Глава 21. Дискотека

      Новый день — новые дела. У Андрея. Андрею нужно было отправиться в военкомат и отметиться о прибытии, а затем сходить в банк и получить часть уже начисленных выплат. Должна была выйти приличная сумма. Думая о ней с самого утра, он быстро закончил с моционом и стоял в проходе кухни, как вкопанный, не зная, прилично ли ему позавтракать здесь или лучше дождаться открытия какой-нибудь столовой… О том он решил спросить у хозяйки, которая сонно готовила чай. Время восемь утра! Маратик через полчаса пойдет в школу… Муж проснется через пару минут.       — Извините…       Андрей это сказал тихо, а Диляра от неожиданности очень испугалась. Она не ожидала его увидеть.       — Андрей! Что Вы меня пугаете…       Смущаясь, парень помялся. И спросил все же:       — Извините… А Вы не знаете, во сколько открывается банк и столовая?       — Банк? Часов в десять, с 11 до 12 обед. А столовая тебе зачем? Сейчас я тебя покормлю.       — Спасибо…       Улыбнувшись коротко, он снова помялся. И не знал теперь, чем себя занять.       — Зачем ты так рано проснулся?       Диляра уже поживее говорила, проснувшись. Засвистел чайник. Следом звенели тарелки и кастрюлька. Чуть погодя зашелестело зерно каши, водопадом падая на дно сухой кастрюли. А потом журчало молоко.       — В военкомат. Отмечусь, потом пойду за зарплатой.       — А сколько Вам лет?       — 19 мне, — улыбнулся хитро Андрей.       Диляра стояла к нему спиной, но тут повернулась…       — Вы же не два года служили… Правда? Маленьких туда не берут?       — Не берут, — кивнул парень. — Но я работал. У меня меньше срок службы. А Вове еще надо дослужить.       — Как? — Диля испугалась. — Как же он тогда тут…       — Это в военкомате узнает. Там решат.       Чуть позже за столом снова сидели все. Вова еле проснулся. Ему хотелось еще спать, но он открыл глаза и больше не смог уснуть. Кошмар снился. Марат, наглаженный, сидел зажато. Рядом с братом спокойно, но место ему досталось и рядом с Андреем. А от него несло альфой и жаром. Как будто печка. А Кирилл Сергеевич сидел напротив и, читая утреннюю газету, ел медленно. Потом все собрались и разошлись по делам. Вова и Андрей под армейские песенки проводили младшего Суворова, а по дороге и его подругу, до школы. Потом заявились в военкомат…       Первым пошел Андрей. Разузнал все. Про Суворова роту, про дальнейшие документы, про Кащева и тело. Вышел.       — Дослужить придется, — ответил Андрей на немой вопрос друга.       Ему уже не нужно, он уже справился. А Вова должен еще год. Суворов покивал сам себе.       — Подумаю я.       — Смотри, а то военкомат за тебя подумает. Решит, что ты сбежал, в розыск подадут. А так, насколько я знаю, у тебя месяц на «подумать». Дольше месяца ждать не будут.       — Потерялся я, — улыбался Вова, — по дороге. Ну че? — Андрей смотрел на него не слишком одобрительно. Святоша! — Пока я, — серьезно говорил Вова, — не похороню по-человечески Юру и Никиту своими глазами не увижу, я в армию не вернусь. Я… Хочу пожить. Потом отслужу, никуда они не денутся.       Андрей в ответ только молча кивнул. Ему этой идеи было не понять. Однако, не мешкая, он отдал Вове документы на их друга. Тело придется по ним получать. Три дня… И груз приедет.       У них всего три дня, чтобы найти Кащевых. Либо старших, либо Никиту. Найти Никиту легче, он в Москве. Адрес его Вова знает еще с писем и почтовых посылок. А найти старших… Вова не знает ни того маленького города, откуда были Кащевы, ни той деревни у того города, где их детство прошло. Голова тяжелела. Если не сообщить срочно, то Юрия Кащева похоронят в братской могиле к концу срока хранения груза. Срок маленький... Нет, так нельзя. Юра достоин того, чтобы его похоронили, как следует…        К полудню заявились в училище Андрея, там Вова битый час читал военные лозунги, пока парень подписывал документы. Приехал, медали привез, молодец мальчик! Значит, пойдет скоро учиться, а куда — решится чуть позже. Пока пусть погуляет. После училища Васильев и Вова стояли в кассе банка. Васильев снял четверть своих денег с книжки, а Вова… Не смог. Сними он деньги — сразу же поймут, что он тут, в Казани. Еще обвинят в том, что он казненные деньги присвоил. Они пока не его и, может, еще не начислены. Пришлось пойти пустым. А днем вдвоем пришли к невесте Андрея — Ире. Но долго гостевать не стали. Она угостила их чаем, обрадовалась, что Андрюша вернулся, но… Она уже вышла замуж. Андрей улыбнулся мягко и в груди Иры разомкнулась тугая булавка: не злится. Он ведь не такой спокойный, каким кажется, уж она знает. Сколько Ильдар Юнусович с ним мучился в свое время, а она… Да, бурное было время! Мог и теперь обидеться и озлобиться, но не стал. Вырос совсем, из мальчишки стал настоящим альфой. И внешне, и характером. Простил ее, что не ждала, но ведь она и не обещала ждать. А жених у нее еще до того был... Обормот тот еще. Жалко, что она так...       Выходя из гостей девушки, Вова заметил весело:       — Взрослая невеста у тебя была, я смотрю.       — Кто бы мне тут говорил, — улыбнулся Андрей. — У самого же тоже... Сколько ему?       — Двадцать пять, кажется, — застеснялся Суворов. — Этой вообще тридцатник почти!       — Ей двадцать семь, — спокойно улыбнулся Андрей. — Вся жизнь впереди.       — Вся, не вся... Один хер она теперь не твоя. Лан! Пошли к моим, проведаем улицу...       Веселое настроение поднялось в груди Суворова, заразило Андрея и они по холодным дорогам пошли до коробки. Стало жарко и на ходу куртки расстегнулись. Удивительно! В теплую ночь там, где пески, было холоднее, чем морозным днем здесь, дома, где сверкает серебром каждый уголок, укутанный снегом.       Но уже у коробки ляхи горели от мороза: отвыкла кожа от него, краснела быстро, а тонкая ткань армейских брюк никак не защищала от холода; но, услышав гогот и крики детишек, парни поторопились быстрее к ним. Вова скачками подбежал к своим пацанам, освистал всю площадку, любуясь шалым взглядом каждой макушкой, обнял каждого, хохоча от восторга: помнят, все помнят, все любят, всё еще… Бегут к нему толпой, обнимают крепко, ровно так же, как брат. Соскучились по нему, как по родному! Наигравшись с большой компанией, погоняв мячик, исключительно чтобы согреться, конечно же согреться, ведь он уже очень взрослый дядька и ему в футбол гонять со шпаной не к месту, но кто бы его еще осудил, Вова, запыхавшись от игры, просил такого же запыхавшегося друга пойти с ним в моталку. Андрей согласился.       Все Вову помнят и все его еще считают своим. Это не могло не радовать.       Пока Адидаса вспоминали и проверяли на прочность, ласкали колючими, лукавыми ласками, Андрей стоял почти солдатиком и осматривался. Ему это все было известно, к сожалению. В детстве, еще до училища, доставил матери и дяде Ильдару не малых проблем. Он успел понюхать носом компанию одноклассников, которые пришились к «Разъезду», пришился сам, с Искандером, который потом сел в колонию для несовершеннолетних, игрались в грабежи, разбои и драки, а потом дядя Ильдар запихнул пасынка в Суворовское училище. Андрей стал кадетом. Дело было не в том, что он пацаном быть хотел — он тогда еще не придумал, кем бы хотел быть, — а скорее в том, что дядя Ильдар видел в нем отличного бойца. И оказался прав. Уговорил его пойти учиться, чтобы чуть позже он мог быть самым крутым на улице и от одного только его вида шарахались... И не обманул: только Андрей надел форму, как его уже шарахались на улице, кадетских боялись вполне оправданно. В училище были свои круги, свои порядки, свои правила. Самое главное, что там ни при одном из раскладов не принято было кидать своих, а свой — каждый суворовец. Андрей себя зарекомендовал и даже не был одиночкой, хотя смотрел на всех первое время волком. Там, без друзей и семьи, и без возможности первое время даже на каникулы домой попасть, ему было одиноко. Пришлось идти на дружбу. А, сдружившись, хотя и совсем немного, Андрей получил первое разрешение поехать домой. Дома… Было хорошо. Но в училище было спокойно. Некая обособленность, необходимость быть в компании альф, показывать себя с наилучшей стороны, как ученик, товарищ и военный, как альфа — прежде всего, — вытачивали что-то особенное в нем. И какой-то особый дух бесконечно витал в этом суворовском братстве. Особенно он ощущался, когда компания их, идя по делам по улицам, помнится даже, что зимним вечером, пугала своим строем, единым шагом и пятном — шинелей серого цвета — не столь прохожих, сколько тех, с кем Андрей хотел быть един изначально.       Вот этих. Кто Вову в моталке обнимает, как своего.       Андрея в Суворовском тоже сегодня обнимали, как своего. Он уже договорился с парнями о работе. Договорился и о том, что встретятся и где-то отметят его прибытие. Это из тех, кто в училище так же, как и он, вернулись с недельку назад из армии. Им деться некуда, пришлось искать ночлег в родных стенах. Андрей же… Почесав затылок, решил остаться у Суворовых. Кое-что не позволяло ему оттуда уйти теперь.       Мир вокруг так переменился, что Адидас, находясь в моталке, не знал, что хотел бы о нем теперь знать. Серого нет, дяди Толи нет, теперь Шкура. Шкура пришел позже всех, приглашенный кем-то из старших, кто с Вовой когда-то был просто автором по возрасту. Шкура… Поразительно был похож на Давыда Ренатовича. Сперва, опешив от его вида, Вова чуть было не попятился назад. Ему показалось, будто в моталку спустился Никита. Видение быстро пропало. Шкура улыбнулся и ряд его зубов, почти что ровный, без единой щербинки, скалился, а клыков, как и у Кащевых, у него не было. Шкура пригласил Адидаса к мужикам выпить.       Адидас согласился. И Андрея с собой утянул. Только тот пить не умеет... Это еще в армии было понятно. Пока Адидас болтал со старшими, выясняя, как дела обстоят теперь в Казани, Андрей напился, язык заплетался, моська стала красная... Вернулся он едва ли не на ручках Вовы домой, Диляра, видя их такими веселыми и чуя запах спиртного, поморщилась и недовольно рассмеялась. А Марат, испугавшись пьяных, убежал в комнату. А те умылись, улеглись в библиотеке... Вова руки под голову положил, лежа на спине. Потолок перед глазами чернел. Спать хотелось. Но только не Андрею.       — Вова... Как голова болит, — вздохнул тяжело Андрей. — Вова! Вот ты мне скажи, ну как она так... За другого пошла?       — Ну бывает, че. Ты поэтому напился?       — Нет, — мотал тот головой. — Я за компанию! Нет, тебе нормально, че я тебя спрашиваю... Твой вообще заранее замуж вышел.       Приехали! Вова фыркнул. И вдруг вспомнил. Свитер. Он так ждал, когда приедет домой, чтобы обняться с этим свитером, а в итоге уже второй день занимается черти чем, но не им!       — Щас приду, погоди.       — Куда ты! Вова! Ну прошу тебя... Ты ему простил, что он замуж вышел?       — Простил! Мне было 15 лет! Он меня старше нормально так... Где б он меня ждал, — с маленькой обидой всё же вопрошал Вова. — Я его всё равно люблю. И позабочусь о нем теперь... За Юру.       — Какой ты крутой человек, Вова, — вздохнул вновь тяжело Андрей, восхищаясь своим другом. Вдруг что-то подкатило к его горлу и он просил: — а принеси мне тазик, а то я щас... Отдам душу...       Суворов плюнул на дурака и ушел. Притащил тазик, а потом... Заглянул в комнату к брату тихо. Тот вздрогнул, выглянул из-под одеяла и посмотрел на черный силуэт брата в проеме.       — Не боись, эт я. Че ты?       — Ниче... Че пришел?       — Да надо кое-что забрать мне.       — Забирай, — тихо разрешил Марат.       Вова зашел в комнату и пристал к шкафу. Только бы Диля не нашла раньше него этот сверток и не постирала его. Под руками в полной темноте оказался знакомый гладкий пакет и Вова счастливо вытянул его, за пакетом вывалилось стопка чистых вещей. Пихнув их обратно, он раскрыл пакет и сунул туда нос. Голова тяжелая... А запах вдруг такой сильный, как и раньше. Никита... Его миленький Никита... Не достав вещь из пакета, Вова прижал ее к лицу и вдыхал запах полной грудью. Пылью и шерстью пахнет, но уже не пахло давно Вовой и больницей, как тогда, очень давно... Никитой пахнет...       — И че, долго ты будешь пакетик нюхать?       Вынырнув из пакета, Вова глянул на брата глупым зверем. Тот улыбался, видя это чудище. Ну надо же! Вова совсем не изменился. Такой же дурак! Пакет нюхает!       — Там вещь.       — А, этот свитер... Мама сто раз его выкинуть хотела, я не дал.       — И молодец.       — Нахера он тебе?       — Будет у тебя любимый человек — поймешь, как такие вещи нужны.       Старший мечтательно улыбнулся.       — Так это Никитин? О-о... Всё еще, — несколько стесненно спрашивал Марат, — любишь его?       — Очень, — тихо отозвался Вова.       Марат поник, вжался лицом в подушку и тяжело вздохнул. Повезло. Никиту любят... Даже замужнего любят...       — У него муж умер, ты знаешь? Кащевы суетились...       — Знаю... Марат, ты че?       Голос младшего показался Вове задушенным.       В школе сегодня все было тихо. Совсем тихо. После уроков он с Айгуль пошел к Косте. Тот спрашивал тоже, как в кино удалось сходить. Марат сделал вид, что уже не помнит — прошла неделя или две… Что-то он не считал время. Больше о кино они не говорили. Только о том, что Косте нужно уроки делать, но некому их в школу передавать. А выпишут его через неделю. Айгуль дружелюбно отозвалась дать списать свои уроки и отнести уже готовые в школу. А новые пусть сам делает — она сама их пока плохо знает. Дома тоже было тихо. Брата и его друга не было. Марат только, придя домой, принюхался и поморщился. Кисло пахло мужиками. Но и что-то неуловимо приятное витало в воздухе. И это не запах брата, знакомый и ставший тяжелее, чем раньше.       Не о чем переживать. Машину он тоже сегодня не встретит. А значит, все хорошо. Мама с папой не говорили Вове о том, что случилось. Никто не говорил, видимо. Тот же целый день по улице шатался... Неужели никто не знает? Неужели у Марата есть шанс... Выглядеть нормальным?.. Нет, нет у него такого шанса. И права нет. Никто вот так не захочет его вещичку себе забрать... Теперь не надо никому будет. Зачем кому-то вещь грязного омеги? Никита всегда был красивым, умным очень, хитрым. Он был обаятельным. И... Никогда не давал себя в обиду. О нем могли плохо говорить, но лишь от зависти. Если так начнут говорить о Марате, то лишь потому, что всё сказанное будет правдой. Он себя в обиду дал.       Ладони сжались в кулаки и ногти царапали кожу... Марат вздохнул коротко и жалобно, и Вова бросил пакет и подполз к нему. Устроил голову на кровати младшего, посмотрел на него снизу вверх... Марат взглянул на него, потому что игнорировать брата всё равно, что щенка. Тот пыхтит так же плаксиво и глаза у него такие же жалостливые...       — Че случилось, Марат?       — Не могу... Сказать.       — Ну на ухо мне скажи, — шепотом предложил Вова.       Тут же он привстал и ухо свое подставил поближе к младшему. Пахнуло от него потом и спиртом. Такой Вова огромный, что в груди всё дрожит. Но не от страха. А от доверия... Огромный он, голова горячая, обжигает даже на расстоянии жаром. Марат улыбнулся ему.       — Ты воняешь, — шепнул Марат в ухо брату.        И правда он пахнет кисло и неприятно, но всё равно родным и любимым старшим братом.       — Я знаю! Ну?       — Вов, я н... не могу. Ты злиться будешь. Папа меня вообще... Ненавидит за это.       — Марат, чтоб я тебя ненавидел, это ты должен... Не знаю. Ты мне брат. Я тебя люблю очень. Скажи, чем я тебя расстроил? Ты же из-за меня такой стал, я чет сказал не то...       Нет! Ну конечно же нет! Марат сглотнул огромный ком в горле, шумно задышал. Нет, не Вова его расстроил. Марат сам виноват в том, что происходит. Родители тщательно избегают всяких разговоров, рано или поздно Вова это заметит...       — Не могу, — и не смог младший себя пересилить и сказать.       — А, — протянул Вова. — Понял. Тебе кто-то нравится, — весело заявил он. — Кто?       — Никто! — Стесняясь по-детски, отвечал младший. — Иди ваще отсюда со своим пакетиком!       — А-а! Ну-ну! Мы с Андреем пришли и ты убежал. И за завтраком тоже стеснялся сидел. Он тебе понравился? Я разрешаю, — весело смеялся Вова. — Он хороший. У него вон и сердце свободно. Девчонка ему нравилась, но замуж вышла. Дерзай!       — Ты дебил? Мне пятнадцать!       — Утю-тю! Ему двадцать всего. И то будет… В конце апреля. Нормально.       — Вали отсюда! Я вообще, — бурчал Марат, — хотел сказку. Про Люпу!       — А что там в сказке этой? — Улыбнулся смешно Вова. — Неужели не понятно? Люпу забрали в армию, а его особа выскочил замуж. Дорожки их разошлись! Но у Люпы, — таинственно шептал вдруг Вова, — есть план.       — И какой же?       — Птичка принесла Люпе на хвосте, что овдовела его особа. А значит… Люпа может стать новым крепким плечом для своей… Особы…       Вова звучал ментально, совершенно глупо, как наивный дурак! Марат вздохнул тяжело: такой Вова тупой, что его жалко!       — А Люпа уверен, что его такого дурака полюбит эта самая особо? Нахрен он ей сдался!       Старший поморщился, а Марат стукнул его по голове ладошкой. Вова чмокнул мелкого в лобешник и уполз из комнаты. А в библиотеке его ждал сухой тазик и спящий ничком Андрей. Нет, пить ему нельзя.

*

      Оказалось, что старшие Кащевы были в отъезде и всё, что было под рукой Кащея, осталось на некоторое время под рукой отца Руслана. Сергей человек занятой и важный, у него дел по горло, так что Вова Суворов мог к нему записаться на прием в порядке очереди, в администрации города. Шевеля недовольно усами с этого, Вова, конечно, записался: разузнать, куда уехал дядя Давыд и когда вернется, ему надо. А больше ничего не дали.       Вот только из администрации звонить не торопились. Время шло, Кащевых на улице так и не было. Сергей занят. Улица, заметил Адидас, сама себе предоставлена. И Вова решил... Дело поправить. Андрей занялся делами с военкой: надо определяться, как дальше, пока дядя Ильдар не приехал и под шумок ему не посоветовал что-нибудь от себя. И вдруг их график разорвался. Адидас завис на улице, решая дела, а Андрей ходил и разбирался с документами. И подумывал над работой. Надо сестре и маме купить что-нибудь... И вкусного, и нужного. Андрей возвращался домой к Суворовым всегда в обед. Утром рано уходил, а потом возвращался уставший и спал. Дома, вылезая только в школу, к обеду всегда был Марат. На музыкалку у него не было сил. Она заканчивается поздно, а поздним вечером он чаще видел эту машину. Нет, не хочется ему снова ее видеть. Лучше тогда не петь.       К середине недели, вновь придя к обеду, Андрей застал диалог Диляры и Марата. Мать стояла у двери в комнату, Андрей в прихожей, Марат лежал в комнате:       — Ты разве не пойдешь в музыкальную школу? Тебя же там ждут, мне звонили.       — Нет.       — Марат… Ты один боишься? Я могу проводить.       — Не надо!       — Я могу проводить, — вдруг подал голос Андрей и Диля, вздрогнув от неожиданности, взглянула на него, — мне на рынок надо, сапоги новые посмотрю. Туда-обратно провожу. Из комнаты, протиснувшись между матерью и косяком дверным, высунул мордочку Марат. Посмотрел на альфу, вздохнул коротко. Диля всё поняла.       — Проводите, — велела она, уже строжась. Его из музыкальной школы так выгонят ведь! А Марат никак не ходит. Либо он боится кого-то там, в этой школе, либо... Кто-то его обижает по пути туда. Значит, нужен сильный и надежный защитник. Андрей подходит.       — А то он у меня распоясался!       Марат выпрямился, замычал:       — Не-н-не!       — Да что не, — шептала Диляра, а Андрей, делая вид, что одевается, подслушивал, — Марат, яхшы егет, йөреп кайт.       — Әни, мин теләмим! Бөтенесе кебек ул!       Диляра прикусила губу, втолкнула его в комнату и кивнула на шкаф:       — Я тебе джинсы постирала, одевайся и иди учиться петь. Мало того, что… еще необразованный будешь, что тогда делать с тобой?       Сгоряча, резко, самой больно. Но иначе… Никак. Марат взглянул на нее таким взглядом… Преданным… На сердце тяжело стало и она ушла в кухню, вытирая горячий лоб. Не обидит Андрей их мальчика. А мальчику нужно быть если не нужным кому-то, то умеющим самому себе дать всё. Без навыков пропадет. Тем более… Кому он теперь нужен. Неумехой совсем без шансов замуж выдать.       Джинсы неприятно обтянули тело, непомерно большая кофта закрывала все, что давали видеть джинсы. Марат постарался побыстрее надеть куртку, только бы альфа его не ждал.       — А инструмент не надо брать?       — Я пою! — С раздражением выпалил Марат и толкнул с силой дверь, вываливаясь в подъезд.       Он не видел, как в спину ему улыбнулись. Андрей пошел за ним. Шаг у него легкий, но отчетливый. Такой, как если бы позади лошадка шла, точно зная, куда идти. Марат несколько раз оборачивался назад. Проверял, смотрит ли. Но Андрей шел за ним на пару шагов позади и любовался такими новыми, но такими старым видами. Вдруг Марат, смотря в ту же сторону, что и он, на сугробы и стены домов облупленные, спросил:       — Как это?       Андрей посмотрел на него и мурашки пробежались по телу. Как глаза могут быть такими теплыми, но холодными одновременно?..       — Что?       Он будто включался не сразу. Вскинул брови, глаза стали живее и теплее, и Марат, улыбаясь от этой секунды включения, уточнил:       — Вернуться домой, после…       — А… Приятно.       — А по чему больше скучал?       — Семья.       — Не кому! — Фыркнул Марат. — А чему.       — Какой умный, — улыбнулся Андрей. Он нагнал те два шага, которые отступал, и шел теперь вровень с Маратом. Но тому будто приходилось поспевать за ним теперь. Андрей очень быстро ходит. — По салу. Очень хочу сала с чесноком поесть. Колбаски. И супчик мамин.       Марат заулыбался так, что щеки потеплели. Видимо, правда говорят, что у альф мысль о еде — первая.       — Только еда? А сало ты ешь? Не верующи?       — Я русский, — улыбнулся Андрей. — Другая вера. А что еще? — Наивно спросил он. — Туда с гастритом знаешь, почему не берут?       — Почему? — Хлопая глазками, спросил глупо Марат.       — Потому что он там от сухпайка появляется.       — Пф!       У музыкальной школы бесились детишки. Марат ступал всё менее смело к дверям. Оглядывался. Когда в среду на прошлой неделе он пришел сюда, увидел эту машину и убежал, ничего не объяснив Айгуль. Стыдно было. Он так и не смог ей ясно ответить, почему ее бросил. Но вдруг ласковая, широкая ладонь легла между лопаток и подтолкнула его вперед. Марат оглянулся на него и увидел нечто уверенное в лице Андрея.       — Иди. Не обидят. Встречу после занятий.       Может быть, Андрей его заклял на то, чтобы не обидели, но в коллективе по пению он встретился с одногруппниками и вдруг оказалось, что они рады его видеть. Особенно рад был учитель… И Марат провел следующий час с легкостью на душе. А когда вышел из музыкалки, дрожь не посетила его тело. Стоял Андрей с коробкой под локтем, а позади него... Эта машина. Сторожит. Но Марат, сжав зубы, быстро спустился с лестницы и подбежал к Васильеву. И вдруг... Очень смело он схватил альфу под свободную руку. С ним так... Спокойнее. Андрей ничего не сказал, просто взял Марата, как свою младшую сестру, за ладошку — так поудобнее — и пошел с ним домой. По дороге зашел с ним на рынок, только уже за овощами. Марат наблюдал за его придирчивым выбором. Обнюхает всё, осмотрит… Странный.       Теперь Андрей мог провожать Марата до школы и домой. Пока Вова занимался своими делами, кажется, позабыв о грузе, Андрей занимался своими. И в них ловко вписался Марат и необходимость его проводить. А после выполненного долга, Андрей ложился спать до ужина. Отсыпался. И даже не храпел. Однажды Марат заметил его уснувшим с газетой в руках, как своего отца…       Раз, другой… Провожая Марата до школы или музыкалки, до дома, Андрей отвечал на вопросы, которые ему задавали. Задай он свой, Марат ему ответит неохотно. Пробовал. Впрочем, Андрея это не напрягало. Хотя иногда ему не хотелось говорить.       Закончив с военкоматом и учебными делами, он остался один на один с собой. Шумная семья Суворовых, на жалость, не заполняла голову отвлеченными мыслями. Андрей думал о деньгах. Пока Вова балуется с пацанами, играя в группировщика, Андрей искал пути заработка. Мало, что ли, в Казани мест, где нужны его руки? Надо только как-то о себе заявить. Он уже попробовался в пару мест, но деньги маленькие. Грузчиком побывал, кладовщиком, а в сущности — всё подработки… Копейки.       Одним утром, провожая Марата и, уже теперь и ее, Айгуль до школы, Андрей смотрел на начало весны в небе. И вдруг понял. Вова что-то заигрался. У них же осталось дней десять до того, как тело Юры можно забрать... Груз уже приехал, точно приехал три дня тому назад, судя по датам. Уже апрель.       — А кто это? — Шепнула Айгуль другу.       — Друг брата… Провожает просто. Нам в одну сторону.       — Симпатичный, — хихикнула девочка.       Марат застеснялся, покраснел, оба стрельнули глазами на Андрея… А тот сделал вид, что небо лазурное уж очень красивое.       Не хотелось обижать Вову, но его хулиганская внешность притягивала взгляд только на пару с харизмой. Андрей же… И рост, и тело, и голос, и лицо — всё в нем так привлекательно. Особенно улыбка, которую он хочет сдержать, но не выходит. Действительно, очень красивый. Волосы отрастут и он станет еще привлекательнее.        Пока младший Суворов учился, Андрей решил пригнать к коробке и напомнить Вове, что они должны сделать. А тот там... Строил шпану. Ха-ха! Щуплые мелкие червячки бегали с ним вместе вокруг коробки. Вова что-то агитировал. И Андрей, поддаваясь игре, перешел на бег, быстро нагнал Адидаса и на выдохе спрашивал:       — Адик! Тебе администрация звонила?       — Нет, — мотнул головой Суворов.       Он забыл. Совсем забыл о том, что должен сделать...       — А у нас неделя осталась. А потом Юру увезут...       Адидас оглянулся за спину, продолжая бег. Андрей хлопнул его по плечу:       — Я побежал по делам. Вечером поговорим.       — Андрей! — Окликнул он Васильева. — Купи билеты. В Москву поедем.       — Понял!       Васильев убежал. А строй Адидаса остановился. В Москву! А они тоже хотят в Москву!       А в обед у Андрея другая вахта. Он у школы торчал, пиная спрессованные куски снега, начавшие таять. Мимо него пробегали дети, родители, старшеклассники, смотрели на него... Неприметная военная форма незаметна только на войне, а в миру очень даже притягивает взгляд. Андрей не обращал внимание. В кармане пальцы цеплялись за билетики... Одни в Москву, другие в кино.        Вылетев из школы после уроков, Марат снова столкнулся с ним, но только взглядом, и поджал губы. Опять позади альфы была эта машина... И Марат поторопился подбежать к нему и вновь взять за руку. Андрей, вместо всяких лишних слов, сказал, выглядя на лицо очень счастливым и довольным, как ребенок:       — Я сало купил.       И Марат, весь в напряжении, лопнул от смеха, и долго еще хохотал.       — И в кино билетики, — улыбнулся Васильев.       Марат хохотать перестал. Взглянул на него неуверенно... Андрей скорее решил оправдаться:       — Ну просто... Вова с тобой никуда не ходит, я смотрю, а мне скучно. Я кино любилю смотреть. Пойдешь со мной?       — Ну пошли, — пожал плечами Суворов.       Андрей безобидный. Стеснительный, как выяснилось за это время, что они вместе живут. Старается тихонько всё делать и никому не мешать. И не нужен ему Марат... Слишком он для Андрея маленький.       Казалось, что компания здоровенного альфы рядом должна была отпугнуть навязчивого преследователя. Но она не отпугнула. Марат оборачивался и видел, что машина едет за ними. А потом увидел, как в кино этот альфа... Покупает билеты. Потом слышал, как садится где-то там, на галерке. Обернулся лишь раз... И встретился с ним взглядом. Рома улыбнулся ему остро. Марат вжался в сидение, теряя дыхание. Не может быть... Не может быть. Не отстанет...       В груди всё дрожало. И кино перед глазами мелькало одной большой мыльной картинкой. Где-то в середине Марат решил убежать в туалет, а там... Убежать совершенно. Но его преследователь пошел за ним, нагнал у самого туалета и грубо схватил за руку. Прижал к стенке. Коридоры пустые. Запах такой острый и душный... Некуда бежать. Ноги ватные, а сердце билось, как у зайца, пойманного за уши безжалостным охотником.       — Привет, Марат. Ты про меня забыл совсем, — вздохнул тоскливо Рома. Вдохнул поглубже... И прижался следом носом к тонюсенькой шее, обжигая ее своим дыханием.       — Н-не над-до, — теряя голос, Марат готов был умолять.       Тело жалко теряло вес, он падал, а грудь чужая вжимала его в стену и заставляла стоять.       — Ну почему же не надо... Марат... Мне так тяжело держать нашу тайну в секрете... Что я думаю... Зачем же ее хранить?       — Не говори никому, — почти плача, просил Марат. Всё сжалось, всё тело... И ноги... Постыдно омега понял, что и там, внизу, всё испуганно сжалось. Сердце трепыхалось от страха. А если кто увидит? А если уже видели? Знают, расскажут… Посмеются. И Андрей посмеется... Расскажет брату. — Не говори, пожалуйста...       — Но ты меня обижаешь. Зачем убегаешь от меня? Дружка нашел себе...       — Это брата... Друг. Не мой.       Глаза за жмурились тут же. Спалил. Сам себя! Дурак. Дурак... Сам только что лишил себя защиты!       — Мне это не нравится. Марат...       К бедру прижалось что-то отвратительно твердое. Марат зажмурился так, что перед глазами искрили молнии. А альфа не торопился от него отстать. Два толчка, всего два толчка к бедру и... Он отпрянул от омеги, тяжело дыша раскрытым ртом.       — Я завтра за тобой загляну. Будь один. Иначе я всем расскажу.       В зал омега не вернулся. Он убежал домой, чувствуя себя липким и грязным снова. Бедро будто жгло, будто он приложился к раскаленному железу. Скорее... Нужно отмыться... И чтобы запах чужой... Не прилип... А эта дрянь... Липкая... Отстала от него... Дыхание сбилось. У дома Марат споткнулся и упал в снег. Вдох. Выдох. Нет, не больно, он не ушибся. А слезы почему-то брызнули из глаз и в груди остро так, горячо... Вдох... Выдох...       Некуда бежать и некому жаловаться. Скоро все узнают. И он больше никогда не сможет выйти из дома. Никогда. Каждый... Будет считать своим долгом... Над ним надругаться... А дома... Единственный, близкий и родной, кто не должен издеваться над ним, собирал зачем-то вещи дома в сумку. Вова уходит? Увидев его, Марат проглотил слезы, кинулся к нему и просил:       — Не уходи, не уходи, не надо… Вова…       Испугавшись слез младшего брата, Вова замер, топорно, а затем, потеплев, обнял его и прижал к себе.       — Ты че, маленький… Никуда я не ухожу, я армейку складываю…       — Не уходи…        — Не уйду, — обещал Вова. — Что случилось? Обидели? Скажи, кто.       Марат замотал головой. Нельзя брату знать, что случилось. Раз мама не сказала, значит, не надо. Не надо. На улице с этим… Плохо. Узнает брат… Отвернется. А если… Кто чужой… От Вовы тоже отвернутся. Все.       — А Андрей где? — Продолжал Вова, — он ж тебя со школы встречал... Где были?       — В кино... Я убежал. Вова… он же смеется надо мной…       — Как? — Недоуменно спросил старший. В голосе его слышалась готовность младшего защищать.       — Зачем он пригласил меня? Все знают, что я шлюха. Все смотрели на меня. Они все…       — Марат… Он у нас товарищ дружелюбный. Один не любит гулять. А может, — шутя, добавил Вова, — ты ему нравишься?       — Не могу я нравиться. Больше никому… По-настоящему…       Марат оттолкнул его, убежал в свою комнату и заперся. Вова закусил щеку. И обернулся вслед брату:       — А шлюха-то почему?       Но дверь в детскую хлопнула. И Вова вздохнул. Видать, как Никита, погулял с кем-то, и пошли слухи... Марат-Марат... Глупыш.       Из комнаты младший больше не вышел. А чуть позже пришел Андрей и оставил друга в благом неведении. Он и сам не знал, чем омегу обидел и почему тот убежал... Кино не понравилось? Обычное. Про мир, любовь и жвачку... Андрей только предупредил, что билеты в Москву он купил на ночь вторника.        — Это хорошо, — улыбнулся Вова. — А то мне пришлось пацанам вместо Москвы дискач в воскресенье обещать.       — А че они?       — Ехать хотят… А мы же к Никите. Сам понимаешь… Не с теми новостями.       Узнать о гибели брата для Никиты будет ударом. И Вова понимал, что тот захочет побыть один. Не выдержит… А при всех не сможет расслабиться и пережить свою боль.       Андрей понял его без объяснений. Смерть Юры и у него вызывала мурашки… Юра — его первый друг в армии. Веселый, яркий, заводящий… С ним было легко. И быстро Андрей тогда почувствовал себя в компании, а не сам по себе. А там уж Юра его сдружил с Вовой. Он был особенным человеком… Не мелькнувшим мгновением. Пусть и мгновением, если так, но каким…       — Значит, на дискач пойдем?       — Да, — довольно растянул Вова.       — Ты че с моим братом сделал-то? Он после кино с тобой чет… Плакал. Обидел его?       — Клянусь, Вов… Пальцем не тронул! Он мне, как Юлька, что ли… Кино скучное, наверное.       Пятница началась тихо. Марат не вышел из комнаты. Услышав хлопки двери раза три, он подумал, что ушли все и тогда вполз. В ванной шумел душ. Наверное, мама купается. Найдя на кухне себе пропитание, Марат уселся за стол. Щелкнула щеколда ванной. В кухню голыми ногами протопал Андрей. Солнце утреннее. Золотистая, ровная кожа с розовыми от горячей воды плечами. Родинки. Капельки. Полотенце. И голый, сильный торс. Увидев Марата совсем скоро, ставшего жевать бутерброд медленнее, Андрей испугался, громко заорал и прикрылся руками, закрывая голую грудь. Марат поперхнулся, едва не начав ржать.       — Ты чё орешь?       — Ничего, — бросил Андрей и убежал в комнату одеваться.       Вернулся в тельняшке и штанах пижамных, похоже, Вовиных. Какой смешной, все-таки, полосатанький Андрей Васильев. Марат посмотрел на него, как на дурака. И отвернулся теперь совсем. Странный. И тупой. Андрей же достал себе шмат сала, который купил вчера, заварил чай с сахаром, или лучше сахар с чаем, поскольку добавил столько ложек, сколько люди едят за год, наверное, сел за стол. И повисла неловкость. Марат моргал, ощущая песок в глазах. Он плакал всю ночь, кусая подушку, которая никогда, никогда еще не узнавала, сколько слез можно вылить. Красные глаза выдавали его, но ему было все равно. На них. На боль в груди. И волнение, которое плескалось в нем, когда он смотрел, как Андрей ест. Спокойно. Медленно. Кусочек за кусочком отрезая себе сало. Губы его блестели. Зубы перемалывали тающий в тепле рта жир. Язык рвал тонкие нитки животной ткани.       Андрей сам решился нарушить молчание:       — Почему убежал вчера?       — А зачем оставаться было?       — Испугался чего-то?       Неприлично отвечать вопросом на вопрос, но Марат начал первый и попал в тупик. Опустил глаза в тарелку. Бутерброд не лез в горло.       — Да.       — Я же с тобой.       — И что? Что ты сделаешь?       — Поговорю.       — И всё? — Усмехнулся Марат. Поговорит... — От этого ничего не изменится.       Андрей только улыбнулся. Никто не говорит о цивилизованных разговорах.       — Так почему убежал? Я тебя обидел?       — Нет... Встретил там... Чувака одного. Решил убежать.       — Обижает тебя? — Андрей взглянул на него серьезно. И Марату захотелось ему рассказать. Но он промолчал. — Хочешь, он извинится?       — Да иди ты! Защитник. Тебя ваще никто не просит со мной таскаться!       Омега выскочил из-за стола и убежал в комнату. Андрей понял, что провожать его не стоит сегодня. И не проводил.       На повороте до школы Марата снова встретила зеленая машина. Некуда бежать. Никто не поможет.

***

      Марат не хотел идти на дискотеку, хотя брат звал активно. А что же? Маратик уже взрослый, а с братом ему нечего бояться. Но услышав, что на дискач пойдут и школьники, и пацаны, и не только с универсама, Марат замотал головой и зарылся в одеяле. Не надо ему. Людей много, а если там будет этот альфа… Разговоры пойдут. Пристанет при всех и Марат никогда не отмоется от этого кошмара… Никогда…       Не надо Марату идти на эту дискотеку. Ничего хорошего там не будет.        В воскресенье с самого утра парни ушли на улицу. Девочек подцепить, денег найти, проветриться… И Марата никто не уговаривал больше идти, и он бы действительно не пошел. Но вечером поздним затрещал старенький дверной звонок и Диля, открыв дверь гостье, позвала Марата. Пришла Айгуль. Уговоры идти были короткими. Она из дома сбежала, красивое платье надела, одна не пойдет. Костю выпишут только в среду следующую! Некому ее провожать и компанию ей составить — совсем! На дискаче все школьные, особенно мальчики, один ей нравится. Ребята из школьного комсола конкурсы придумали. Надо идти! Отпираясь, Марат, вспоминая кино, не хотел. В груди все сжималось до той степени, что его тошнило. Предчувствие било по вискам молотком, ухала кровь... На самом деле не хотел. Но… Айгуль всерьез на него рисковала обидеться. А она его лучшая подруга… Нельзя так с ней. Согласился. Он надел джинсы, футболку белую и олимпийку. Айгуль закатила глаза. Опять ничем не лучше уличных оделся! Суворов от нее отмахнулся. На дискотеки отличником не ходят!       Пришли поздно. Гуля только так и смогла бы. Папа уже думал, она не пойдет — не будет канючить, а она пошла будто бы мусор вынести вечером и убежала. Зато попали на самый разгар. Вечер темный. Хохот, гогот, гул, визги, музыка — всё уже было, все уже веселились. Пугачева играла. Улыбки. И облегчение. Сколько Марат не осматривался, не видел того самого лица. Его обидчик не пришел. Как хорошо!.. Будто бы ничего не было!       И Марат веселился. Активно принимал участие в конкурсах, в ручеек играл с ребятами, обнимался с братом и морщил нос на предложение попить пиво — и над ним весело смеялись. Дураки все! В змейку танцевали, Марат водил цепочку… Терял Айгуль несколько раз, ведь средь красивых платьев и кофточек с юбочками она была совсем незаметна. Такая же красивенькая!       И мысли не было, что что-то заставит его вспомнить о том, кто он есть. Кто он такой… Только музыка, резко сменившаяся с веселой на более нежную, томную… Медленную… Напомнила ему. Вокруг быстро появились парочки. Девочки приглашали мальчиков. Даже Вова с кем-то быстро сошелся… В форме военной, десантник с иголочки, с ним каждая хотела потанцевать… Марат их понимал. Брат заразительно улыбался и цеплять собой умел. Айгуль пригласила того мальчика, который ей нравился. Даже те одноклассники с первой парты танцевали вместе… Неловко и нежно так… Ногами путаясь.       На медляк омега приглашает парня. И Марат бы пригласил. Но не… Не хотел. Некого. Парочки расступились. Гул голосов превратился в игру кокетства. А перед его глазами появился он. Руки вспотели моментально. Глаза закрылись. И все замерло внутри. Страшно так. Страшно. Сейчас он подойдет и у Марата не будет шанса его отшить, придется танцевать, а потом все будут шептаться, что он с уличным танцует, ведь он сам его выбрал, ведь… Все будут говорить и узнают, узнают… Альфа сделал шаг к нему. Пустая безысходность оглушило Марата, растерянность обняла за плечи. Никто не спасет и никто не поможет. Снова в машину. Снова будет издеваться. Или… расскажет… Нет смысла бежать… Марат дышал тяжело. И стоял, как мертвый, как навсегда застывшая статуя…       Ему некого пригласить. Это и не нужно. Не нужно никому с ним танцевать. Потому что рано или поздно все узнают, что он шлюха. И будет мерзко тому, кто взял его за руку. И никто не согласится теперь. Но когда-нибудь… Он забудет о себе этот важный нюанс, черный факт... И это последняя надежда. Глаза прикрылись… Лишь на миг. А через миг перед ними оказались мыски чужих ботинок. И Марат поднял глаза. Андрей.       — Ты пришел, — тепло протянул альфа. Неужели он хотел видеть Марата здесь?       Или был достаточно пьян. От него пахло пивом. Марат поморщил нос.       — Ты больной, — выдохнул Марат. Но ему пожали молча плечами в ответ.       И Марат пригласил его. Танцевать. Андрей ладошку вверх перевернул. Неловко и несмело — сам напросился. Не он должен был приглашать. Дал омеге возможность это сделать. И Марат пригласил. Внутри чуть ярче забилось сердце. Чужая теплая, большая ладонь обняла его ладошку. На талию аккуратно легла вторая рука. Мурашки испуганные побежали по телу. Андрей не касался его излишне. На шаг будто был от него. Будто кукла, дающая повод самому его касаться. Так, как хочется. Когда хочется. Марат глянул украдкой на других. На брата. А тот, улыбаясь, подмигнул ему, найдя их парочку взглядом. Ах! Так это Вова его попросил… Марат заулыбался весело, радостный тому, что не один. Нет! Он не один… И осмелел немного. Прижался к чужой груди. Положил голову на сильное плечо. А Андрей его аккуратно обнял. Совсем тихонько. Ласково. Тепло. Как брат бы обнял. Хотя Вова обнял бы нагло и крепко, как карапуза… И мир вокруг… Стал легче.       Но шепот. Шелест. Злой. От того ветерка, которому не по нраву то, как небрежно от него отмахнулись.       Организаторы объявили о конкурсе и музыка сменилась, а парочки рассыпались. Андрей остался рядом, улыбаясь так счастливо, будто выиграл что-то более значимое, чем золото — не иначе. Марат чувствовал смущенное пекло на щеках…       — Андрей?       Васильев посмотрел на него и Марат потерял свои мысли. Стеснение и страх схватили сердце в свои лапы. Но ему отчаянно хотелось проверить слова брата… Что тот над ним не смеется.       — А ты зачем это всё… делаешь?       — Просто… — Теперь Андрей застеснялся. Заулыбался глупо… — Ну что ты один? Я у твоего брата выпросил с тобой потанцевать.       — Почему?       В голосе Марата прозвучал страх. И Андрей испугался, что его поймут неправильно…       — Я тебя обижаю? Прости пожалуйста, — Андрей стесненно улыбался, краснея. Пиво хорошо его ударило в голову. — Прости, я не хотел. Это как… Если б я с сестрой танцевал.       Действительно, Андрей ни о чем плохом не думал. Марат для него такой же маленький, как его Юлька, с ней он всегда танцевал на детских праздниках, и еще потанцует, пока она не станет совсем взросленькой девочкой и не захочет от него отлипнуть. Со страшим братом танцевать безопасно, до поры до времени она будет выбирать Андрея, а он ее спасать с радостью от воздыхателей неважных или одиночества тоскливого и обидного, если некого выбрать или если ее просят выбрать навязчиво не того, кто ей по душе. Вот и Марат для него такой же младший брат, которого на дискотеке надо спасать, если он оказался один. И если Вова согласился танцевать с какой-то девицей.       Марат посмотрел на него внимательно. Ком отчаяния и чего-то острого, режущего прямо в груди, разрывающего, заставил его истерически рассмеяться:       — Все понятно с тобой. Я уже не мальчик, а ты не джентельмен!       Да, не мальчик… Взросленький омега. Андрей от неловкости облизнул губы, почесал затылок и глянул на Володю, а тот заболтался со своей спутницей. Красивая девушка… Не до Андрея ему было. От неловкого положения альфу спасла Айгуль. Девочка подбежала к другу и позвала снова в ручеек играть. А Андрея неожиданно хлопнули по плечу парни и позвали курить в туалет. Впереди Андрея ждал нудный разговор о том, кто такая шлюха и кто такой помазок. Пацанские понятия, которые в его мире не имели шанса укрепиться, ему, курящие добрые парни, пытались внушить минут пять, пока не дошли до главного, до того, к чему ему вообще об этом всём решили рассказать. За эти долгие, чудовищно душные, пять минут ручеек рассыпался, а музыка продолжала играть громко.       Шепот. Шелест. Смех. Отвержение. Голос.       Отторжение. Марат не заметил, как оказался один у сцены. Как саднили плечи, за которые его оттолкнули из общего круга. Нарочно. Он видел. Как быстро компании разбились по кружочкам, оставив его в стороне. Как девочка Даша тычет на него пальцем и что-то говорит другим. Как Жанна смеется над ним, ведь только что ее парень узнал, с кем и как кувыркался недавно Марат. Как Айгуль говорят что-то на ухо. И она подходит. Нерешительно. Топорно. На негнущихся ногах. К нему.       — Скажи правду, Марат… Ты правда с тем альфой спал? Это же… Неправда, да? Если так, то я… больше не могу с тобой дружить. Понимаешь… Иначе меня тоже…       Губы высохли. Кровь била по вискам. Марат отчаянно посмотрел за ее плечи. А за ними ребята… И драка.       Из-за него драка. По пустому делу. Ведь все правы! Все правду сказали про него! Он же сам сказал… Предупреждал же… Говорил! Марат вспыхнул от стыда за себя, от страха за то, как быстро Вова поймет, что это правда, от страха, что после этой драки у всех, у всех будут проблемы… Марат рванул со всех ног на выход. Отталкивая руки, руки, грязные руки, тянущиеся к нему через хохот. Отталкивая альфу, схватившего его в гардеробе, пытающегося удержать:       — Я же говорил, не обижай меня…       Отталкивая, убегая, врезаясь… Окончательно врезаясь в сильную грудь и крепкие руки. Воняет пивом, сигаретами и усталостью. Андрей хотел страшно спать.       — Ты куда бежишь?       — Д… Домой… Пусти!       — Не беги, оденься.       Курточку его прихватил, укутал его, шарфик поправил, а Марат одними пальцами прихватил одежду и бежал вперед. По пути потеряв шарф.       — Не беги, это же неправда.       — Правда, — задушенно шептал Марат, но Андрей его не услышал. Нагнал у входа, ухватился за куртку — Марат из нее выскочил и побежал к дверям из ДК.       — Не давай повод… Не беги. Сейчас пойдем домой. Ты меня подожди…       Марат бежал, что есть силы, из ДК. Бежал так, что во рту щипало, грудь резало, бежал, спотыкаясь, под смех… Тяжелый бег по дороге, грязной и скользкой, ноги, не следящие друг за другом, холод кусал за кожу, пробирался к грудине… Машина… Свет… Шаг позади…       И грузный. Быстрый. Хрустящий снегом. Бег позади. Марат оглянулся, увидел большую фигуру, не узнал, и побежал дальше… Снова этот альфа! Снова хочет его коснуться! Снова будет унижать! Поребрик предал, нога зацепилась, он упал, в снег лицом, в грязный снег… Лицом… Слезы хлынули сами. Альфа взял его под ребра, помогая встать.       — Марат…       И крик раненного животного вырывался изнутри с рычанием жалким, слишком мелким, чтобы напугать:       — Отстань… Не трогай! Не трогай! Не хочу!       — Тихо, — спокойнее звал голос. Знакомый. Добрый. Мягкий.       Марат почувствовал, как теплые руки смывают с него с него. Как щеки щиплет — он себе разодрал лицо коркой сугробного льда. Марат обмяк. Нет смысла бежать и сопротивляться. Нет смысла… Никто уже не поможет…       Сильные руки прижали к чужому телу, горячему и крепкому, шинель обняла сверку, кутая в теплый ком. А вой из груди раздался на всю улицу. Теплые руки вытерли с лица снег и слезы — опять. А мокрые дорожки обжигали щеки снова и снова… Зачем спасает? Зачем жмет к груди? Зачем бежал за ним так, что грудь беспокойно под щекой вздымается теперь? Зачем? Почему молчит?..       Почему?!       — Адидас твой там щас всех размотает, — вздохнул Андрей. И тогда Марат поднял голову и увидел, что чужое лицо уже не такое безобидно нежное, каким было в танце. Ссадины на скуле кровили, а язык чужой слизывал каждый миг кровь с лопнувшей губы. — Пойдем домой…       И Марат закивал, соглашаясь, но отцепиться от чужого свитера не мог, будто пальцы превратились в камень. И руки, обнимающие его, подхватили его тело, маленькое, и понесли в сторону дома. Шаг мягкий, вдумчивый.       У дома Андрей его опустил на ноги. Приодел. Куртку его тащил, шарфик. Опять лицо ему вытер. Точно, как старший брат. Лоб горячий рукой проверил, жар смахнул. Марат хотел было в подъезд идти… Но Андрей молча просил подождать. Он достал сигареты. И предложил.       — Не курю, — соврал Марат.       Андрей улыбнулся. Знал, что врет. И потому пачку не убрал. Марат взял сигарету молча. Горло болело и глаза щипало все еще. И плакать хотелось. Опять.       — Зачем ты такой…       — Какой?       — Тебя опустят за меня. Вову опустят.       — Опустят, если мы этого захотим, — пожал плечами Андрей.       — Они сами решают…       Марат пнул камушек под ногой. На Андрея не смотрел.        — Ты брат моего друга — мой брат. Это никто не решает.       Больше диалога не было. Марат так и не понял, почему. А Андрей не знал толком, как объяснить. Он никогда не оставлял утопающих на дело рук самих утопающих. Не для того он медик.       Поднялись домой. Нос шмыгал. Дома тепло. Дома мама ждала. Но говорить больше не хотелось. Совсем.