Глава 20. Привет!

      Ясно. Все Кириллу с его сыночком ясно.       Диляра решила, что Марат может пропустить ещё несколько учебных дней, чтобы запах от него отошел, а он сам пришел в себя. Она молча выстирала всю его одежду, особенно куртку, которая пахла чрезмерно сильно чужим альфой, и та сушилась долго. Никитка когда-то подарил... Любимая Мараткина вещь. Запах потихоньку сходил. Диляра каждый день заглядывала к сыну, опускалась перед его кроватью и принюхивалась... Но... Что делать дальше? Об этом она и хотела поговорить с Кириллом, но тот в эти дни не отличался ни хорошим настроением, ни умом, чего она понять никак не могла.       — Кирюш, — вечером в спальне, переодевшись в ночнушку, аккуратно начала она разговор. — Может, мы на всякий случай попробуем Маратика перевести куда-то? В другую школу. У тебя же есть знакомые, проведут как-нибудь. В центр, например. Там есть хорошая школа, с музыкальным уклоном...       — И что я им скажу, позволь узнать? Почему ты, Кирилл, Марата переводишь? А, да его половина Казани потрахала, вот хотим поправить репутацию! Так, что ли?       Диляра вздохнула резко, сдерживая эмоции.       — Зачем же так... Можно же сказать, что ему нужна школа посильнее, ведь он планирует потом поступать в институт.       Но тем же терпением не отличался Кирилл. Завозившись в постели, он сел, опираясь на деревянную спинку кровати спиной, и продолжил, почти не смотря на жену, своё возмущение.       — Подставилась малолетняя шлюха под альфу и теперь страдает, бедная и несчастная. Почему ты ему потакаешь?       — Он мой сын. И его опорочили.       — Опорочили! Как будто ты не знаешь, какие у них сейчас повадки…       — Ты говоришь о своем сыне, о Марате, а не о какой-то шалаве со двора… Жалко, что Настя и Давыд уехали... Не у кого помощи попросить, — поджав губы, она хмурясь, сказала это тихо, себе под нос. Неудобно то как... О таком просить. Но Давыд бы нашел способ это разрешить.       Но её было слышно. Эти ее слава завели уже другую пластинку в Кирилле:       — Во-о-от! Кащевы! На них надеемся! И ты туда же... Я им говорил обоим: не надо с Кащевыми водиться. И что теперь? Один в армии, за своим дружком поехал, второй задницу подставляет кому попало, малолетка… Всё, как у их кумиров! Как этот Никита... Шалава местная. До сих пор эти блядоватые глазища помню, никогда он не выглядел, как приличный парень...       — При чем здесь, — озлобившись, вздыхала Диляра, — Никита и… Юра… При чем здесь Кащевы… При чем здесь шлюхи?! Твоего сына изнасиловали! Надо пойти в милицию. Надо ему помочь. Надо... Хотя бы... Не знаю, поговорить с ним! Понять, кто это сделал, понять... Что делать дальше!       — Надо его в школу выгнать и пусть решает свои проблемы сам. Нам до смерти подтирать им задницы?       Надоел. Просто... Безжалостный, твердолобый... Бесчувственный чурбан! И те лучше! Диляра поднялась с кровати, забрала одеяло и, смотав комок из него, холодно посмотрела на мужа.       — Я вышла замуж за черствого человека. Почему я не заметила этого раньше…       Но Диляра помнила, что заметила это уже давно. Но семья… Семья бы не позволила ей развод. Это грех. И позор. На всю жизнь штамп в паспорте... Она знает, как с ним тяжело. Осмелься кто — и работы не видать, ведь только ненадежный человек может развестись, а ненадежный человек нигде не нужен. Девчонки этот штамп ацетоном выводят... Но из памяти этот факт не вывести. Из сердца не вырвать. И с глаз своей семьи не стереть. И с Кириллом у нее своя семья. Ее Маратик… Ее мальчик, который заслуживает, какого-никакого, отца… И ее Володенька. Уйти она может всегда. Но она уйдет только с Маратом. А как же Володя..?       С одеялом, под пыхтение Кирилла, она ушла в комнату к Марату. Мальчик встрепенулся от страха, услышав, как ночью открылась дверь в комнату, и сердце ее сжалось, когда она увидела, как он замер в кровати.       — Марат, это я…       Она шептала. Взглянула на тумбочку. Марат опять не поел.       — Я посплю рядом?       Но ее вопрос остался без ответа. Диляра легла на кровать Володи, укрылась своим одеялом и повернулась на бочок в сторону сына. От Марата видна была только макушка. Он с головой залез под одеяло.       — Марат… Ты спишь?       И вновь нет ответа. Он молчит всё... Из комнаты почти не выходит. Тенью только, когда никто не видит.       — Ты уже давно в школу не ходишь… Я учителям сказала, что ты болеешь. А еще сегодня позвонила Айгуль. Можно ей прийти к тебе в гости?       Под одеялом зашевелились. Марат обнял коленки, уткнулся горячим лбом в них и зажмурился.       — Можно, — тихо ответил он.       — Завтра я ей скажу. Маратик, — радостная первому ответу, Диляра едва сдерживала себя, чтобы не поговорить с сыном еще. — Как ты себя чувствуешь?       — Нормально.       — Ничего… не беспокоит тебя?       Вновь молчание. Женщина вздохнула. Закусила пальцы, думая, что сказать еще… Вдруг у него что-то болит? Вдруг... Да что скрывать от себя? И беременность, и болячек каких могли передать, в стране эпидемия сифилиса плещет, только что о ней не говорят, но все знают. И герпес... Для омег и девочек тяжелая болячка, никак не вывести...       — Не знаю, — ответил Марат.       — Может быть мы сходим к врачу..?       — Не хочу, — громче ответил Марат.       Послышался сдавленный писк. Диляра нахмурилась от стыда и волнения, и жалости к ребенку, вскочила с кровати и подлетела к маленькому, обнимая его через одеяло.       — Не хочу, — ревел Марат, утыкаясь плотнее в коленки.       — Тш-ш… Не пойдем…       Смотреть будут. Касаться. Нужно будет раздеться… Нет. Нет.       — Не пойдем… — Повторяла тихо Диляра, обнимая его осторожно, осторожно положив голову на его бедро. — Еще недельку поболеешь, хорошо? Әби выпишет тебе справку, что простуда у тебя.       — Не говори Әби!       — Не скажу. Никому не скажу.       Долго, долго маленький плакал, захлебываясь горячими слезами. Диляра долго, долго старалась тише дышать. Только бы не перебить его боль. Только бы самой не заплакать. Проглотить ком в горле, острый и жгучий, мешающий дышать, тихо и незаметно. Не проронить слезинки. Не перебивать боль своего маленького мальчика… Марат всю неделю молчал, ничего не ел, не переодевался и не мылся с того раза. Просто лег на кровать, изредка выползал в туалет, будто приведение. Иногда она могла не видеть его до самой ночи вне комнаты… Пусть поплачет. Пусть.       Скоро послышалось болезненное, истеричное икание. Сопение. Влажное, горячее… И тишина. Тяжело дыша, Марат уснул.

***

      Всё равно в школу вернуться надо. Марат пролежал еще выходные, а в понедельник вышел из комнаты, переодетый в школьную форму. За завтраком, который в горло не лез, встретился с отцом. Никто не говорил, молчание мучило, но Марат не знал, как его нарушить. Ни доброго утра, ничего… Только мамочка что-то говорила тихо. Кирилл, шевеля усами, ушел на работу, не посмотрев на Марата ни разу.       Ни разу. Смотря в полную тарелку каши, Марат часто моргал глазами, чтобы не заплакать. Ему совершенно не хотелось есть. Ком сжал его горло, мешая дышать. А когда он все же поднял глаза — встретился с глазами матери. Диляра бросила посуду и подбежала к нему осторожно, прижала головку к своему животу и погладила ласково. Ничего не сказал. Злится. Значит, Марат его расстроил...       — Мама…       Марат звал осторожно. Она же осторожно отозвалась:       — Что, мой хороший?       — Папа злится на меня?       — Нет, — соврала она, кусая щеку. — Нет, что ты… Он на ситуацию… Что ничего не можем сделать…       — Он отстанет… Же… Не злитесь… Все хорошо будет, — обещал Марат.       Значит, он где-то рядом. Диля напряглась чутка, держалась, но не смогла не спросить:       — А этот альфа… Кто-то из знакомых?       Но Марат ей не ответил больше. Она помогла сыну собраться. Марат долго возился в ванной, брил мелкую щетину, чтобы внимание не привлекать особо, все мальчишки уже бреются в школе, а она собирала ему школьную сумку и сунула туда конфет, а в учебники справку, написанную врачом за шоколадку. Могла бы написать эби, но Диля решила слушаться сына и не просить, ведь точно же она спросила бы, зачем им, а ей было бы стыдно врать матери… Школьная сумка ее особенно всегда умиляла: когда-то это была Вовина спортивная, но сейчас модно ходить с такими сумками вместо обычных у молодежи… И дипломат не самый удобный для учебников портфельчик.       Выйдя из ванной, Марат торопился бежать, но вдруг остановился возле телефона. Набрал Айгуль. Девочка сняла трубку почти сразу. Она тоже торопилась в школу.       — Алё?       — Гуль… Привет.       — Марат! — Шепотом воскликнула она. — Ну наконец-то. Ты как?..       — Я… В школу пойду.       — Пошли вместе?        Суворов улыбнулся, не удержавшись, широко:       — Пошли. Сейчас я приду.       Телефон дзынькнул, приняв трубку, Марат побежал на всех парах в коридор обуваться. Надел куртку, напялил шарфик — мама всё отстирала, а то он ей не давался обычно, да и времени не было состирнуть курточку, не успела бы высохнуть за выходные — и выбежал в подъезд. Бодрым шагом по морозу проскакал по знакомым тропинкам до дома подружки и встретился с ней у подъезда. Гуля, ах, Гуля! Значит, никто ничего не знает, значит, у него еще есть шанс выглядеть чистым, если уж не быть теперь таким никогда.       Девочка встретила его с широкой улыбкой, взяла под руку, оглядываясь зачем-то, отошла с ним быстро от дома к другой, неудобной им обычно, тропе и шепнула:       — Родители мне запретили с тобой общаться, а то ты прогульщик. Но я все равно буду.       — Тц! Да у меня справка есть!       Оба захихикали, склоняясь вперед. В груди поселилась легкость и счастье. Никто ничего знает. Гуля все еще с ним. Значит, всё хорошо!       Но чем ближе была школа, тем больше ком замирал в горле. А если знают, просто Гуля не поверила? Марат боялся открыть дверь и зайти, но подруга сделала это первая. Марат нырнул за ней, как за защитой. А в школе шум, гам, галдеж, визг детей, ахи и вздохи..! И всем оказалось не до Марата. Совсем. И так это теперь хорошо…       В классе еще шумели, когда он вошел. Марат сел на свое место, а рядом Айгуль. А Айгуль была рада его выздоровлению.       — А у нас Костя заболел и Вахит Львович тоже, представляешь?       — Да ну? Почему?       — Костю поколотили, а к Вахиту Львовичу мы только сегодня пойдем в больницу...       Повозились. Решили урок слушать. Айгуль не унималась что-то…       — А почему тебя не было?       — Болел.       Деовочка вдруг начала спрашивать про кино, про мальчишек. Марат жмурился, молчал... Воспоминания давили. Глаза щипало. И невольно он, выдавая крупицы, что потом его повезли с видаком в кафешку Желтого, что Желтый... Мурашки по коже... Человек серьезный и добрый, что... Отвезли потом домой и всё, а заболел он из-за того, что ходит, расстегнув куртку... Глаза бегали по классу совершенно невольно. Ему отчего-то казалось, что все вокруг всё знают. Знают. Просто не говорят. Вдруг на задних партах рассмеялись громко и Марат сжался весь, отвлекаясь тут же на учебник… Ничего в нем не видя. Над ним смеются… Точно знают. Какой стыд…       — Третья парта! — Крикнула русичка. — Прекратите разговоры!       Уроки шли, но в школе было будто бы что-то не так. Вахита Львовича нет, а за него работать некому. Марат поник, осознав это, расстроился… Вахит клевый учитель. Единственный здоровский взрослый на всю школу, а может и на весь район… Но пока Вахит Львович в больнице. И не с кем... Толком поделиться... Ничем. Марат крутился тогда с девочками, их сплетни и болтовня будто отвлекали. Девочки же весь день болтали про учителя, переживали, сочувственно рассказав, что уже ходили домой к Вахиту Львовичу, помогли его бабушке с уборкой… И активно планировали навестить его.       Весь день пролетел, как будто час. Поняв к третьему уроку, что никто ничего не знает, Марат расслабился и подумал даже, что нужно сходить к Косте в больницу тоже. Он спросил у Айгуль:       — А ты ходила к Косте?       Девочка вдруг сделала личико прохладное.       — Нет.       — А пойдем?       — Зачем?       — Ну как... Навестить надо. Его же поколотили...       — Сам виноват.       — Ну что ты тоже, — вздохнул Марат. — Его отшили, потому что от дел, походу, совсем отошел. Не по-пацански же... А че плохого?       Айгуль стала помягче в лице и посмотрела на Марата внимательно. Он в этих делах больше нее знает. Марат оживился:       — Нормальный парень, значит, просто тупой.       Парочка фыркнула со смеху. А что такого? Сам же не придумал, как отойти так, чтобы не опустили за это, значит, дурак!       — Хорошо, сходим. После того, как к Вахиту Львовичу сходим.       После уроков весь класс дружно решил идти до больнички, навестить учителя. Марат прихватил с собой Айгуль и они пошли вместе. Но, кажется, Вахит Львович был не счастлив видеть всех своих детей сегодня: ему было очень неловко за свой вид, он боялся их напугать, а больница, в свою очередь, была не готова принять двадцать человек посетителей. Но ребята пришли и каждый принес с собой что-нибудь, конфетку или фруктик. Марат пошарил по сумке и выдохнул, нащупав конфеты. Мама положила, а как кстати! Он выложил конфетки на тумбочку, Вахит погладил его по макушке…       — А когда вернетесь? — Спросил кто-то из мальчишек.       — Недели чег’ез две.       — А мы у вас дома убрались, нам руси… Наталья Ивановна помогала.       — Да-а! Мы сами, она командовала!       — Вернитесь скорее! Мы ее боимся!       — Ох-ох, боятся они! — Сетовал над детьми Вахит, смеясь. — Ладно, ладно, не толпитесь. Идите домой, домашку делайте. И ведите себя хог’ошо, чтоб я за вас потом не писал отчеты. Вег’нусь и посмотг’им, какие вы самостоятельные. Аттестат ског’о получать!       Детишки заволновались, забузили, полезли обниматься на прощание. В этой толкучке Марат отчасти лишь хотел поучаствовать. Больничный запах, альфы кучей, неожиданное тепло… Нет. Но было неудобно уйти, не попрощавшись, как все, вот только… Кто-то вытолкнул его совершенно нарочно из этой смеси. Девочка Даша с двумя косичками глянула на него хмуро и с кривой улыбкой спросила:       — Ты-то куда лезешь? Зачем ты вообще сюда пришел?..       Не найдя ответа, Марат сжал зубы, сдерживая в груди что-то. Страшно. Обидно. Липко. Даша шипела на него, как гусыня на лисицу. И что-то внутри Марата раскалывалось. Скрежетало медленно.       Больше желания лезть за объятиями на прощание у Марата не возникло. Оно потухло само собой. Он попятился назад. И испугался, когда Айгуль, все это время стоящая у дверей, коснулась его за локоть. Улыбнулся неловко. И кивнул головой на выход. Им еще предстояло пойти в гости к Костику, но сил идти у Марата уже не было. Ему хотелось скорее оказаться дома. И чтобы никто не трогал...       Настроение с каждым шагом к дому становилось все хуже и гаже, и он отказался от того, чтобы подруга провожала его до дверей. Ее дома родители ждут, уже вечереет. Глаза в ноги, ноги по каше снега шагают, на плече тяжелая сумка с учебниками. Почему же, если все знают, с ним так весело общалась весь день сегодня Айгуль? Значит, кому-то это известно, а кому-то нет. А если…       В голове возникла черная каша мыслей, вязкая и тяжелая, от нее быстро заболело всё тело. Она остановилась только в тот миг, когда он поднял голову и посмотрел вперед себя. Ему ярким светом фар мигнула знакомая машина. По телу пробежались липкие мурашки, он вздрогнул весь и попятился в сторону подъезда. Дыхание его совсем пропало. Если не дышать, его же не заметят. Не заметят?.. Дверь машины открылась. Ноги окаменели. Рома вышел из авто, улыбчивый весь и крикнул ему:       — Маратик! Иди ко мне?..       Омега туго замотал головой, как заведенная насильно игрушка, давно переставшая ладно работать. Стоило альфе сделать шаг в его сторону, как Марат дернулся в подъезд.       До квартиры ноги сами донесли. Дверь скрипнула. Дома пахло вкусно ужином. В кухне шумели... Неожиданно, живот отозвался урчанием. Марат глянул на обувницу: две пары берц стояли уже, папиных ботинок еще не было. А чьи это берцы? Нахмурившись, Марат рассмотрел их в полумраке внимательнее... Мента пригласили? Просил же! Но он примотрелся лучше, а, когда встал, головой задел огромную куртку, незаметную в потемках коридора, посветлел моментально, когда всегда понял. Шинель! Брат приехал! Сумка тут же упала, где пришлось, ботинки Марат стянул по пути в кухню, куртку не снял, влетел, как мотылек, к шуму и теплому свету люстры, и с широкой улыбкой рассмотрел всех, кто за столом сидит.       — Вова!       — А-а! Маратик! Иди сюда! — Зарычал ласково старший брат, а улыбка не унималась, растягиваясь всё шире и шире.       — Приехал! А почему не сказал, когда? А я б тебе купил подарок...       Младший лепетал, пыхтел, волновался... Вовка обнял его крепко, нежно, прижимая к себе ласково и тесно, пряча в себе будто. Марат всё такой же маленький, трогательный, миленький, волосики всё такие же у него нежные, как в детстве. Ну просто кукленыш! В груди Вовы разлилась горячая нежность к нему и радость... Щиплющая глаза. Он вернулся домой, вот его дома: Диляра, приготовившая наспех ужин приехавшему вояке, Марат, обнимающий его так крепко, как только может своими тонюсенькими ручонками, скоро вернется домой папа... Как два года назад... Дома...       — Март уже, че мне предупреждать? Я ж в марте уехал.       — Так год прошел только, а мы же два ждали! Вова! Ну ты ваще...       Мелкий отлип от него, посмотрел строго карими глазищами, чем вызвал у Вовы улыбку еще шире прежней. Какой стал! Строжится... Строит! Омега растет, ничего не скажешь!       — Ладно, ладно... Ты вон, познакомься...       Вова отошел чуть от брата и дал тому взглянуть на незаметного гостя, сидящего скромно за круглым столом. Тот вытер губы неловко пальцами, вымазался за ужин в мясном рагу, и посмотрел, улыбнувшись смущенно, на младшего брата своего друга.       — ... Андрей, мой боевой товарищ и просто хороший человек.       — Здрасьте, — неловко поздоровался Марат.       А щеки потеплели. Боевой товарищ Вовы был совершенно безопасным, безобидным на вид человеком. Сам Вова, увидь его впервые вот так за столом, не сказал бы, что тот еще неделю назад безмятежно лежал в песках, как ящерка, и сторожил участок на раненных. Светлые глаза, загорелая кожа, улыбка мягкая... И образ его... Добрый. Впервые Марат понял, что выражение "и мухи не обидит" может действительно принадлежать человеку. Спокойный вид его, уверенность в нем и внешняя сила так удивительно подходили его приятному, мягкому лицу... Ладони слегка вспотели. Марат закусил губу и посмотрел на маму. А та, улыбаясь, кивнула в коридор:       — Беги переоденься!       — Ой, — улыбнулся Марат, испугавшись, что своим видком растрепанным гостю показался смешным.       Вот только сесть за один стол с незнакомцем было неловко, но он сел, прямо напротив. Мама немного рассказала о Маратике:       — Восьмой класс заканчивает уже, вырос совсем... Пока кого-то дома не было, — с мягким укором глянула она на Вову, а тот закатил смешно глаза.       — У меня тоже сестра есть, — Марат зашелся мурашками, слыша чужой голос. Посмотрел осторожно на Андрея и тут же уткнулся в мясное рагу. Да... Хороший альфа. Альфа. Нет. — В первый класс пошла в этом году.       — Как здорово! А как Ваши родители?       — Мама и отчим у меня. Папа погиб... Афган, — улыбнулся вежливо Андрей, отсекая все дальнейшие вопросы.       Папа погиб еще в первой волне. Только-только Юлька родилась и вдруг... Распоряжение вышло, забрали, обещали, будет легко, особенно медику. Но папе бы никогда не было легко, он пацифистом был всю свою жизнь. Наверное, неловко Андрей пождал губы, думая об этом, мама с ума сходила весь пролетевший год, зная, что Андрей тоже там, на войне, тоже медик. Там же, где пропал ее муж. Но он живой же! Вернулся! И профессия уже в кармане. Осталось только сунуться в военком, а там к дяде Ильдару, и всё. Будет учится дальше. Дядя Ильдар не зря настаивал на кадетском, а потом и на армии: не просто дурь из него вытрясти надо было, но и устроить в будущем на теплое место. В институте такое уже есть, обещали после армии предоставить. Пора бы!       — А Ваша сестра в какой школе учится?       — Да в местной, Юлька Васильева.       — А, — неожиданно оживился Марат, — она с братом младшим Вахита, — глядя на маму, говорил он, — учится. Дружат...       — Сестра не дурочка, — рассмеялся Вова, — уже себе нашла парня. Знакомить будет.       — Да иди ты, — усмехнулся Андрей. — Маленькая еще!       Марат испугался, что сейчас кто-то вздумает обсудить, что он уже достаточно взрослый, чтобы у него были первые ухажеры, но Диля спасла его и подала к столу только что испеченную королевскую ватрушку с творогом. Пусть лучше едят, чем говорят! А то оба тощие, острые, одни жилы по телу. Альфы ели, о чем-то шутили, набив рот, а Марат ковырялся в тарелке и наблюдал за их руками. У брата вены набухли на костлявых кистях, а у его друга руки полнее чуть, пальцы длинные такие... И щеки розовые. Если бы не тени на лице из-за худобы и морщины у глаз, можно было бы сказать, что им лет по пятнадцать всё еще. Но они безвозвратно взрослые...       Как бы не было страшно, снова и снова взгляд Марата возвращался к гостю. Было в его образе что-то такое теплое, из-за чего ком в горле, возникающий от мыслей о самом себе, проглотить было легко. С мягкостью он прокатился по гортани и пропал. За опасной остротой скул и тяжестью взгляда голубых глаз, казалось, спокойных, как у хищника, сытого после охоты, проглядывался тот блеск нежности, который выдает в человеке его доброе сердце. Марат рассматривал его, стесняясь своего любопытства, возникшего из ниоткуда. В этих глазах не было липкого желания впечатлить присутствующих. Светлые волосы, голубые глаза, большие, сухие, но мягкие ладони, аккуратно держащие вилку и салфетку, полные губы в крошках от десерта, сильные, мягкие плечи и маленькие звездочки-родинки везде, совершенно везде… Какой-то он... Другой.       Вечер близился, старший Суворов уже скоро должен был быть дома. Андрей не хотел быть навязчивым гостем и решил идти домой. Вызвонить из дома Суворовых маму не удалось, видать, тоже на работе. Значит, придется сюрпризом тоже идти в гости. Попрощавшись со всеми, он ушел тихо.       — Какой вежливый у тебя друг, — заметила Диля, закрыв дверь за ним.       — Еще и педант, — фыркнул Вова. — А полотенчико можно мне? А то я грязный, как собака...       — Конечно, конечно, — засуетилась Диля. — Вот зачем же ты приехал сюрпризом! Я ничего не приготовила тебе...       Но Вова лишь улыбнулся. Диля и не приготовила — что за нонсенс? У нее всегда всё готово.       — А... Вова... А где Юра?       Вопрос пришелся в коридоре. В кухне, слыша его, напрягся Марат. Юра...       — Юра... — Тихо повторил Вова... Опустил глаза тяжело. И Диляра всё поняла.       — Сейчас я найду тебе полотенце, — без лишних слов сказала она.       Уже и папа вернулся, уже отужинали. Отец выпил для настроения: сын вернулся! И за столом сидели все вчетвером, и было так, как прежде, как год назад, когда Марат был еще маленьким и ничего не понимал, кроме того, что всё хорошо. Вот Вова смеется, папа грубо шутит, а мама цокает, что они у нее все втроем аборигены. Вот и свет теплый, и еда вкусная, и аппетит вернулся, и Марат ел с удовольствием, не замечая, как пустеет тарелка. И только Диля замечала и радовалась. Тепло и светло здесь, пусть вечер уже темный, почти что черный... Славно им здесь. Всем вместе.       Громкие голоса и смех прекратились только от одного неожиданного звонка в дверь. Диля суетливо вытерла руки и побежала открывать. После шума в дверях крикнула:       — Вова, это к тебе! Андрей!       Вова подавился чаем, бросил вилку и побежал в коридор. Андрей встретил его с раскрытыми руками, похлопал глазами, как пионер, и заявил:       — Привет, друг! Я так по тебе соскучился. А можешь мне пирожок дать, а то так есть хочется, что жить негде…       Вова заржал громко, вытер нос весело и, кивнув, спросил:       — Чё случилось-то?       — Мама и Юля уехали в санаторий. Дядя Ильдар тоже. Я погреюсь и в училище…       Суворов почесал затылок, повернулся на Дилю с просящим взглядом… Ох уж ей эти карие глазки! Она улыбнулась по-матерински тепло и сообразила:       — Заходите, Андрей, останетесь у нас, пока Ваши близкие не приедут.       — А папа ругаться не будет? — Школьником заволновался Васильев. Неудобно старшего Суворова стеснять...       — Уж я его уговорю. Он мне должен теперь, — отмахнулась она.       Единственный, чье мнение было действительно важным, сидел на кухне вместе с отцом и молчал. Только тогда, когда втроем с гостем все вошли в кухню, Диля осознала, что же она наделала, но было уже поздно. Марат посмотрел на нее с недоумением, на недавнего их гостя, и вопросительно поправил плечики.       — А это кто к нам пожаловал? — Кряхтя, спросил Кирилл Сергеевич родных.       Вова хлопнул друга по плечу и представил его снова:       — Андрей! Он у нас поконтуется, пока его родня не вернется домой?..       Марат взглянул на маму с мольбой, но та лишь поджала губы, как бы молча извиняясь перед ним за ошибку. Вова, кажется, понял, что его брат не рад гостю и спросил прямо:       — Чё ты, стесняешься что ли? Да он в зале ляжет. И я, наверное, тоже, — Вова глянул на Дилю, а та нахмурилась.       Марат засуетился. Неужели из-за него?..       — Почему?       — Некрасиво, что Андрей на отшибе будет, да и ты уже взрослый, чтоб мне с тобой в одной комнате спать, — пожал плечами Вова.       Различие пола все же накладывало свои коррективы. Вова сейчас пах не очень приятно, из-за подавителей он еще долго будет источать кислый запах от себя, а Марат действительно вырос, стал омегой настоящим, у него уже, скорее всего, была течка и жить с ним в одной комнате двадцатилетнему мужику как-то… Неправильно.       И действительно, неловко, если Андрей будет спать один.       — Па, — Вова глянул на отца, а тот, красный немного от выпитого, вздохнул недовольно и глянул на жену. Диля на него посмотрела однозначно. — Можно?       — Можно, — выдохнул тот. — Че делать-то с вами... А через сколько вернутся Ваши близкие, Андрей?       — Месяц, — неловко ответил тот.       Марат совсем сник, а сердце в груди испуганно сжалось. Месяц незнакомый альфа, чужой совсем, будет дома... Он надеялся только, что папа опомнится и будет против...       — Ну ладно, не на улице ж Вас оставлять...       И надежда его рухнула.       — Я тогда разложу ему диван, а тебе что… Передвинуть кровать? — Спросила Диля.       — Угу. Раскладушку можно поставить с серванта.       — Не говори глупости, — отмахнулись Диля. — Будто бы ты не наспался на раскладушках в армии своей… Идите, переоденьтесь, Андрей.       Вова посмеялся и, улыбаясь, вернулся к еде. А через пару минут к ним присоединился Андрей, послушно следовавший указаниям хозяйки дома. В чистой, армейской, «домашней» одежде. Намытый, в щеках красный… Марат посмотрел на него, а он, стесняясь, наоборот, не знал, куда и на кого смотреть. Встал глупо в дверях и, улыбаясь, извинялся:       — Простите, что так вышло… Знал бы, гостиницу бы брал или задержался…       — Еще один с глупостями! Садись и кушай, — приказала мягким тоном Диляра, поставив на стол чашку чая и тоненький кусочек запеканки. Семья уже всё слопала. Вова заулыбался дебильно, смотря на друга, а когда тот пнул его под столом — заржал и почти подавился.       — Ешь свой пловчик, Вовчик, я тя ночью задушу подушкой…       — Ну-ну…       Парни хихикали, совершенно не замечая, насколько блеклым в свете теплой кухонной лампочки становится Марат. Он смотрел на гостя в их доме, испытывая в груди странные чувства. Сперва страх, понимая, что это альфа, который проживет с ними под одной крышей месяц. Чужой. Незнакомый ему. Альфа. Вова свой. Родной. Он не обидит. А как же этот, чужой, такой большой и такой сильный, сильнее чем тот, что… Горло сдавило комом, но тот пропал, когда Марат услышал разговор парня с любопытным папой, снова о семье альфы:       — А кого Вы будете ждать?       — Маму и сестру.       — А сколько лет Вашей сестре?       — Лет шесть уже, в первый класс пошла. Пропустил первый-первый сентября, — с досадой вспомнил Андрей, печалясь.              И снова голос мягкий и нежный, и снова Марат на него посмотрел, не зная, куда самому деться. Интерес его шатался, желал перерасти в маленькую симпатию. Интересно, одинок ли этот альфа?.. И тут же липкой, холодной ладонью его охватило омерзение, взяв за горло. Снова ком. Который не удавалось протолкнуть внутрь.       — А сам Вы, — пьненький уже прилично, Кирилл Сергеевич не искал деликатных вопросов для незнакомца, — один?       — Один, — улыбнулся Андрей.       — И никого не было? — Удивился Кирилл.       — Почему... Было, — улыбнулся смущенно парень.       — А что же один?       — Некрасиво в армию ехать и обременять...       — Так замужем уже, наверное...       — Может, — пожал плечами Андрей.       — А образование Ваше..?       Послышалось, как Диляра прочистила горло. Кирилл глянул на нее:       — Ну что?       — Парни устали от армии, ехали долго, а ты им тут вопросы...       — Ничего, — улыбнулся Андрей вежливо. — Я медик. Училище окончил, в этом году буду пробоваться в институт...       — А-а! Как хорошо...       Действительно, очень хорошо. Приличный парень. Простой, как перст. Кирилл посмотрел на младшего сына... Диляра, поймав его взгляд, резко отвлекла всех сбором пустых тарелок.       — Ну, пойдем мы стелиться, — подыграл мачехе Вова и встал из-за стола.       — А я посуду помою, — определился Маратик.       — Посидите еще, — ласково обещала Диля. — Сейчас только уберу... Там еще армянский есть...       — Не-не, — отмахнулся Вова. — Андрюха устал уже, спит на ходу.       С батей лучше, знал Вова, долго под коньяк не сидеть. Иначе дальше пойдут не вопросы, а нравоучения и словечки колкие. Он уже пару услышал за вечер, добавки ему не хотелось. Не при Андрее...       — Ну стойте, — просил Кирилл. А парни уже пошли. Он бросил последний вопрос: — Кащев-то где?       Марат глянул на парней... Вова поджал губы.       — Нет его. Я завтра сообщу... Дяде Давыду.       Кирилл тяжело перевел взгляд на стол.       — Давыд и Настя уехали, вот никак не вернуться, — предупредила Диля.       Вова покивал головой. Ему бумагу дали, что хранить тело будут две недели. А само тело приедет через три дня...       — Понял. Решу.       Вздох тяжелый... Каждый окунулся в свою мысль. Горькая печаль, как деготь, вечер омрачила.       После мытья посуды, Марат, слыша в зале хохот парней, невольно поймал себя на мыслях... Совершенно гадких. Андрей этот... Даже если он одинок, ему не нужен такой мусор, как Марат. Он уже грязный. Его уже не полюбят. Не полюбит никто. Никогда. И не пристало ему думать об этом альфе совершенно. Ведь ему совсем недавно обещали, что с ним ничего не случится, и точно так же говорили о сестричке губы того, кто его опорочил. Все они, как один. Все.       А позже парни подумали, почесали головы и принялись расставлять в библиотеке мебель так, чтобы туда вошел диванчик и кровать. Зал показался им слишком общим, не хотелось никому мешать, к тому же поспать бы в комнатушке, хоть сколько-то личной, а не на проходе, как в казарме... Проблема оказалась в том, что диванчик уж больно короткий для рослого Андрея. Пришлось вернуть его назад и лезть на антресоль за раскладушкой. Отмыв ее, накинув на нее гостевой матрасик, расстелив белье свежее, наконец, парни успокоились и улеглись. Лежа в своей комнате, Марат слушал весь этот шум, наблюдая пустоту угла, где был Вова. Теперь там не было даже его кровати. Обидно, что… Он ушел… Вот так… Но может быть и правильно? Он правда пахнет неприятно немного, но… От него и не так воняло, альфы все вонючки…       За стенкой послышался протяжный стон двух уставших тел и Марат усмехнулся. Парни заржали друг над другом: в армии так хорошо не лежалось, как дома!

*

      Вечер темным одеялом опустился на улицы, но еще был ранним, чтобы не посетить больного. В палате не спали, в коридорах шумели тележками с инструментами. Камиль и Роза, сунув конфетку на регистратуре, стали поздними визитерами.       — Ты гог’е моё, — улыбнулся Вахит.       — Нг’авица?       — Очень!       Мелкий и бабушка принесли Вахиту открытку и пирожков. Сколько уже лежит, бедный!       — Вахиточка, ялгыз әйләнә алмыйм. Когда отпустят?       — На две недели пг’одлили, — со стыдом признался Вахит.       Роза всплеснула руками. Какие же две недели? Это что еще за новости? Это как же покалечили ее мальчика, если ему еще две недели тут лежать?       — Скажи, кто сделал, я их сама утерү.       — Ба, — надавил Вахит, глянув на бабушку строго. — Ты лучше скажи, зачем сказала на г’аботе про меня? Детей заставили дома убираться у меня.       — Я не говорила ничего!       Мелкий поджал губы, отводя от старшего брата и бабушки взгляд…       — Ко мне дети пг’ишли, сказали, что убиг’ались дома у меня. А кто ключик дал?       — Я дала, — призналась Роза. — А про квартиру я не говорила, они пришли и сами сделали! А как же я смогла бы? Я уже старая и больная!       Покачав головой, Роза поджала губы. Неудобно, конечно, внук не любит, чтобы ему помогали, но что же делать! Без помощи никуда. Сколько ее, на самом деле, ему оказали, это страх. Если бы не те же Кащевы, ничего бы у них не получилось. Как жаль, что они сейчас в отъезде... Не дойти до них, не попросить... И не удобно: столько всего уже сделали...       — Я бы сам убг`ался и сам бы...       Но Роза лишь вздохнула, не желая его слушать.       Ну что за ребенок! Все время сам, все сам! А ему же тоже нужна помощь! И ей чуть-чуть. Сама бы она не смогла убраться. Немного только получилось, но ноги не ходят и спина уже не та. Она уже давно не провожает маленького до школы, не встречает его, не может пойти на рынок и с трудом дошла до больницы, чтобы навестить Вахита. Чаще она отправляет в магазин Камиля, его же отправляла в больницу к брату, чтобы отнес покушать. Но сколько еще это будет продолжаться? Им нужна помощь, ей нужна помощь, в конце концов, Камилю нужен более пристальный присмотр, он же активный мальчишка! А с детьми такого возраста стареньким уже тяжело...       После больницы, идя домой, Роза зашла на почту. Положила денег на телефон побольше. А дома, достав телефонную книгу и отправив внучка кушать, позвонила в Москву. В большой квартире долго трещат телефон. Но никто не ответил.       Никита праздновал день рождения важного человека с ребятами. Пил, гулял, договаривался о чем-то с кем-то, чем безобразно раздражал Люду. Потому что нет ни дня, когда Никита не ответит дома на звонок по важным делам, нет ни дня, когда он с кем-то не поговорит, а если такой есть, так это когда он спит, потому что нога наконец-то перестала болеть… Или потому, что Никита просто вымотался. Такое тоже, оказалось, может быть, и вовсе не потому, что он много общался. Никита тух в квартире, если пришелся день, когда Руслан напоминал о себе каждым углом в доме. Впрочем, этот праздник жизни очень девушке и самому Никите понравился, и они провели времени до самой ночи в компании старых и новых друзей. И Людочка, наконец, нашла себе воздыхателя, которым была занята в те минуты, когда Никита, не ища другого внимания, шутил с новыми знакомыми.       Что же, дни рождения заканчиваются, а Роза не сдавалась. Она позвонила вечером следующего дня, проследив, чтобы в Москве было уже приличное время для звонков. Трубку сняла какая-то женщина и через минуту послышалось, как она зовет Никиту Давыдовича. Внутри Розы расцвело что-то очень нежное и гордое… Чувство радости, что мальчик, добрый и симпатичный, которого она знала, добился чего-то большого и теперь его зовут по имени и отчеству. А! Так никак она на работу ему позвонила? А что же он так поздно работает?..       — Алло? Роза..? Здравствуйте, — веселым голосом приветствовал Никита.       Слышать его голос было так приятно, что Роза на миг забыла, зачем ему позвонила. Никита мальчик такой хороший, такой приятный, воспитанный человек, и родители у него хорошие, ох-ох..       — Никита, это я. Здравствуй!       — Как Ваши дела?       — Мои хорошо, Никита, — и вдруг она вспомнила, — только ноги совсем не ходят и плохая я стала… И у Вахита дела совсем плохо…       — Что стряслось? Давно я ему не звонил…       — Ой, побили его, в больнице лежит. А у меня ноги не ходят совсем, помощи нет никакой… А мне за Камилем надо глядеть, а я не могу! Никитушка, некого больше просить! Помоги нам, дорогой, пожалуйста… Не к кому идти...       Жалобный тон старушки Никиту растрогал и он, сжимая телефон в руке, хмурился, быстро соображая, что делать.       — Я позвоню отцу, он поможет. Не переживайте. Не папа, так я примчу к Вам и помогу, — спокойно отвечал Никита, улыбаясь голосом. Хотя волнений его не было предела. Сердце в груди билось беспокойно.       — Ой, приедь… А то Вахит у меня совсем один… Поразъехались все друзья его… Некого просить, чтоб за Камилем смотрели! Никита, мне ничего не надо, что ты, только за внучка волнуюсь я…       Постучав ногой по полу, Никита рассудил, что легче всего приехать самому. Мама с папой уехали ухаживать за бабушкой, совсем поплохело ей; отец вовсе давно мечтал вернуться в маленький город и проветриться с друзьями, все же родина — не отнимешь. К тому же, Никита давно скучает по дому, а потом — он давно не видел Камиля, а дети быстро растут! И если надо с ним посидеть, он будет отличной нянькой! В конце концов, он Никите не чужой, а свой…       — Я понял Вас, Роза, я Вам помогу обязательно. До свидания. Если не я, то раньше меня перевод приедет, заберите на почте. Я работаю много, к сожалению, но я что-нибудь придумаю.       — Ой Никита! Да что ты, — взволнованно отзывалась старушка. — Я тебе так благодарна буду… Чего тебе сделать? Чего испечь, может?       — Я еще пацанам позвоню, Вам продуктов привезут, а Вы мне варенья сделайте и блинчиков. А приеду я… На той неделе, думаю.       Бабушка рассыпалась в благодарностях и еще пару минут, очень долгих, Никита стоял и слушал ее теплый голос. Роза обладала таким теплым тоном, что Никита, слыша его, невольно возвращался в детство в руки своей любимой бабулечки… Её бы тоже навестить. Ему не хотелось класть трубку. Только когда Роза закончила, устав совсем, они наконец распрощались.       Закончив с разговором и оставив нагретый ухом телефон в покое, Никита прошел бодрым шагом к залу и, зацепившись за дверной косяк, повис телом вперед, зовя:       — Людка! А, Людка!       Подружка откликнулась, хмуря тонкие бровки, посмотрела на друга с интересом:       — Чего тебе надобно, Старче?       Придумал еще! Людкой вечно зовет… Она тоже хороша, с клюкой Никита не иначе, как старичок. Еще ворчливый и постоянно пьет таблетки. Ну точно дед…       — В Казань поедешь со мной?       Девушка задумалась. Никита ее уже звал, но это казалось будущим далеким, чем-то не очень реальным… А теперь так конкретно. Надо подумать...       — А почему бы и нет, я Казань ни разу не видела… Как раз твой Юра приедет уже. Не писал?       — Не звонил, не писал… Точно, — улыбнулся мечтательно Никита. И более серьезно попросил: — Купи завтра билеты на следующую неделю. Я доделаю дела и поедем. Времени у меня будет на месяц точно. И надо тебе справку выписать на работу, что ты болеешь. Бездельница!       Девушка закатила глаза, вздыхая. Ничего она не бездельница!       — Найдешь, кому заботы оставить?       — Найду.       — И надо оно тебе, — вздохнула девушка, — ехать туда…       — Друг мой лучший погибает в проблемах. Как я брошу? — Улыбался Никита. — И Камилька мой меня ждет, и брат Вовкин. Не, надо ехать. Я никак не мог, осенью был последний раз... А там как раз...       Как раз Вахит устроился на работу в казино. Там, видимо, побили. Никита тогда не сказал ничего: а что он может сказать взрослому человеку, который обеспечивает семью? Ничего. Казино — место более, чем хлебное. Но риски... Вот и они. Во всей красе.       — По-моему, нам всем с тобой слишком повезло, — ласково заметила Люда. Кошка! — Неужели, кроме тебя некому помогать?       — Некому, — вздохнул Никита.       Всерьез некому. Папа приезжал в Москву последний раз на похороны Руслана, после чего почти сразу уехал к бабушке в их маленький городок... Третьи руки могут дела сделать, но Никита толком не мог сообразить, кто бы мог помочь. Слишком уязвим Вахит, лежащий в больнице, старенькая бабулька и малолетний пацаненок. Кто будет по делам таким крутиться?.. Из тех, кому его можно доверить, тесть. Но у тестя сейчас проверки в администрации. Перекинет дело на того, кого Никита знать не знает, потому доверять не может...       Кащев лишь улыбнулся. С чем там повезло... Друг он неважный.