Нет, — вежливо отказывался Марат, — меня дома ждут.       — Подождут, — несколько раздраженно вздохнул Колик.       Машина рванула куда-то, темные улицы без фонарей различимы были лишь из-за фар и света пролетающих мимо окон. Марат вжался в сидение, взялся за ручку двери, желая выскочить поскорее. Но, когда машина остановилась в темном углу, где ни души не было, а он открыл дверь, чтобы убежать, Рома схватил его за талию и рванул на себя. Дверь захлопнулась. В тесном, совсем маленьком пространстве завязалась драка. Острые локти омеги, бывшие прежде всегда отличным оружием, путались в куртке, куртка мешала ему совершенно, Марат пытался стянуть ее с себя — и у него получилось, и вновь дверь открылась лишь на миг, и вновь его притянули к сильному телу грубые руки. Рома долго не возился больше, заломил Марату руку за спину до той степени, чтобы омега пискнул жалобно и уже не мог дернуться, и…       Случилось то, что случилось. На улице в обжигающий еще вечерами мороз Шкура выяснял, куда дели Марата. Мальчишки и Айгуль донесли ему смело, что забрали какие-то дядьки на зеленой машине. Зеленая машина у них на районе одна… Выяснив, в чем дело, что Рома идиот и ничего с Маратом не сделается, уже дома скорее всего пьет чай с родителями, старшие зацепились языками о делах и решали иные вопросы вопросы долго, позабыв, зачем встретились. Случилось то, что случилось. Никто лишний не прошел мимо машины. Никого не привлек ее долго горящий свет фар. Никто не слышал сдавленных криков, зажатого рта мальчишки, пойманного в тиски давящего, сильного альфы, никто не слышал скрипа сидений и не чуял ни страха, стелющегося по салону, ни агрессии, смешивающейся с ним, ни липкого возбуждения, перекрывающего всё, вплоть до душного запаха прилипшего напрочь в обивку салона курева.       Мир сжался до кончика носа, единственного, что не закрывала потная, грязная рука альфы, навалившегося на его спину, единственного, что не болело. Кончик носа намок от влаги тяжелого, горячего дыхания. Губы измазались в соли чужой ладони и собственных слюнях, щиплющих кожу. Пальцы больно вцепились в мягкую плоть сидений… Перед глазами темнота. А в голове пустота. Страх стал настолько большим и болезненным, что вытеснил сам себя. На пять минут. Долгих. Пахнущих кровью и болью. Темных. Пять минут.       Наконец рука отстала от его рта, а чужой вес приняло на себя вновь водительское сидение. Марат не торопился разгибаться, все еще скукоженный на пассажирском, размазанный по передним местам, как грязь. Мир стал чуть больше, чем кончик носа. Марат открыл глаза и посмотрел на дверь. Но он не торопился выйти больше. И не кричал теперь. Не сопротивлялся. Не шевелился.       Некоторые воспоминания хочется стереть из памяти. Но они навсегда останутся там, как хлорка, разъевшая краску на черной футболке.       Ничего из этого вечера Марат помнить не хотел. Ни Желтого, ни особенного того, что случилось в машине, ничего. Колик довез его до дома и, смотря на сидящего ровно, омегу, кутал его в куртку обратно, вытирал с мокрых щек остатки слюней и слез, и просил:       — Ну прости пожалуйста… Че такой грустный? Не понравилось? В следующий раз будет лучше.       Марат перевел на него глаза, не шевелись, а все его тело окаменело будто. Рома улыбнулся криво, отшучиваясь:       — Ладно, ладно, не будет больше. Не говори никому только, ладно? И я не скажу. Хорошо? Не делай глупостей. Бывает же… С кем не бывает… Будет наш секрет. Ты же должен был стать взрослым.       Дверь открылась медленно. Марат вышел на ватных ногах из машины. Он не хотел помнить этот день. Ни пустоты перед глазами, когда, медленно шагая, без сил, он шел домой. Ни тяжелого шума от шагов по лестнице. Ни матери, открывшей ему двери. Ни ее волнения, испуга и… Осознания.       Ничего из этого Марат помнить бы не хотел. Ни минуты. Но даже самой маленькой надежды не плескалось в нем. Ничего не плескалось в нем. Рот дышал тихо. Глаза смотрели только в пол. Ничего нет. Ничего нет… Ничего не помогло… Ни кулаки… Ни крик… Ни брата тень… Ни своих сила… Ничего не помогло. Смирение. Не помогло. Сопротивление. Не помогло. Ничего не плескалось в груди. Ни страх. Ни надежда. Ни боль. Ничего.       Нежные руки матери подняли его голову и Марат опомнился лишь на миг. Он дома. А запахов нет. Пыльный запах боли и крови все еще в носу. А других запахов нет. Он отвел глаза от ее карих, взволнованных, слишком родных глаз. А она снимала с него медленно куртку.       — Марат, пойдем умоемся?..       — Я сам, — сорванным голосом, тихим, как шепот ветра, ответил омега.       Отпрянул. Отошел. Разделся. Закрылся в ванной. Не было слез. Не было… Тишина, угол ванны, горячая вода льется… Долго. Или недолго…       Больше сил не было. Вымыться. Вытереться. Забыть. Забыть. Забыть. Лечь в кровать. Мама накрыла одеялом. Забыть. Закрыть глаза. Перед ними дверь машины. Выход прямо у его лица, а дотянуться он до него не может. Холодный воздух на миг влетел в легкие, а дверь следом же закрылась. Перед ними боль между ног и боль в руке, красная и острая. Открыть. Забыть. Забыть. Дверь в комнату тихо закрылась. Закрыть глаза. Нет. Открыть. Мама о чем-то говорит с папой за дверью комнаты. Закрыть глаза. Спрятаться в комок. Закрыть глаза. Закрыть. Забыть.       Со всеми бывает. Бывает. Ничего не помогло. Забыть. Закрыть глаза. Дышать. Дышать…       В конце концов, Диляра попросила для ребенка еще один больничный. Ничего страшного. Дети много болеют по весне...