Глава 19. Что-то произошло

      Неделя после педсовета прошла тихо. Костя побыл с родителями. А дома вымыл свою комнату и убрался в зале. Брат всю неделю где-то пропадал... Костя всю неделю ходил в гости к родителям. Мама тоже дома прибралась, а папа показал ему, как чинить табуретки. Правда, когда папа сел на нее, демонстрируя прочность, она поломалась. Хохот поднялся на всю квартиру! И конечно же Костя начал ходить в школу. Наверстывать упущенное было очень  тяжело. Но учителя шли ему навстречу. Особенно в этом деле помогал Вахит Львович, который ходил с ним или за него к каждому преподавателю и договаривался о том, какие мальчику надо сделать задания, чтобы не получить справку по окончании восьмого класса.       Но с музыкой всё было чуть сложнее. Костя трусил снова прийти к учителю... Но зря! Вахит улыбнулся ему и сказал:       — Мы пойдем вместе к нашему учителю. Он тебя ждет. Но я бы еще хотел тебя отпг`авить в музыкалку нашу. Ты же петь хотел, как Маг`ат, он ходит к Геог`гию Эдуаг`довичу...       — Георгий Эдуардыч... Он же строгий!       — Ну и что? Ты же петь хочешь, а не фигней заниматься. Будете вместе. Два вокалиста... У него гг`уппа, насколько я знаю, в этом году не набг`алась... Кстати, — вспомнил Вахит, — а ты Маг`ата не видел?       Костя мотнул головой. Он давно не общался с одноклассниками, а на этой неделе ему было совсем не до них.       — Понятно. Ну, чего стоишь? Что-то еще?       — Да. а Вы в лагере на гитаре играли. Можете меня научить? Я хочу… Научиться. Чтоб петь и играть.       Учитель заулыбался шире. Талант!       — Научу. Беги на обед!       Костик обрадовался и убежал. В столовой сегодня ватрушки с вишней…       Тихая, спокойная неделя перебивалась только сомнениями. То и дело, видя пацанов на улице, проходя мимо, избегая даже коробки и моталки, Костя думал… Как отойти. Не получается у него! Не его. В школе так быстро налаживались дела... На второй неделе Костя видел уже первые пятерки и всё меньше оставался после уроков для занятий в группах отстающих. У него замечательно получалось учиться... А потом Вахит Львович сходил с ним в музыкалку и под конфетки с ликером пообщался с учителем пения, и Костю взяли... На вокал.       Стало спокойно. В музыкалке Костя иногда виделся с Маратом. Тот, видя его, радовался очень-очень. Они заканчивали в одно время и Марат просил проводить его домой. Костя всегда провожал, как бы поздно не было. И замечал, что день становится длиннее... Иногда он провожал и Айгуль, если случалось идти им всем вместе или вдвоем после музыкалки домой. Не так охотно, как ее друг, девочка общалась с ним. Костя в конце третьей недели стал подумывать... Чем бы ее впечатлить?       А потом Костю поймали в темном углу и избили. Вот так. Он всех проводил, все защитил. Остался один, шел домой. И его поколотили. Потому что он больше не с пацанами. Потому что молча ушел, как ссыкло. Хуже чушпана стал! И оплеванный, битый и холодный, Костя пришел домой. А дома свет горел, на кухне шумели люди... Мальчишка снял куртку, пихнул ее в шкаф и... Пожал в ванную. Умываться. Из-за двери он слышал голос брата:       — Костя, ты? Иди сюда быстро. Поздоровайся с людьми-то...       Умывался, холодной водой, теплой... Корки крови смывались, но появлялись свежие ручейки. А в светлых волосах виделись мокрые пряди... В слюне... Костя запищал брезгливо. Повернув кран в сторону ванной, он принялся мыть спешно голову. Мыл до тех пор, пока от мыла они не начали скрипеть. Валера уже пару раз постучал в дверь ванной...       — Щас! Ну щас!       И вот наконец Костя закончил. Вышел из ванной. Полотенцем прикрывал лицо, будто бы вытирал... Но брат звал к столу. А там пришлось жать всем руки. И убрать с лица полотенце. Но друзья Валеры только обрадовались:       — О-о! Молодец! Мужик!       — Угу, — врал голосом мальчишка.       Валера похлопал малого по плечу. После чего Костя был свободен. Он убежал в комнату и спрятался там.       Март уже висел на волоске перед концом... Всю следующую неделю, стоило Косте оказаться где-то не там, он получал в глаз. Пока, наконец, не оказался в больнице. Переломали ему ребра. Навестить пришли тут же двое. Вахит Львович и старший брат. Встретились в дверях в палату. Не могли решить, кто пойдет первым.       — Вы вообще че тут делаете? Это мой брат, а Вы...       — А я учитель...       — Во-во! Училка...       — Будьте джентельменом и пустите меня...       Валера встал солдатиком, как заколдованный, в самом деле шутил. И открыл омеге дверь. Тот улыбнулся, благодарно кивнул и пошел вперед. Ладно... Подумалось Валере вдруг, что не такой он и страшный. Когда улыбается... Ничего даже. Милый.       — А ты в курсе, — плетясь следом, возмущался Туркин. — Что я из-за тебя проигрываю?       — Я давно не г`аботаю в казино. Это невозможно.       — Потому проигрываю. Ты когда придешь работать?       — А зачем, — Вахит повернулся к нему резко, — на было жаловаться, если ж со мной выигг`ывал?       Валера приподнял голову. В груди ухнуло что-то такое... Странное. Взгляд чужой несколько снизу вверх имел в себе вызов.       — Я не подумал.       — Вот и подумай.       Вахит развернулся и пошел дальше по палате. Койка Кости была самой последней.       Костя, глядя на них, не знал, хихикать ему или бояться. Вообще-то... Когда брату кто-то нравится — это тоже всегда очень явно видно. Он тогда дышит странно, молчит много и добрый очень. Но это у него ненадолго.              Эти двое подошли к койке. Валера был с пустыми руками, а Вахит Львович принес фрукты.       — Помнишь Мотю?       — Помню, — улыбнулся мальчик.       — Это его дядя достает зимой. Вот тебе...       — Спасибо... А март еще зима?       — Снег не г`астаял, — смеялся от своей ошибки Вахит, — значит зима.       Долго Вахит Львович сидеть не мог. Совсем скоро он ушел на работу. И с Костей остался Валера. Валера почесал подбородок. Неловко так было, что он ничего не принес...       — Кто тебя поколотил, а? Скажи.       — Никто.       — Ну да, а три ребра сломал просто так.       — Упал я...       — Где?..       — С лестницы...       — Че ты мне врешь.       Валера обиделся и теперь, вздохнув грустно, откинулся на своем стуле. Тот скрипнул недовольно. Костя помялся, подумал... И признался.       — Свои.       — За что?       — Отшили меня... Позорно. Потому что я в школу стал ходить... В музыкалку... Они меня всё время ловят и бьют...       Валера посмотрел на младшего... И обещал защиту.       — Я не хочу больше с ними ходить, Валер. Мне кличка не нравится, мне бить не нравится людей, детей... Я не люблю драться вообще... И воровать тоже... Не умею. Меня ловят всё время. Менты ловят... Я так не хочу больше.       — Нормально будет. Ладно...       Махнул на младшего рукой. Хотел еще немного посидеть, но внизу сигналила его машина. Его люди ждут. Пришлось идти.       В машину он сел, полный тяжелых мыслей. Друзья облепили его, начали задавать вопросы... Валера отмахивался, пока мог. А потом нехотя, чтобы отвязались, ответил:       — Да из-за училки этой... Костика... Костю отшили... Надо че-то делать. Забьют же. Сука... Ну почему человеку надо было влезть... Без мыла в жопу!       Машина дернулась. Впереди резко появилась машина. Туркин засигналил со всей дури. Если бы не эта училка...       — Из-за училки всё! Заебал меня. Чтоб ему... Ноги переломать...       Хотя Вахит Львович вовсе не виноват, что какая-то машина резко выскочила из-за угла. Просто он был на уме. А в груди было много злости. Злость... Она и мельницу способна завести своим ветром.       — А это мужик или баба?       — Парень, — отмахнулся Валера.       — А-а... А как выглядит?       — Лысый... Тощий... Стремный... Официант, помните, страшный этот... У Кащея.       Мужчины хором протянули:       — А-а!       Хотя помнили его плохо. Помнили, что такого какого-то Валера просил больше в казино не работать — у директора казино... Словом, понятно, что парень живет где-то рядом...       Ветерок, который развился от дуновения с уст Валеры, летел быстро. Если Туркин успокоился и обиды свои на счет училки оставил, выпил и забыл в тот же день, смиренно решив за брата закрыть вопрос о его положении на улице, то его друзья , поехавшие пить дальше в тот день, чтобы запой длился еще неделю и ни в коем случае не заканчивался, набирались в тела свои, помимо спирта и алкоголя, агрессии… Нужен выход. Выход. Парни поспорили в одном баре... Затем ругались в казино. Турбо не слишком в этот раз расстроился проигрышу. После поехали в клуб за девочками... Какой-то тухлый секс в туалете. Турбо сидел поодаль и думал о своем, а ласковая кошка липла к нему. Он думал про брата... И училку... И задумчивость его не нравилась друзьям. Грустный Валера не любит тратить деньги. Он, конечно, платил за тусовку... Но уже к ночи решил заканчивать. Оплатив последний счет, поехал домой... А друзья его совсем скоро продолжили вечеринку вовсе не в клубе.       Вечером продленка у младших кончилась и Камилька опять прибежал к брату, но уже с подружкой. Юлька держала чай в ручках, а Камиль пирожки из столовой. С повидлом! Вахит дал альбом и карандаши. Детишки устроились в креслах у окна и занялись своими делами, Вахит заканчивал свои.       — Камилька, пг’одленка кончилась уже?       — Да, — закивал головой мальчик. — А мы Юлю пг’оводим домой?       — Конечно, — кивнул Вахит.       За окном уже очень темно, а он как раз обещал ее маме провожать девочку обязательно до дома, если так поздно заканчиваются занятия. В последнее время много случаев, когда девочек воруют… Светлана Васильева очень волнуется.       — Юль, как у мамы здог’овье?       — Хорошо! Папа сказал, что скоро поедем в санаторий.       — Так это тебе спг’авку надо написать, да? Ты же с ними поедешь.       — Угу, — кивнула девочка.       Зималетдинов нарисовал себе крестик на руку, чтобы не забыть напомнить ее маме о справке.       Мелкие ему нарисовали бледными цветными карандашами цветы. Вахит полюбовался рисунком, положил его под стекло на стол... В этот раз пластиковое, не очень приятное, но по крайней мере оно не становится ледяным за ночь, и велел бежать в гардероб за куртками. Детишки побежали на перегонки. Зималетдиновы проводили Юленьку до дома, Света накормила их супчиком, поговорили немножко о доме, о санатории, о сыночке ее…       — Должен вернуться вот-вот, а мне в санаторий уезжать. Я в военкомат позвонила, так мне сказали, что еще долго… Вроде как вернусь как раз, как он приедет... Уже забыла, — растерянно поделилась она.       Напомнив женщине про справку для ребенка, чтобы его отсутствие не было вопросом для администрации школы, Вахит поторопился уйти из гостей. Ему нужно было еще купить продуктов сегодня.       После рынка, держа тяжелую авоську в одной руке, а в другой мелкого, Вахит вернулся домой. Уже стемнело до черноты. Небо покрылось одеялом синих туч. Погода стояла люто холодная… Но Камиль канючил горки. Обещая мелкому горки, Вахит добрел с ним до дома. У него руки окоченели и устали тащить мелкого и авоську, а тут еще горки… Но что не сделаешь для ребенка! Тем более такого хорошенького…       — На, — старший дал младшему небольшую авоську с яблоками, как они подошли к дому. — Отнеси бабушке, она шаг’лотку делать будет. И возьми от нее пельмени.       Мелкий кивнул и побежал, держа в обеих руках авоську, в соседний дом. Проводив его взглядом, Вахит зашел домой, думал раскидать продукты по полкам и потому прикрыл дверь так, чтобы, если что, мелкий мог зайти сам, а не стучаться и жать его. Вдруг эни решит, что устала сегодня и никакой шарлотки не будет.       Тихий вечер. Вахит раскидал последние продукты, оттряхнул руки и собирался идти, но вдруг замер в кухне. Кто-то прошел там, в коридоре, тяжелым шагом. В зал прошел. Другой резво забежал во вторую комнату. Вахит напрягся. Не может его малой так ходить. Тихонько он прошел в коридор. В зале что-то разбилось.       — Малой?..       Следом из его груди вырвался испуганный писк. Вахит получил резкий удар в живот из темноты прихожей, увешанной куртками и детскими принадлежностями. Он упал на коленки, тихо выдохнул, и получил еще один удар, уже по голове, после чего слег на пол... Глухие удары раздавались снова и снова. Вахита уткнули лицом в пол, в грязные ботинки одного из нападавших. Гремела мебель в остальных комнатах. Живот становился горячим от боли. Вахит молил только о том, чтобы мелкий не вернулся домой…       Казалось, длилось недолго. Скрутившись на полу, Вахит чувствовал, как по спине пинают. Но время не тянулось долго. Когда всё было кончено, над ним кто-то опустился, на ухо прошептал:       — Не надо портить настроение важным людям.       Влажное горячее дыхание обожгло ухо. Вахит зажмурился испуганно... Поднимаясь, неизвестный, видимо с кем-то встретившись взглядом, начал смеяться. Кто-то другой, хохоча от веселья, обронил:       — Радуйся, что не трахнули.       Трое вышли из квартиры. Вахит лежал, боясь пошевелиться. Из подъезда доносился гул голосов и шарканье дорогих зажигалок. Чуть позже громыхнула дверь и голоса исчезли... И только тогда Вахит смог выдохнуть, воздух с мокрым хрипом вышел изо рта, юшка красная потекла по губам, подбородку, медленной гущей стремясь к шее. Из последних сил собравшись, пересиливая острую боль в животе и теле, он поднялся над полом и на ломанных четвереньках прополз к телефону. Низкая тумбочка казалась ему недосягаемой, слишком высокой. Он дотянулся до телефона, с усилием спустил трубку вместе с аппаратом на пол и позвонил в скорую. Голос не слушался. Но животный страх требовал говорить и действовать. В животе разливалось неприятное тепло. Завтра может уже не случиться...

***

      Странно. Ни жарко, ни холодно. Темень вокруг. Это спальня, зима, за окном темно, а время — уже два часа дня... Никита вытер лицо и спешно вывалился из постели. Холодная она..? Обычно так. В квартире холодно. Руслан ее взял, большую взял, дурак, не подумав, что потолки высокие, а батареи топят плохо. Не знал... А Никита со своими перебитыми ногами вечно мерз. И лез греться к нему ледяными ластами: жался ближе к горячему телу альфы и заставлял ворчать, прижимая ноги к его теплой коже. Руслан весь заходился мурашками! А Никита всегда хихикал.       Хихикал... Пары. Он проспал учебу. Значит, заедет в салон. Думал ли он об этой мысли? Так просто нужно. Не успел одно, надо успеть другое. Как он мог проспать пары... Что он скажет преподавателям?.. Был занят. Там его понимают. Он исполнительный человек и на хорошем счету...       Пальто странное. Перчатки черные уже заносились, Руслан всё хотел купить ему новые, но Никита не носил новые. Неудобные. А эти миленькие... Из кошамера. Или как-то так. В этот раз они выглядели, как новенькие. И были такие мягкие, почти невесомые.       Выбежал во двор. Авто куда-то пропало. А нога совсем не болела, он бы давил в пол педаль газа и ехал бы сегодня лихо. И вдруг на улице распогодилось... Светло. Снег мягкий падает. Солнце. Пальто расстегнуто. Дети бегают на детской площадке, верещат. Одни совсем. А родители где?       Никита подошел ближе к детской площадке. Дети построили себе юрты и домики, стенки. В войну игрались. Снежки бросали друг в друга и визжали ярко... Осмотревшись, Никита поднял руку и посмотрел на часы. Не идут. Время замерло на восьми утра. Так он еще успеет приехать на пары!       В груди расслабилось. Он осмотрелся вновь, а у площадки лавочка. А на лавочке...       — Конопатик!       — Никита! — Радостно откликнулся младший. — Иди сюда!       Походка спешная. Нога совсем не болит. Наискосок через детскую площадку... Дети смотрели на него удивленно... Объятия крепкие. Нога совсем не болит.       — Ты что забыл в Москве? Юра! И опять ты меня не предупредил...       Странно. А как же Юра тут, если им служить еще год?..       — Вас же мобилизуют, — вспомнил Никита последние новости.       А Юра молчал. Улыбался. Возмужал так... Но на лице ни морщинки. А руки стали лапами — огромные, конопатые тоже, загорелые ручища... И сидит он... В тоненькой куртке. Не бушлат даже.       — Где твоя...       — А мне не холодно. Никита, — он стал торопиться. — Мне долго нельзя. Но я к вам еще приду. Я тебя попросить хотел... Вы не плачьте. Мне там хорошо... У меня только просьба одна есть. Слушаешь?       Никита кивнул.       — Ты детишек назови Юрой и Толей.       — Каких детишек?       — Которые будут.       — Юра... Какие детишки, я же еще не закончил институт...       — Закончишь, — упрямился Юра. — Назови так.       — В честь тебя Юрой назвать?       Парень кивнул.       — Они рыжие будут, как я. Назовешь?       — Назову. А Толя тут причем?       — А я мальчику твоему обещал, что он опять родится, и что ты его Толей назовешь, его так уже звали. Он любит бегать. Только никогда не получалось вырасти, всегда маленький уходил... А ты ему дашь вырасти, я знаю, ты детей любишь, ты им всё дашь.       — Какой мальчик?       Никита совсем ничего не понимал. А Юра погладил его по плечу... И мягко кивнул на детскую площадку. Мальчишечка лет четырех смотрел на Никиту большими карими глазками и губки жал взволнованно. Без шапки! Беленький! Никита кинулся к нему... Свой шарф повязать хоть...       Писк. Шорох. Дверь хлопнула. Пришла домработница. Никита с громким вздохом проснулся, будто из воды вынырнул. Будильник. Время всего лишь восемь. Второпях он стал собираться на учебу.

*

      Если жизнь жить, а не пропускать мимо, то непременно можно узнать, что она требует насилия над собой. Придется узнать, что доверие — монета дороже золота. Что общение — серебро, легкое и надежное, обманчиво доступное каждому. Что золото таится в покое в груди.       Никита каждый день совершал насилие над собой. Свадьба… Какой это был день! Сколько трепета Никита ощущал в каждом касании к себе… Сколько было поцелуев, ласк, сколько было выпито рюмок алкоголя, сколько танцев кружилось… Он помнил плохо тот вечер до сих пор: от ощущения холода внутри, который не должен был раскрыться для мужа, он выпил слишком много. Он помнил плохо продолжение, но помнил, что у него не болела нога, он был слишком пьяный. Он помнил потом «медовый месяц», проведенный с отсрочкой в Москве. Когда в Казани всё было закончено, когда младший брат отметил выпускной, тогда у Никиты началась новая жизнь. Экзамены помнит хорошо: было сложно, очень, он дал списать кому-то в туалете, а потом ему дали списать в том же туалете. Сигареты помнит, скуренные с будущими сокурсниками у метро. Помнит, что прошел в два института, что отказаться было неловко от одного, но выбрал он самый лучший. По духу и мечте… Помнит, как Руслан заботливо разбирал с ним варианты, как помогал подготовиться к первым учебным дням… Как улыбался, когда у Никиты от нервов развился гастрит и увез его перед самой учебой в санаторий. Там и случился медовый месяц, о котором все говорят: живот болеть перестал, нога беспокоила меньше и Никита так расслабился, что потек. Руслан своего не упустил… И всё же Никите понравился секс с ним. Нежничал, целовал влюбленно, смотрел жадно, но всё же он казался омеге безопасным и уже своим альфой, и его хотелось узнать всего… Руслан не сопротивлялся омежьему желанию. Не в его интересах отказываться от близости… И Никита показался ему тогда таким… Желанным и сексуальным…       Танцы многое значат. Какими бы не были. Никита к телу своему не строг. Оно живо, оно полно энергии и движения, оно… Будто дикое. И сам Никита — дикий и необузданный, наглый, эгоистичный, но как же эта смесь горяча в постели. Его хотелось сожрать… Руслан жрал. И никогда не мог оторвать от Никиты ни кусочка.       Никита же еще совершал насилие и над ним. Заставлял танцевать. И становилось всё лучше... Поживее... Руслан чувствовал, что живет. Глупо двигался, а потом вдруг… Стал для своего омеги настоящей танцевальной парой. Да… Насилие совершается каждый день.       А потом началась учеба и Никита помнил, с какой силой насиловал сам себя каждый, каждый день. Бабушка Нелли присылала ему учебники по языкам, когда он невзначай пожаловался, что у него плохо выходит их учить. Она не пожалела его. Сказала, что в Казани его всегда ждут. В каком-нибудь пединституте... Ведь папа в том числе и там нашел бы ему место и всё приготовил. Зачем замужнему омеге карьера? Никита вытер споли. Он часами сидел за учебниками, ложился спать поздно ночью, на утро его расталкивал Руслан, Руслан же готовил ему завтрак и увозил на учебу ранним утром. Учился. Потом Никита говорил с бабушкой по телефону, рассказывая, что изучил на иностранном языке, а она задавала каверзные вопросы. Бабушка Нелли сама языки знала плохо. Но до чего же она была хорошей актрисой: ни разу не поддалась и не раскололась, поддерживая беседу с внуком, держа в руках словарь и тетрадь с готовыми, заученными фразами. В институте у нее отлично сдана была латынь! Никита вздыхал и пытался объяснить своими словами… И ему казалось, что он успевает, понимает, запоминает… Но на парах он ощущал, будто стал Алисой в стране Чудес: если хочешь остаться на месте — беги со всех ног. А чтобы оказаться в другом — беги до жжения под языком. Никита бежал изо всех сил и под языком жгло, горло болело, ноги, спина, голова — словом, сколько бы сил он не вложил в учебу, он ощущал себя последним из последних. А ему так хотелось… Стать первым. И вот в Новый год метнулась информация, что в конце учебного года будет практика: Германия, Узбекистан, Грузия… И ему страшно захотелось попасть в Германию. Начались бессонные ночи, телефон не умолкал. Никита говорил так много, что иногда Руслан находил его с гудящей трубкой в руке спящим. Ему было тяжело видеть Никиту таким. Такой он маленький, такой он… Упертый! Заботиться бесполезно, Никита называл это "мешаешь". Оставалось быть за прислугу. В конечном итоге, Руслану пришлось действительно нанять им домработницу. Его в любом случае предупреждали, что стирать его трусы и носки никто не будет, а готовить и подавно... Обещание Никита сдержал.       Не получилось у мальчишки допрыгнуть до желанного. И Руслан подсадил его, просто договорившись. Не виноват же Никита, что его дядя оступился? Никиты на свете еще не было, когда член его семьи стал криминальным элементом. Именно из-за этого самого дяди мальчишку брать в делегацию не хотели. Потому что плохая биография… Она на то и плохая. Никто не дает гарантий, что Никита другой человек. Дело было пересмотрено, пара бумаг где-то потерялась... Биография почистилась. И Никита скакал по квартире и целовал мужа в щеки. Руслан улыбался, как кот… Сам он человек не ласковый оказался, а Никита от радости такой нежный всегда был, как липучка становился, теплый, улыбчивый… И Руслан это обожал. Такой омега… Конечно же он не смел сказать, что помог. Ведь и помог... Лишь в документах. Никита бы очень расстроился тогда…       Такой омега после поездки в Германию обзавелся первыми крупными друзьями в своей жизни. Их небольшая группа жила в тесных условиях заграницей, везде ходила рука в руку, если случалось погулять по Берлину, везде были вместе. Увы, за первый курс он получил несколько неважных друзей в институте, которых отчислили после зимней сессии, а следом и после летней… А в Берлин поехали лучшие, богатые и умные. Гуляя с ними нога в ногу, Никита получил приглашения на летние дни рождения… Разумеется, он их принял. А потом… У Никиты случилась симпатия… Взаимная и яркая. И, по приезде в Москву, симпатия дала о себе знать. Цветы, маленькие подарки… Ухажера не смущало, что омега замужем и весьма сдержан в своих чувствах к чужим альфам. Никита же, по глупости совершенной, подарки и цветы тащил домой. Он на них не смотрел с особым теплом. Симпатии суждено было умереть в Берлине, цветы были лишь цветами… Цветы — это ведь уважение и признание. Ему дарили их достаточно часто.       Но не так уж и много и не так персонально. В знак уважения члену делегации и прочим лицам дарят гвоздики. Дешевые и красивые цветы. А розы... Дарят реже... И мало. Никак не каждую неделю.       Цветы — лишь признание. Чего? Признание чего? Или в чем? Цветы раз в месяц от чужих людей Руслан понимал. Праздники, личные достижения… Он сам дарит цветы людям своего круга, как знак признания чужого успеха и радости. Но три букета за неделю летом после поездки в Германию… Нет. Это было слишком. Ссора, скандал, пощечина… Руслан лишь хотел, чтобы Никита перестал орать во всю глотку — соседи услышат! Квартирка была еще в панельке, нисколько не выдерживала скандалов. Никита врезал ему под дых в ответ, что-то вызвало резкую волну ярости в альфе и завязалась драка. Руслан остановился только тогда, когда Никита жалобно пискнул — случайно он всем весом сел на больную ногу и у омеги брызнули слезы из глаз. Он скулил, как животинка, отполз от него, почуяв слабость хватки, и долго еще не вставал, отгоняя от себя вредителя... Спрятался, как испуганная кошка, за диваном. От стыда Руслан не знал, куда ему деться…       Тем же вечером, не слыша никаких извинений, Никита собрал вещи и уехал в Казань.        Доверие — штука хрупкая. Руслан еще долго пытался вернуть его, но Никита больше не смотрел на него с тем же ребячеством и любовью, с каким смотрел до их стычки. Не было больше чужих цветов, но и те, что дарил Руслан, были всегда в простенькой вазе. Не вызвали улыбки на омежьем лице… Не радовали.       За одно Руслан был очень Никите благодарен. Отцу — ни своему, ни мужа — омега ничего не сказал. Никита не сказал. Вряд ли бы тогда он приехал в Москву обратно. Никита… Знал, что не вернулся бы. А МГИМО? Отец бы просто укрепил его в Казани, узнав, что муж его бьет: заставил бы разводиться, ждал бы дома... А Москва бы и дальше была просто мечтой, которая побыла в его руках и упорхнула… Нет. С таким мириться тяжелее, чем с альфой, который не умеет держать себя в руках.       Приехав домой, Никита обнаружил все их вещи в коробках. Переезд. Руслан выбил квартиру. Трешку в тихом районе, высокие потолки, красивый ремонт, консьержка, соседи — интеллигенция, театр рядом и кино, магазины… Никита не улыбнулся. И не простил. Просто промолчал. В любом случае, он знал, что Руслан — человек слабый. Знал и ждал, когда же это даст о себе знать… А новая квартира лишь ожидаемый переход, никак не извинения.       Шел второй курс. В доме настал мир, Никита смягчился и стал вновь ласковым. Затем третий курс, снова поездка Никиты с делегацией, следом домой — и вот брат в армии, родители на нервах… А дома не легче. Успехи своего омеги Руслан начал воспринимать все острее и тяжелее… Никита делился своими переживаниями, а Руслан не знал, как поддержать. Разлад в доме становился все шире. Сыпались колкие замечания, что Никита действительно похож на выскочку. Что же — в доме должен быть хоть кто-то похож на альфу. Никита говорил об этом взглядом, предпочитая ничего не объяснять. В конце концов, все было кончено, когда Никита почуял, что беременный. И, ничего не сказав Руслану, сам решил, как дальше с этим быть. Если бы только они не поехали в санаторий снова из-за его ног… И Руслан бы не увидел записи в карте о «вынужденном прерывании беременности»… Ничего бы не было. Весь отдых в их номере стояла ругань, Руслан уходил спать отдельно, Никита проводил свои завтраки от него подальше, а дома они снова подрались… Никита окончательно убедился в слабости своего мужа.       Много же ругани еще было. И много кроватных примирений. А потом стихло. Руслан много извинялся, до тех пор, пока Никита его не простил, пока не начал вновь улыбаться от его глупых шуток. Стало спокойно и хорошо. Позже Руслан часто уезжал в командировки, задерживался после работы, иногда встречи важные проводил в выходные… И всегда после своего отсутствия, которое Никита не мог заметить, занятый своей жизнью, дарил что-то большое. Кожаное пальто, меховое пальто, шуба, браслеты, кольца, дорогая обувь, костюмы на любой вкус, цепочки, поездки, редкие книги, картины, антиквариат, от которого у Никиты мурашки, диски, кассеты... Помощь в деле. Без Руслана бы не вышло салона, Никита, конечно, в бумагах не дурак, но проверять просил любимого. Любимый же достал ему видеопроигрыватель.       И цветы. Руслан дарил цветы. Много цветов.       А потом заболел. И с ужасом осознал… Что Никита действительно рядом.       Ссоры пошли другие. Каждый день ругались о том, что Руслану нужно пойти в больницу и лечиться. Доругались до развода. Руслан ушел из дома, зная, к кому и куда идти. А утром звонил из больницы… Приступ. Никита приехал моментально. Никита…       Лечился. Никита нашел санаторий. Договорился с институтом, выпросил отпуск, поехал с мужем вместе лечиться. А ведь он ненавидит больницы и санатории — Руслан это в нем знал, он все же, как и все мужчины, терпит до последнего... Никита ходил туда, куда ходить не любит. Он находил лекарства и покупал их. Никита готовил особое меню и домработницу научил нужным рецептам. Никита звонил ему на работу и спрашивал о самочувствии. У него в сумке были все таблетки. Он присматривал за каждой слабостью, за каждым вздохом, он не спал ночью, слушая чужое дыхание, он целовал каждое утро синие губы мужа и он же договорился об операции. Никита…       Отец прав был. Такой омега действительно из тех, кто может в приличном обществе показать себя и наладить отношения с другими людьми, и из тех, кто будет носить утку в больнице. Никита помогал ему дойти до туалета в последние недели перед операцией… И ночи спал в больнице, ожидая обхода врача с утра. Он рядом был до последней минуты. Он солнцем улыбался Руслану. Он лежал на краю койки больничной грудью, обнимал руку Руслана и бодрил разговорами… И Руслан верил ему.       И ненавидел себя. Только теперь он мог полностью наслаждаться своим омегой. Умным, верным, заботливым, нежным… Что же он не прощал своему омеге всякие глупости? Дурак. Ведь Никита молодой, в него всем можно влюбляться, ему самому впору влюбляться и кокетничать, такова природа. Но ведь Никита всегда был его омегой… Зачем обижал, дрался, зачем… Предал.       Только теперь Руслан видел всю красоту своего омеги. Своего мужа. И не жалел — а он никогда не жалел — что женился и именно на нем, на Никите. Лучше и терпеливее омеги просто не выдумать для сопливого ребенка-переростка с усами и бородой. Губы веселые, морщинки у глаз — сколько в них нежности — Руслан любил их и наслаждался ими. Никита хохочет до слез, злится до морщин от хмурых бровей, глаза у него шальные, игривые, дурноватые… Зеленющие… Ни у кого таких нет и не было. Самым красивым из всех омег у Руслана был этот — который отказал, который смотрел, как на пса, который…       Никита... Солнце кудрявое. Щербатенький. Задорный. Важный. Хитрый... Не надо бы было ему столько всего... Руслан бы в жизни не стал важным человеком. Не смог бы сам себе позволить машину и квартиру... За папашу бы держался своего... А Никита… Жизнь ему показал. Подарил.       Солнце... Согнали. И всё. Не знала медсестра, что именно в ту ночь нужно было потерпеть долгого гостя…

*

      В Москве погода стала совершенно отвратительной. Дожди осенние, начавшиеся внезапно в один день, не кончались до самой зимы. Следом наступили жестокие морозы, никакое пальто или шуба не спасали от ветра, влажного, ледяного, пальцами щекочущего до онемения тело. Наступил февраль, а погода не становилась лучше. Февраль, обещающий конец зимы, словно решил быть верным приметам и сказкам о себе: оказался самым холодным, а снег дарил, похожий на осколки стекла. В марте распогодилось. Но свинцовое небо не радовало.       Никита стоял у пирамидки железной с фотографией мужа. Летом поставит камень, а пока так... Позади тихонько стояла его подруга, не мешая его молчаливому, холодному горю. Здесь, среди деревьев, в кронах которых спрятались вороны, выискивающие что-то свое, спокойным был ветер, пышным одеялом лежали сугробы… И тишина таила в себе что-то свое, что никогда не позволит разгадать.       Он возложил цветы. Красные розы. Несколько искусственных венков покосились и упали. Ерш венков резал кожу. Никита поднимал их аккуратно. Смотрел на фотографию своего мужа, на печать цветную, на имя его и даты, на подпись: «Пусть всё будет хорошо».       «Пусть всё будет хорошо, мой мальчик», «Пусть у тебя будет лучший день, Никита», «Давай я порадую тебя делом, а то ты замолчал», «Не дуй губы, тебе не идет», «Не могу хмурость твою видеть, давай развлеку»… «Я люблю тебя, веришь ты или нет, я лучшее творю для тебя».       — Хорошо теперь тебе, — тихо сказал Никита и Люда вздрогнула, внезапно услышав его голос. — Умер, а сам всё на меня оставил. Несправедливо. Не на того напал, знаешь ли.       Люда глянула на черновик памятника, безликий для нее, и вздрогнула вновь: ворона пронеслась за ее плечом и громко каркнула. Птица села на черную ограду и оба гостя посмотрели на нее, а она на них. Никита перевел взгляд на подругу.       — И эту дурочку мне оставил. У тебя вообще, оказывается, слишком много друзей!       Люда улыбалась, сдерживая смех. А Никита смеялся.       — И все теперь со мной общаются, а я этого не люблю! И ты меня знаешь! Дипломат я... Ну и что? Это про искусство общения, а не его обилие...       Ворона вновь громко каркнула. И гости снова посмотрели на нее.       — Может, ей дать чего-нибудь?       — Дай ей... Хлеб для закуси, — уже тихо, между делом будто, велел Никита.       Люда полезла в сумку. Там водка, рюмки и половинка нарезанного для закуси черного хлеба. Она достала горбушку...       — Горбушку Русик любил...       И положила ее обратно. Серединку. Раскрошила вороне... А та не взяла.       Решив не обращать на терпеливую птицу внимания, Никита убрался на могиле. Убрал то, что с девятого дня лежало...       — Сорок уже?       — Нет, ты что... А, — вздохнул Никита. — Да. Уже сорок…       Налил в рюмку водки и положил сверху горбушку черного хлеба. Поставил у венков. С подругой выпил.       Люда — подруга странного стечения обстоятельств. Феномен. Прошло девять дней со дня смерти Руслана. На десятый явилась она. Когда Руслан умер, а его похороны уже состоялись, к Никите с письмом пришла какая-то женщина — это теперь ее зовут Люда, а тогда это была женщина с весьма ясным в глазах интересом, неприличным. Женщина, или уж лучше девушка, вручила Никите письмо, в котором трусливым почерком уже покойного его мужа было написано: «Людочка, если это письмо передали тебе, то теперь я уже ничего не могу сделать. Прости меня». Что бы это ни значило на самом деле, чем бы не руководствовался Руслан, решив, что это письмо нужно передать уже после его смерти, все сводилось к одному, и Люда без стыда это озвучила, стоя на пороге квартиры Кащева:       — Что это значит? Погулял со мной, обещал квартиру, и бросил. Ваш бывший муж мне должен!       Несмотря на всю закаленность своего характера, Никита опешил и спросил:       — А Вы кто?       Люда не стеснялась:       — Любовница! Ну кто я могу быть? Новая его девушка. А Вы муж его бывший? Почему это Вы не делите с ним квартиру? Руслан ведь…       В голове все сложилось. Нет, конечно, Никита мог бы догадаться и раньше, что у его мужа есть кто-то еще, но он слишком доверял своему слабому человеку, Руслану, слишком был в нем уверен, а потому верил: если задержался, то на работе, он ведь в суде работает, если ночью не приехал, то в бане с друзьями, а там не до девиц, если уехал в командировку в Питер — так точно туда уехал, а не где-нибудь еще или с кем-нибудь в компании… К тому же, Никита занят был своими делами. В Москве надо устраиваться, некогда сидеть на месте, тем более, что он молодой специалист, а молодым нужно много сил вложить в свою специальность, чтобы, будучи зрелым, не остаться в дураках. В профессии он, может, не дурак. А вот в отношениях… Люда ему показала, что он просто кретин и доверчивый мальчишка.       — Ну тихо, — улыбнулся Никита тогда так уверенно, что Люда потеряла поток своих мыслей и претензий.       Ее впустили в квартиру. Ей налили чашку чая. Сперва не так уж и нужен ей был этот чай, настрой ее был очень воинственным и полным претензии, до дрожи в руках эмоции полнили ее, но позже она поняла, как сильно нужно смочить горло. Разговор их продлился до ночи, из бывшего мужа Руслана Никита стал вдовцом, а Люда из девушки стала любовницей, отчего им стало весело и смешно; обоих обвели вокруг пальца самым примитивным образом, а они поверили… Люда улыбалась. Помогла убраться на кухне. Поняла теперь, почему всё так мрачно выглядит здесь и почему так накурено… Ей были рады. Она и не знала, что принесла Никите невероятное облегчение…       Так стали друзьями. Никто не мог больше понять Никиту и никто не был с ним в горе так же полон, как она. Хотя Людочка отходчивая девушка: она не из любви с Русланом была, просто у него были деньги и возможности, а у нее была лишь красота. Она знала, на что делать ставки. Она Никиту очень радовала и веселила. В частности потому, что была честная и милая, наивная такая, хоть и где-то по бытовому матерая. А самое главное… Его идеальный муж благодаря ней оказался не таким уж и идеальным. Подлец... Ах! Подлец! Но что теперь сделать... Первый альфа, муж и друг. Ушел... Красиво. В конце концов, Руслан с самого начала был ходок, им же и остался.       Оставив гостинцы покойному и вороне, нагло ждущей что-нибудь для себя, они ушли. Ворона подлетела к остаткам... На нее уже не смотрели. А раз так, то горубшка — ее!        У выхода с кладбища, вспоминая обрывки своего недавнего сна, Никита задумался о новых весточках. Юра давно ему не писал. Вовка тоже… Страшно подумать, что могло с ними случиться, Никита бы рад ошибаться… Но сон не давал ему покоя.       Это чувство уже было с ним.       — Скоро год, как Юра ушел, — сидя в такси, рассуждал Никита. Он устраивал трость, с которой, не без труда, смирился: активный образ жизни и постоянная потребность идти вынуждала искать опору. А Люда поправляла холодную шубу. — А я не получил ни одного его письма за последний месяц… Мне столько надо ему рассказать…       — Напишет еще. Их задерживают там…       — Уже объявили о выводе войск, Люда!       — Никита, — кошкой звучала Люда, стараясь успокоить друга. Она потянулась к нему, взяла за руку и, устроив голову на его плече, говорила: — Ведь они не могут сразу всех вывезти. Может, из-за этого и с почтой проблемы, и ждать долго… А потом, вывод войск не значит дембель. Ему еще в части, может, нужно будет дослужить.       С Никитой надо, выучила Люда, как с альфой. В нем мужественного больше, чем в тех самых альфах. В отличии от них, он данное слово держит. Но, ровно как и они, слишком много думает, боится, нервничает... Успокаивать его тоже надо, как альфу. Ее проницательности Никита поражался. Кошка самая настоящая! За месяц всего его изучила и теперь могла вить веревки. Но пока стеснялась.       — Хорошо бы, если бы пришел домой. Давно его не видел. И Вовочку тоже…       — Что за Вовочка?       — Да друг Юркин. Смешной пацан… А мой сон...       Никита задумался... Люда вздохнула. И он мотнул головой. Передумал говорить. Странный сон.       За год всего жизнь так переменилась. Без Юрки и в Казани было пусто, родители очень скучали и звонили Никите с вопросами, не связался ли с ним младший. Писем от него Никита ждал очень сильно. Неожиданно, ему писал иногда и Вова, добавляя от себя пару строк в чужом письме на обратной стороне листа или в самом низу, обычно это было что-то из рода «жив и здоров» и «обнимаю тебя тоже». Оба писали ему всякие глупости: как кушать хочется, как курить хочется, как обняться хочется… Но Вова отличился однажды одним только своим коротким письмом… Лично ему лично от себя.       «Привет, Никита. Пишет тебе Вова из солнечного Афганистана. Нам дали бумагу опять и разрешили написать. Прости, что пишу тебе. Знаю, ты не ждешь этого совсем и не нужно тебе мои письма читать. Но мне больше некому.       Здесь солнечно и тепло, очень жарко, а ночью холодно и сильнее всего хочется ночами домой. Пусть дома будет зима, всё равно хочется. Дома лучше.       Знаешь, я много вспоминаю то время, когда еще был дома. И ты был дома. Не знаю, что сказать тебе… Я благодарен, что твоя семья поселилась напротив. Иначе бы мне не хотелось выйти на улицу лишний раз. И благодарен, что ты всегда и со всеми был добр, и со мной тоже... Мне сейчас очень не хватает твоей доброты и строгости тоже. От этого всегда на душе легче было. Не знаю, как ты это делать научился… Читаем с Юрой твои письма и знаешь, трусость моя исчезает и хочется идти дальше. Тепло становится очень.       Тут сейчас страшно и снова я трушу. А подумаю о Казани и лете, становится легче.       Прости, что пишу, еще раз. Я не знаю, кому писать. Здесь только мысль о доме спасает. Но я не хочу в тот дом, в котором вырос. Мне там тяжело.       Я всё ещё тебя люблю. С наступающим Новым годом. Наверное, письмо придет уже к празднику. Но ты не подумай, что я опять… Я правда пытался забыть тебя и всё, что с тобой связано. Но я не смог. Ни разу у меня не получилось. Прости меня.       Обнимаю, Вова.       1 декабря 1988 год».       Письмо действительно пришло к новому году. Как раз когда Руслан и Никита собирались в санаторий. Никита спешно его прочитал и не знал, как это читать, где это письмо хранить и как с ним быть, что ответить… Он ничего не ответил, только попросил в письме к Юре передать Вове привет и о делах спросить. Весь Новый год Никита думал о том, что у парней там все совсем туго. Письмо чужое… Ощущалось, как крик души. Там страшно. Далеко это «там», но страх оттуда пальцами длинными добрался до Никиты через это письмо ощутимее, чем после новостей в газетах…       До сих пор он не знал, как быть с этим письмом. Оно хранилось где-то дома… А что с ним делать?       Год прошел и всё изменилось. Никита стал вдовцом, заканчивал уже институт, проходил практику и имел работу, обещающую ему стать его полноценным делом после получения диплома. Учеба шла гладко. Более того, глаже только лазурное небо! Не растерявшись на первом курсе, Никита нашел себе место под солнцем. К тому же, обеспеченные люди отчего-то всем нравятся. Особенно те, у кого есть свое дело, помещение и связи. У него появились интересные друзья, симпатии... Без денег он бы никому так интересен не был и руки бы у него были короче некуда. С короткими ручками, скромными глазками и молчаливым ртом до последнего курса не дошел ни один представитель. Сколько новых связей, сколько друзей, сколько полезных навыков он получил, а сколько было вечеринок… Без того общительный, Никита научился еще лучше находить с людьми общий язык. Институт вытесал из него человека сдержанного, полезного, но одного не смог отрезать — радости в груди.       Никита научился держать короткую дружбу с важными ему людьми, которые рады ему всегда помочь. А помощь очень нужна. Ведь он человек важный, деловой даже. У деловых людей всегда есть потребности. Он же заделался коммерсом. Когда Давыд Ренатович это узнал, готов был Никиту, как маленького, носить на руках — очень обрадовался, деловая хватка у его мальчика так же развита, как и способность отрастить длинные руки. Но самому Кащеву это казалось очевидным и простым делом. Ума много не надо, помещение ему организовали друзья из профкома, досадно, что он поздно нашел время на это дело, однако всё удалось. Зачем же дружба, если не пользоваться ее полезностью? Никите помогли: и из института, и просто приятели московские, и друзья мужа, и даже серенькие — между криминалом и делом чистым люди. Никита важный человек! Но для папы он всегда маленький, а такие делишки в глазах Давыда от сына — большие успехи! Пускай дельце маленькое, но ребенок сам сумел его сделать!       На этом Никите казалось, что его достижения всё, кончились. Многое еще впереди, а он слегка подустал уже от течения времени. После смерти мужа единственной, кто его радовал, оставалась Люда. Но последние недели он был склонен заставлять себя исключительно работать, а дома лежал и смотрел в потолок, пока она не позвонит ему или не придет сама. От прочих встреч и вечеринок отказывался. Без Руслана ему это все казалось глупым и скучным, хотя альфа никогда особенно не лез в его тусовки, круги их разнились и иной раз они проводили время порознь достаточно долго. Опустошение в груди колыхалось надеждами о возвращении брата домой. Обязательно надо пригласить его в Москву. Или самому приехать в Казань и отдохнуть там, погулять, увидеться с теми друзьями, снова… Но это только через год. А как же хотелось именно сейчас… Вернуться в убежавшее давно подростковое время. Не будет уже посиделок после школы. Да и друзья его там разбежались по разным городам… Кроме Вахита. Но у того своих забот полно. Он парень ответственный, к тому же учитель. Странно, думалось Никите, что так: будто бы не совсем его профессия, но Вахит, кажется, нашел себя и счастлив. У него всегда странным образом получалось быть простым, по делу общительным, но все дружелюбным человеком. Наверное, дети таких любят. Есть в нем что-то назидательное, как будто он старше любого, кто рядом с ним...       Нет, это все не вернуть. Но хоть чуть-чуть бы еще разок…       Иногда в голову Никиты приходила мысль, что он бы не был так печален, если бы все же дал жизнь тому ребенку. Но… Нет. Узнав теперь, что у Руслана он был не один, Никита не верил слишком собственному отчаянию, что был бы счастлив, останься он сейчас один с ребенком. Ведь он узнал бы о Люде, или какой другой девке, и развелся бы. Таков характер. Делить свое с кем-то еще… Нет уж. Всё, что попадает в его лапы, только его, а если оно попортилось — придется выбросить, как бы оно не было дорого его сердцу. Терпеть предательство все равно, что искупаться в компостной яме. Ничего приятного и полезного. Развелся, остался бы один с мелким на руках… А тут уж слабость, которую Никита готов признать в себе: да, он готов тратить годы на карьеру, но не на детей. Дети… Одному с ними тяжело. Дети — это только когда есть опора. У Никиты из опоры только трость. Ничего счастливого нет в этом сценарии, нет…       И все же он жалел. Нашел бы опору. Справился бы. Столько людей с ним связано, никого не упустил… Справился бы и с ребенком. Ведь всё же… Он никогда не упускал из планов семью. Была бы семья. Маленькая. Был бы Руслан, он бы жил своей частичкой в этом ребенке… А теперь нет его, совсем нет. Никого нет. И никто, даже Люда, не поймет всю ту смесь чувств, которую Никита испытывает. Они вошкаются комом в груди. И выходят с дымом сигарет. Но не исчезают. Никак не отпустить.       Да, как-то это все совсем неинтересно и грустно. Лучше работать. Приехав домой после кладбища, Никита позвонил паре своих знакомых и вместе с Людой поехал на встречу. Девушка она замечательная, ей бы найти хорошего альфу… А самому не заскучать. Развеяться… Вот и она у зеркала смешит его, поправляя навитые кудри.       — Надо быть красоткой, иначе на меня не посмотрят! А они богатые?       — Богатые. Только они любят извилины в голове, а не на ней, — усмехнулся Никита. А Люда смешно надула губы.       — Быть некрасивой и неумной хуже, чем красивой и глупенькой!