Глава 22. Гости из Москвы

      За закрытой дверью в детскую весь вечер раздавался ор. Вова пришел домой, ввалился внутрь и, не снимая верхней одежды, принялся рыскать Марата. Только он коснулся ручки двери в детскую, как Андрей коснулся его и ловко скрутил. Суворов, как уж, пытался выпутаться, Андрей, как веревка, скручивал его сильнее. Он оказался тяжелым, но Вова не чувствовал ни веса, ни ломоты в локтях, ничего. В груди бушевала агрессия, голова разгорячилась до предела. Лежа на полу, задавливая собой Андрея, Вова пинался со всей силы и орал во всю глотку всё, что приходило ему в голову. Диляра, наблюдая Вову таким, с ужасом понимала, что нужно вызывать скорую, но клеймо на всю жизнь… Приедет бригада из психбольницы и Вове обязательно напишут, что он на голову болен. От этого уже не отмоется и придется ему жить, хуже бывшего заключенного. Здоровым и неповинным, но с очерком, что когда-то был не в себе. Кирилл Сергеевич же потянулся помочь Андрею. Иначе, чем дольше тот держит здоровенное, полное бешенства тело, тем хуже ему самому: Вова его запинал, так и не получив свободы.       — Почему никто мне, — успокоившись лишь малость, Вова говорил рыча и тяжело, и грудь его вздымалась горячо, резко, — не сказал, а? Вы знали! Я б нашел… Я его убил бы!       — Потому и не сказали, — ответил Кирилл Сергеевич. — Успокойся… Все с Маратом будет нормально…       Но Кирилл знал, что врет, и Вова знал, что тот ему врет. Старший сыну в глаза глянул, а те ответили ему этим знанием. И упрямым обещанием, что просто так это все не пройдет. Оттого в груди старшему стало тяжелее.       Марата можно перевести в другую школу. Он может договориться даже и взять направление работать в другом городе, чтобы переехать и его мальчика никто не трогал. Будут новые люди, которые ничего не знают. Так будет легче. А они… Как-нибудь справятся. Никогда, никогда Кирилл об этом не заговорит, а чувства в груди уймутся. А Диляра сумеет ребенка отогреть. Она женщина, омега, она в этом больше понимает, чем он. Он только… Мужа найти может хорошего. Чтобы не обидел, чтобы любил Марата, а не что-то в нем «номинальное». Это Кирилл может.       А отомстить не может. Не сумеет. Не видел он, что ли, этих скотов с улицы? Видел. Просил тысячу раз с ними не возиться. Марат не слушался. Как теперь тут отомстишь? Они все его сильнее, у них связей больше, чем у Кирилла. В конце концов, быть партийным и быть бандитом — разные статусы, полномочия и связи. Посадить только можно ублюдка, а больше ничего Кирилл не сделает. Ничего. Хотя ему тоже, как и Вове, хотелось бы прибить мразоту. И в иную минуту, чистя зубы или шнуруя ботинки, он думает об этом. Ему нечего терять. Он уже старый человек. Только он один кормит эту семью.       Один.       А посадить — как же? Чтобы Марата еще больше марали? Спрашивали, от мента к менту посылали? Известное дело. Потом пишут в газете о случае и уже все, вся семья и все люди знают, что сделали с омегой. Искупать своего ребенка в грязи Кирилл себе в жизни не позволит. Марат глупый, может, подставился, но он маленький, маленький его мальчик…       — Врешь! Всегда врешь! Ты его… не защищал никогда! Никогда! Отпусти, — злоба перешла вновь на Андрея. Со всей силы дернувшись, Вова почти что выбрался. Но сильные руки его все равно не отпустили. — Я его найду и убью! Убью эту суку!       — Ну! Успокойся! Кому теперь это надо? А? Зачем? Ничего не изменится. Никому Марат теперь не нужен. А ты сядешь… Идиот… И тоже с тебя ничего не выйдет.       Кирилл махнул рукой на сына, а тот задергался. Новая вспышка злости заполнила голову. Отцовские слова резанули по самому сердцу. По давно сочащейся ране.       Все затихло к утру. Марат не спал. Скрывшись под одеялом, кусал руки и плакал. А потом громко хлопнула дверь. Был уже понедельник. Было десять утра.       Вечером ни Андрей, ни Вова не вернулись. Они уехали в Москву. Автобус. Вокзал. Поезд. До Москвы ночь. А то, что они натворили, Марат узнал, когда во вторник пошел в школу. Как будто ничего не было. Мама не просила его, а папа уже был на работе, когда Марат вышел из дома. Он, наверное, решил не вмешиваться в это дело. Папа… Марат дошел до школы, а там Костик выписался из больницы. Глаза кругом обсасывали и это чувствовалось кожей. Все теперь всё знают. Точно знают. Но в груди уже не колыхался страх и не было волнения. Знают. Ну и пусть.       Не знал Костик. Никому, кроме него, в голову не пришло с Маратом сесть рядом или заговорить. Стоило Косте это сделать, по классу пошли громкие смешки, улюлюканья… А Костя только поморщился: ребра отозвались болью, слишком резко он шевельнулся…       — Марат…       Но в ответ ничего не последовало. Марат открывал учебник. Биология.       — А Вахит Львович правда в больнице?       Марат кивнул молча и на приятеля не посмотрел. Неужели совсем никто Косте этого не сказал? Не верится.       — А почему?       — Напали на него, — повернулась Лерка, сидящая впереди. — А ты тоже нашел, с кем общаться. Он же шлюха! Его мужики всю ночь пялили, а ты общаешься…       Костя похлопал глазами. Иногда складывалось ощущение, что он дурак. Ну или из какого-то кино вылез, как тот главный герой со звонким голосом и наивной внешностью, который верит в лучшее, в мир во всём мире, нравственность и социализм. Что, собственно, равнозначно — дурак.       — Неправда же?       Лерка фыркнула и отвернулась. А парни, переглянувшись, окружили парту и принялись доступно Косте объяснять, что вчера случилось на дискотеке. Кто, сколько и где… С Маратом развлекался… В груди у Кости завязалось смятение. Не мог Марат, такой хороший и милый, под кого-то лечь. Глупые слухи… С другой стороны, парни всё рассказали, а Марат ничего не торопился возразить… Он просто смотрел в парту. А плечи его тянулись к ушам. Правда, значит?       Прозвенел звонок и мигом Костю позвали сесть в другой конец класса. Он обернулся лишь раз, чтобы посмотреть на Марата, но не увидел его. И разговоры пошли о другом: он хотел навестить сегодня Вахита Львовича, а его нет. Навестить можно в больнице… А напали на него дома, ко всему почти тогда же, когда и на Костю. Немногим позже… Костя нахмурился… И хмурый ходил весь день. Так и не заметив, что Марат ушел после первого же урока домой.       Куртку порезали. Мама расстроится. Марат нес ее в руках. Апрельский воздух не был теплее мартовского. Зато пахло уже весной.       А где-то рядом с коробкой, где утром прошлым что-то случилось, раздавался гул пацанов. Кто-то заметил Марата, подбежал к нему. Марат испугался, отступил на шаг от подошедшего… И вдруг его обняли крепко, противно так… Пахло потом и грязью чужой одежды… А влажный воздух из чужого рта щекотал щеку. Пацан с красной шапочке весело сообщал:       — Твой брат Шкуру отшил, знаешь? Универсам-то теперь Адидасовский!       Что-то в этом должно было быть весело. Но Марат не улыбнулся. Он не знал, чему радоваться. Какая теперь разница… Что и чье…       — Домбыту впаял…       Марат выпутался из этих объятий, покивал молча и поплеся дальше домой, не слыша других возгласов и криков. Гадких вопросов.       Вова не вернулся вечером понедельника. Марат ждал его. А тот не пришел. И дружок его не пришел. Пустота невыносима и страшна, и если бы люди могли вынести ее — они бы не были людьми. Нечто великое, огромное, больше сердца человеческого, может сломаться от молчания и тишины. Тишина — это пытка. Это наказание. Для того, кто на пределе, смертельный удар.       Для того, кто ранен, конец. Марат вновь замолчал. Маленькое приведение вышло утром в среду, раньше всех, в кухню и долго-долго сидело за столом. А к восьми встала мама и, причесываясь торопливо, забежала, чтобы готовить завтрак. Испугалась, ахнула, вздрогнула. Посмотрела на Марата…       — Кушать будешь?       Марат ничего не ответил.       Вспоминался вечер воскресенья. Как Андрей привел его домой, успокоил, они умылись по очереди и омега убежал, ни с кем не говоря, в свою комнату. Хороший альфа. Красивый и ласковый. Жалко, что такому нужен такой же хороший, приличный омега. А Марат уже никому не нужен.       Не нужен. Не нужен. Марат сжал зубы, опустил глаза в пол… И вышел из-за стола, чтобы в следующую минуту спрятаться в комнате. Он со вчера не переоделся, так и спал в уличном. Теперь надо переодеться снова, но он потерял силы на футболке. Ее снял. А потом… Надел колючий свитер. Только почему-то сегодня он не чувствовал, как свитер колит.       До школы вновь лежал одинокий путь, звенящий морозом, красным солнцем и синим инеем. В тишине коридоров он дожидался уроков. Никто больше не садился рядом. Тетради оставались пусты, а ведь он доставал их, учебник, ручку. И немного доставал себя. Смотрел на доску. Кабинет за кабинетом менялся. Никто не садился с ним в столовой рядом. Никто не говорил с ним. Просто молчали. А если Марат вдруг встречался с кем-то взглядом, в ответ получал одно:       — Шлюха.       Громко. Или тихо. Шепотом. Смело. Или трусливо. Со стыдом ли отворачивались чужие глаза после этого или продолжали с полной уверенностью на него смотреть.       И смех. Смех-смех-смех… Учителя шикали, пресекали шум. Они знали теперь тоже. Все теперь знают. Все.       Кому-то было вовсе не до смеха. Костя пошел по остывающим следам. Про Марата ему столько наговорили, что смеяться не находилось места. Смотря на Суворова, хотелось... Смыться куда-то. Трусливо и глупо. Он сам уже хуже чушпана стал, общаться со шлюхой — себе же хуже. Последние ниточки уважения к себе он потеряет, если с Маратом продолжит общаться... Но в груди ныла жалость к омеге. Не могли его расчехвостить, Марат же бойкий и сильный. Травят за просто так! Выбрали себе развлечение... Смущало только то, что Айгуль тоже с Суворовым больше не общалась. Не садилась рядом и не смотрела на него, а если кто-то смеялся, она от всей картины отворачивалась и стыдливо смотрела куда-то, куда глаза падали. В окошко ли или на портреты школьные, если те бывали, а то и вовсе в стенку. Гадко всё! Но ничем помочь нельзя, никак...       В среду Марат убежал с третьего урока. Собрал сумку в середине и под смех одноклассников убежал. На литературе обсуждали пропущенную в учебнике постельную сцену. Не упомянуть Суворова не позволил себе только ленивый...       Костя подсел к Айгуль наконец и на переменке перед математикой решил с ней поговорить. Девочка нахмурилась, говорить ни о чем не хотела, а потом не выдержала и так тихо, что ухо болело прислушиваться, шептала в сторону Кости:       — Я не знаю ничего. Помнишь, мы в кино пошли, а ты убежал? Вот тогда его мужики в машину посадили и увезли. Я думаю, они его там... Не знаю я, Костя. Никто не общается и я не могу. Мне родители запретили. Узнают... Отлупят дома. Папа у меня злой очень...       — Сама же не веришь?       — Не верю, — призналась девочка. — Но все говорят… А он молчит…       Больше Костя девочку не мучил. А вечером, освободившись после дополнительных занятий, встретил одинокого Камиля. Мальчишка слушал от охранницы, что бабушка его не заберет сегодня, вот только что звонила в школу и велела с ней идти домой.       — Сейчас я соберусь и тебя провожу, — устало ворчала женщина.       Костя подошел к посту охраны и присел на корточки рядом с Камилькой.       — Давай я тебя провожу?       — А ты знаешь, где я живу?       — Ты мне покажешь же, — улыбнулся Костя.       — Проводишь, да? Ой, какой ты молодец, — стала радостно нахваливать охранница мальчишку. А шаль свою, которую уже сняла с батареи теплой, принялась обратно раскладывать. — Проводи, а то мне с поста уходить нельзя...       Костя подал Камилю руку. Мальчик, подумав, повспоминав, кто такой Костя, согласился с ним идти.       По темным улочкам шли. А потом Костик хотел бежать домой, но бабушка Роза его пригласила пить чай. Благодарила долго за помощь, а потом так же долго жаловалась, что ее мальчика побили тоже. Костя кивал вежливо, едва успел вставить, что его тоже недавно побили, как бабушка Роза вздохнула:       — Сплошные бандиты кругом! Мальчика моего побили прямо дома! Кем эшләгәнен белер идем, үтерер идем!       — А Вы не знаете?       — Конечно, знаю! — Костя навострился весь. — Тәмләткечләр!       Костя улыбнулся вежливо, тихо вздыхая.       — Вахит мне не признается, — помотала головой старшука.       — За нами тогда тг`и дяденьки шли, — хлюпая чаем, сказал Камиль. — Вдг`уг они?       — Кто же знает, Камилечка, — вздохнула вновь Роза. Погладила внучка по макушке...       — А как выглядели?       — Один дядька длинный, втог`ой толстый, а тг`етий такой...       — Сутулый? — Помогал мальчишке Костя. Костя закивал. — А машину ты видел? Была машина?       — Чег`ная...       — Иномарка?       — Не знаю, — пожал мальчик плечиками. В машинах он не разбирался.       — А окна черные тоже?       — Не помню, — вновь жал плечиками Камиль.       — Аша әйдә! Болтун.       На следующий же день Костя проведал учителя. Поспрашивал издалека, как же вышло так, что Вахит Львович в больнице. А Вахит Львович ему врал бессовестно! Костя слышал, что врет. Когда брат врет, он тоже так в речи задерживается и придумывает на ходу, что нужно сказать. Так и Вахит Львович: лежал, весь в бинтах, и говорил, на ходу выдумывая.       — Так бывает, Костя, сам, что ли, не знаешь? Денег тг`ебовали, а у меня не было. Побили, да и всё.       — А квартиру? Мне всё рассказали! Вас не на улице побили, а дома!       — Костя, ты что такой... Настыг`ный? Никто особенный меня не побил. Ну попутал кто, я ж... Не только в школе г`аботаю. Некотог`ые люди знают, что у меня деньги есть какие-то.       Вахит Львович говорил это тихонько и глазами будто подмигивал парню. Костя кивнул туго. Видимо, о второй работе Вахиту Львовичу нельзя говорить... При чем здесь эта работа? За деньги разве так бьют..?       Но это Костю не очень волновало. Он был уверен, что это его брат виноват. И от своей мысли он не отступал.       — Ты лучше скажи, как сам? Выписали тебя? Г`ёбра ног`мально, не болят?       — Дергает, справку на физру выписали...       — Молодец! И так на нее не ходил, на улице бегал, и опять не пойдешь.       Костя хитро заулыбался. Было действительно что-то веселое в том, чтобы не ходить на физкультуру...       Гостил он у учителя недолго. Как только Вахит Львович поморщился с недомоганием, Костя позаботился о том, чтобы к нему пришла медсестра, и ушел домой. Жать брата. Дома ходил кругами по залу. Думал, что сказать. А когда Валера пришел домой с кентами и уже надеялся просто лечь спать — он был пьяный и почти что не стоял на ногах — Костя ему сказал всё, что на душе накопилось.       Валера плюхнулся в кресло. Голова не соображала ни капельки. Он напился самогонки на спор с друзьями. Профукал сегодня из-за этого спора своё помещение. Брал для магазина хозтоваров, месяц не мог товар пригнать, а теперь и гнать не надо. Проспорил... Глаза слипались уже, в горле возилась подступающая рвота. А мелкий ему целый час доказывал... Что он мудак последний. А друзья стояли поодаль, улыбались и слушали. И за что Валере это всё досталось? Мелкий его позорит, как только может и перед кем только может. И именно сейчас, утыкаясь устало в костяшки пальцев зубами, Валера думал о том, что зря мелкого вообще себе забрал.       — Костя, — вздохнул в конце концов Валера. — Никого я не бил. Че ты мне мелешь? Твоя училка тебе это сказала?       — Ниче он мне не сказал! Я знаю, что это ты! Ты еще с педсовета ему угрожал, я всё помню!       Спор бы закончился на стороне Валеры, если бы его подпитые друзья, которым хотелось спать не меньше, наконец не вздохнули виновато. Длинный, Солома, сутулый — Тиша и толстый, Слон. Туркины посмотрели на них. Особенно внимательно Валера. Он эту шайку, как свои пять пальцев знает. Охи и вздохи вот такого плана, как у псов виновных, ничего хорошего не значат.       — Давайте спать, а? Костя, ты че такой борзый на ночь глядя? М? — Предлагал Солома. Иди, отдохни, потом поговорите с братом...       Младший Туркин запыхтел недовольно и глянул на компанию брата. На Валеру снова — вцепившись глазами, голубенькими и очень острыми в этот момент, выпытывал хоть слово. Валера прикусил щеку. И велел строго:       — Спать иди. Завтра поговорим.       Костя зло рыкнул. Но послушался и пошел спать. Только напоследок укусил больно:       — Если это ты, я к родителям жить пойду, понял? Они ночью спят дома! В отличие от тебя!       — Попизди мне! — Разозлился Валера.       — Вот и пойду! Понял? Пойду! Они людей не бьют!       — Да ты...       Валера заткнулся вовремя, проглотил ком болезненный и махнул на младшего рукой. А тот убежал в комнату. Хуже Валеры брата не бывает!       Но голова тяжелая. Спать хотелось. Переубежать младшего Валера решил утром. А пока... Парни разошлись по углам, Валера умылся наспех и лег спать у себя. Ничего не соображалось. А утром не с кем было уже разговаривать. Валера зашел к младшему в комнату, а того уже не было. Костя демонстративно собрал рюкзачок в школу и вещички. И свалил. К родителям... Гребанная училка!

***

      Такси. Вокзал. Поезд. До Казани ночь.       — Почему поезд, почему мы не могли поехать на машине?       — Пять часов вести, бак ручками своими заливать из канистры ты будешь? Или хочешь делать мне массаж ног по приезде?       Никита смеялся над подругой. Нет, на машине у него бы разболелась нога и дальше третьего кольца они бы не уехали. Никита свою ногу знает, хотя он водит долго и хорошо, но все же пять часов подряд, даже если ехать днем, он боялся. Мало ли — дорога зимняя еще, мокрая где-то, где-то скользкая. А ситуаций на трассе может случится сотня. Начиная от того, что бак опустел, а до заправки еще полсотни километров, и заливать надо с канистры, пробуя бензин на вкус, чтобы по трубке пошел вверх. Заканчивая ДТП.       — Ты лучше скажи, красавица, почему ты взяла билеты так вовремя?       — А что не так?       — У меня день рождения через два дня и я его с тобой, родная, праздновать буду теперь.       — Правда? Никита! Я же не знала…       Люда посмотрела на часики, отмеряя время. Как же быть теперь? Купить тортик или испечь? Она очень хорошо готовит…       — А что тебе подарить?       — Ничего не надо. Щас если Юрка приедет, мы с ним отметим праздник. Он у меня тоже апрельский.       — И вы оба Овны? — С прищуром спросила Люда.       — Опять начиталась своих глупых книжонок?       — Ничего не глупые! Всё сходится, только послушай…       Она полезла в сумку, чтобы достать оттуда книжку в мягкой обложке. Астрологический год… Никита лишь тяжело вздохнул. Как в этой голове умещается вся информация мира и космоса — он мог только догадываться. Но как-то она там умещалась…       Приехали в Казань утром. Пусть серая, пусть еще холодно, пусть лица людей тяжелые — родное место всегда красивое. Никита улыбался от уха до уха, неся в руке чемодан, тяжело опирался на трость, идя и рассматривая каждую деталь, будто бы не видел ее слишком давно. Давно уж… Последний раз он набегом был здесь осенью. Будто не помнил уже свой город совсем.       Такси взяли. Никита, сев только, ключи от квартиры достал. Родителей нет, и он, как подросток, думал пожить у них да покутить. Приехали, два пролета вверх, скрип двери — запах дома окутал тут же. Людочка сумки их унесла в комнату, куда велели, а Никита сел за телефон и позвонил родителям. Трубку взял папа.       — Папка! Как дела твои?       — Никита! Ты из дома звонишь?       — Да, приехал уже. Скажи, дела есть у тебя? Я закончу.       — Ты мой хороший, — протянул Давыд. — Нет дел, я тестю твоему оставил, а улица на Шкуре. Но если найдешь — поделай, рад буду. Я тебе доверяю.       — Шкура? Это кто еще?       — Как кто? Ну сходи, — улыбался в трубку старший, — посмотри, кто это.       Никита зажмурился весело. Что за секретики?       — Понял, папка! А домработница к вам ходит?       — Не ходит, с дубу рухнул? Твоя мать сама делает, не хочет помощницу.       Послышался голос матери:       — Кто там? Никита? Дай трубку… Никита, радость моя! Как здорово, что ты приехал. Вот и Юра скоро приедет, и заживем наконец. Ты надолго?       — На месяц выпросился. У меня друг заболел, надо помочь.       — Вахит, что ли? — Взволнованно спросила Настя.       — Он самый. Ладно, мамочка, целую тебя и папку, пока! Мы есть хотим, только с поезда приперлись.        — «Приперлись», — с укором цокнула Настя, — Москвич, тоже мне…       — А бабушка как?       — Получше, — ответила Настя. — Уже потихоньку с кровати встает сама и собирается за грибами идти. Мы с папой ей купили телевизор, видео-проигрыватель привезли из дома и кассет, она теперь смотрит кино каждый день и ворчит, что мы ей раньше так не сделали…       — Ты ей скажи, что я летом поеду и мы вместе грибы соберем.       Никита шмыгнул носом и Настя поняла, что о бабушке говорить ему будет очень грустно. Что делать, любимая его бабушка: все детство он с ней провел, с дедушкой… Папкин ребенок и папкины родственники в нем тоже души не чают. Тихонько попрощавшись, Настя положила трубку. Потом еще поговорят, а летом обязательно пойдут все вместе собирать грибы…       Квартира небольшая, уютная, почти как московская. Только темная. Никита нашел постельное белье, постелил подруге постель. Одна беда в этой квартире — кушать нечего… Никита выудил ключи от машины в отцовской куртке, Людочка привела макияж в порядок, стрелочки поострее сделав, серьги поправила и побежала за ним, цокая каблуками. Машина у отца стала еще лучше, чем прежде, получше даже, чем у Никиты. Завелась сразу, выехала легко, довезла до отцовского кафе. Людно. Дела идут хорошо. Никиту встретили отвыкшим взглядом, удивились его виду, его подруге модной… И сразу вспомнили про пирожки с капустой, компот и картошку с котлетами: все, как Никита любит! Людочка попросила чего-нибудь с мясом, очень уж ей по душе горячее.       Вечер обещал быть простым, таким и был. После позднего завтрака, почти что обеда, Никита держал путь к бабушке Розе. Люда хвостиком следовала за ним. Правильно. У нее сумочка. А в сумочке вся аптечка для рано постаревшего человека. Сам Никита ни за что не признается, что у него уже есть изжога от нервов, мигрени из-за осанки и, разумеется, нога часто не дает покоя. Вот недавно она нашла новые обезболивающие. Никите после них становилось легче. Правда, они по строгому рецептику. Но у нее много знакомых, один врач рецептик выписал уже. Вовремя дать этому человеку таблетку или напомнить, что он хотел сделать, иногда напоминало Люде полноценную работу. Не за мамочку, конечно, а именно за помощника. Никита не редко шутил, что с ней он перестал забывать важные мелочи, вылетевшие из головы. Хотя он досконально помнит всё. Поразительно точно, будто это было вчера. Эта его память ее часто пугала. Она могла смолоть какую-то глупость и уже о ней забыть, а он помнит. Но этот аспект его характера, видимо, дает ему большую фору в его делах. В профкоме, в комсомоле, в его маленьком заведении, в кругах друзей, соратников и прочих, теперь уже на работе — Никита брал ее с собой, хоть она и не просилась, вел себя легко, а потом садился в машину и прокручивал, как диктофон, всё, что его возмутило. Нет бы сказать в лицо! Как-то она спросила, почему он сразу не может выразить недовольство, на что он невозмутимо ответил:       — Если бы я открывал рот по первому позыву словесного поноса — далеко бы не уехал и учился бы в Казани на какого-нибудь управленца. Это не разговор, это карты, Люда.       И Люда поняла всю силу молчания в нужный момент. Хотя она, впрочем, продолжала позволять себе ляпнуть что-нибудь, не подумав.       Дверь им открыла миленькая старушка, уже давно низенькая, с вьющимися, короткими, белыми-белыми волосиками, тоненькими, как пух. Пустила. Никита вручил тортик. И на слове «торт» из дальней комнаты выглянул мальчик.        — Камилька! Ты?       — Я. А ты кто?       Роза ахнула. Как это он не знает Никиту? Стало неловко и она засуетилась с тортом, а Никита, наоборот, заулыбался широко. Ой! Камиль испугался! Какие у этого Никиты страшные зубы! В пальто черном, штаны черные, внизу широкие — вот он, волк… Из «Ну, погоди!» Мальчик округлил глаза и спрятался.       — Ну ладно, потом подружимся.       Дружить очень хотелось, потому что хотелось тортик покушать. Камиль вышел на зов бабушки и свист чайника, пыхтящего на плите. Свободных стульев не было. И сам собой он прилип к коленке Никиты, опираясь на нее, чтобы стульчика дождаться. Страшный волк, но пахнет вкусно, без пальто выглядит уже не таким большим, а больше худеньким и маленьким, и Камиль перестал его бояться. Голос добрый, хриплый только, а смех задорный. Бабушка его по голове гладит. Значит, знакомец их семьи. Никита не ждал стульчика мелкому, поднял мальчишку за подмышки и усадил к себе на коленки. Камиль макушкой уперся в широкую грудь омеги, посмотрел на него снизу вверх, на родинку некрасивую, и вернулся взглядом к столу. Ему поставили торт. Будто так и надо, чтобы он сидел у этого дядьки на коленках.       — Камиль, это друг твой же, не бойся. У тебя игрушки все от него ж, — напоминала бабушка.       Но, хоть тресни, Камиль его забыл.       — В прошлом году машинку тебе дарил. Ну?       Роза не сдавалась. Камиль сделал вид, что вспомнил:       — М-м… Ну я помню…       Машинку он помнит, а вот кто дарил — не очень. Взрослые над его маленьким враньем заулыбались.       После чаепития Никита взглянул на наручные часы, потертые давно, голубенькие, и спросил, когда можно к Вахиту зайти. Оказалось, что уже не сегодня. Но таким, как Никита, закон не писан. Никита спросил Камиля, хочет ли он к брату в гости, и тот закивал счастливо: конечно хочет! Люда вздохнула. С поезда бы отдохнуть, а этого Вахита она вообще не знает… Но пришлось ехать вместе со всеми в больничку, наблюдать, как Никита нагло просит пройти в палату и… Ждать у дверей, как кошка, потому что зайти она застеснялась. Села в кресло и достала книжку. Бульварный роман о красотке и… Принце…       Дверь скрипнула. Вахит ожидал увидеть медсестру, но вместо этого увидел того, кого совсем не ждал. Никита, держа на руках мелкого, зашел в палату с авоськой фруктов.       — Не ждали? А мы приперлися, — весело заявил Кащев. — Привет, болезный! У-у, как плохо ты выглядишь…       — Спасибо, — растерянно рассмеялся Вахит на комплимент. —  Ты как тут оказался?       — Сначала звонок твоей эни, потом такси, потом поезд, опять такси, гости к эни, на машине папы и вот я здесь, — улыбнулся Никита.       Он усадил мелкого на кровать, а сам, поискав табуретку, сел рядом. Поставил авоську на тумбу. Бананы, гранаты, апельсины…       — Не сезон же, ты где их достал? — Удивленно спросил Вахит. Эта авоська, наверное, состояние стоит, одни бананы в цену рублей пять за кило…       — Где-то, — таинственно пожал плечами Никита. — Ешь, это полезно при переломах.       — И ты пг’иехал… Из-за меня?       — Да, — улыбнулся Никита. — Друг в беде не бросит.       — А г’абота, а…       — Вахит, если я здесь, значит, я решил эти вопросы и не стоит о них думать. Тебе лучше вообще не думать, эни сказала, у тебя сотряс второй степени. Прибереги голову для лучших времен.       Вахит цокнул: ну до чего заботливый!       — Спасибо, — смущенно благодарил он. В самом деле… Он и подумать не мог, что ради него его друг бросит Москву и приедет. Никитка... — Меня выпишут в конце недели и еще месяц будет больничный. Ты не знаешь, у твоего папы в кафе еще есть г’абота? В казино мне нельзя.       — Работа всегда есть, но я тебя не пущу. Лучше скажи, кто это сделал.       Зима закатил глаза. Никита закрыл мелкому плотно уши и тот возмущенно пискнул.       — Нет.       — Скажи. Хочешь, он извинится?       — Никита! Будет только хуже.       — Ты же знаешь моего отца. Узнай он до отъезда, ты бы вообще сейчас лежал в лучшем санатории Татарстана. Скажи!       — Да бг’ат одного ученика. Мальчик не виноват, что у него такие пг’едки…       — Не виноват, — согласился Никита. И шел чуть издалека: — Талантливый мальчик?       — Очень. К музыке тянется. Г’исует хог’ошо. Но почему-то г’ешил пацаном стать… Я его веду, как соцпедагог, он у меня на учете стоит.       — Как мой Юра, — улыбнулся Никита. — А этого как звать?        — Да Костя, — проговорился лениво Вахит. Никита улыбнулся. Зима прикрыл глаза. — Не надо!       — Ладно, ладно! Не заводись.       Никита убрал руки с маленьких ушек, Камиль недовольно посмотрел на обоих и, насупившись, скрестил руки на груди. Обиделся. Никита достал из авоськи банан и, раскрыв его, дал мелкому поесть. Обиду рукой смело! Вахит улыбнулся такой непосредственности и простоте своего младшего брата.       Посещение длилось недолго. Поделившись последними событиями из жизни, они расстались на ноте усталости. Уже вечерело и на улице было порядочно темно. Никита подхватил дружочка на руки, вышел с ним, прихрамывая, Люда пошла хвостиком за ними, прихватив трость друга и сумочку. В холле слышалась ругань:       — Да что с этой палатой! Один пришел в гости, теперь этот!       — Ну теть, дай пройти, — просил какой-то паренек страшненькой наружности, не вызывающей никакого доверия, и Никита хмыкнул себе под нос. — Мне срочно. На две минуты!       — Да идите уже, куда хотите!       Валера улыбнулся, развернулся в сторону, куда ему махнули, и сделал два шага, прежде чем остановиться, как зачарованный. Кащей шел ему навстречу. Только поразительно молодой и с ребенком на руках. Лицо точь-в-точь, шаг похожий и манера держаться… Пот высыпал по телу. Через минуту, проводив троицу взглядом пристальным, Валерий отмахнулся. Не мог быть это Кащей. Слишком молод. Просто похож. А с другой стороны… Может, сынок его. Говорят, у Давыда Ренатовича двое. Один в армии, другой в Москве.       Пролетев на нужный этаж, преодолев короткий коридор, Валерий силился перебороть свой страх перед училкой и свою обнаглевшую гордость. Смело он открыл дверь, вошел… И на этом смелость закончилась. И без того худющий, какой-то весь непропорционально длинный, на лицо серый и страшненький, Вахит Львович выглядел еще более жалким в большой больничной пижаме, бинтах на голове и украшениях из множества синяков, ставших уже желтыми, расплывшимися по лицу его и выглядывающими везде, где кожа была не прикрыта одеждой. Увидев его, слишком знакомого гостя, Вахит невольно потянулся прикрыться пижамой, чтобы скрыть синяки, но это выглядело еще более жалко. И палата, и запах больничный, и связка бананов на тумбе…       Бананов? Видимо, был тут его ухажер. И не фраер, очевидно. Фраера держат пальцы веером и на бананы не тратятся для больных своих омег. Так, сыплют обещаниями приходить почаще.       — Здрасьте.       — И Вам добг’ого вечег’а. Зачем пг’ишли?       И сразу вопросы! Что за омега…       — Я… Проведать. А что, нельзя?       — Я Вас не звал. Хотите пг’оверить, как здог’овье? Или добить пг’ишли?       — Че так сразу… Добить… Проведать, так… Ну…       На самое главное слово смелости не хватало. Валерию вообще в данную минуту очень не хватало смелости и борзости, с которой он давно ходит за руку. Перед ним жалкий, бедный, нищий даже, человек, с ужасной профессией, с перевязанной головой, с худобой болезненной почти, но… Почему-то он его не боится. Ест банан спокойно. Не стесняется своего положения. Не торопится его выгнать. Смотрит в глаза. И не боится. Отчего же?       — Мой брат уверен, что это я Вас... И Вы тоже, раз всем об этом распиздели. Пустили слово. А это не я.       — Не помню, чтоб я еще кого-то «г’асстг’оил» своим существованием. Но я никому не говог’ил.       Валерий вскинул брови. Откуда взял слово? Кто так ему подсказал говорить?       — Вы хоть лица помните? Клянусь! Эт не я. Скажите брату… Пожалуйста, — вдруг слетело с губ и Валера удивился сам себе       Бледные брови поползли вверх на худом лице. Это удивило и Вахита. Туркин наблюдал в его лице замешательство. Он даже жевать стал медленнее. Заволновался и ответил:       — Точно не Вы?       Уточнил серьезно, губы облизнув. Неужели он так волнуется за ребенка, совершенно чужого ему, что готов поверить всему, что сейчас скажут?       — Не я, — мотнул головой Валерий.       — Я не говог’ил никому, что это Вы. Сам виноват, двег’ь не закг’ыл дома, — вспоминая обстоятельства, говорил Вахит. А зайти к нему на самом деле могли клиенты казино из-за денег. Чаевые были большие, мало ли, кому на глаза попали... — В школе сообщили, что напали на меня, дети болтают…        — Скажите. Костя домой не приходит. Не общается со мной больше. Из-за Вас.       — Я пег’едам. Но не из-за меня.       — Не, — мотнул головой Валерий, — из-за Вас. Ваша принципиальность довела. Не она б… Тут бы не лежали.       Вахит стал жевать банан активнее.       — Так это я Вас г’асстг’оил, Вы их и послали мне. Значит, бг’ат Ваш пг’ав. Вы гнида, — подняв глаза на Валерия, утвердил Вахит. — Вы тг’ус. И я не удивлюсь, когда увижу Вас в некг’ологе.       Мразота. Валера подошел ближе к койке, посмотрел на Вахита и плюнул:       — Тебя раньше там увидят.       — О! Злитесь опять. Че сделаете? Банан укг’адете? Не игг’ай в мои игг’ушки и не писай в мой гог’шок. Так, что ли?       Валерий взглянул на тщедушное тельце на койке. Так бы его и поломать до конца, чтобы он сильно не выступал. Чтобы знал, что нельзя переходить дорогу тем, кто его сильнее. Над детьми только и может издеваться, а думает, что все возраста равны. Дурак! Валерий вздохнул сдержанно… Держался, правда.       — Вы не тем занимаетесь. Вот пошли б к бг’ату, поговог’или, извинились. Он бы Вам повег’ил. А так че? Я кг’айний. А почему он вег’ит чужим больше, чем Вам?       Не сдержался. Подцепил ногой и без того косую тумбу и всю ее перевернул, пнув хорошенько. Тарелка с таблетками разбилась, по полу покатились звонко бутыльки с лекарствами, фрукты упали, карта медицинская и конфеты из верхнего ящика. Вахит посмотрел на это всё невозмутимо, пряча в груди страх. И Валерий чуял, что напугал. И внутри ему становилось от себя гадко. Вахит поднял голову и повторил:       — Я ж говог’ю, тг’ус. Это всё? Или еще что-то хочешь сказать?       — Всё! Ходи оглядывайся.       Дверь хлопнула. Вахит вздохнул. Это еще ничего, что он с детьми работает, ему постоянно приходится разбирать бедлам после них в школе. Жаль только, что с возрастом нечто детское из людей никогда не исчезает.       Путь из больницы держался в кафе. Камилька захотел мороженое, Никита очень проголодался и хотел ужинать, Людочка хотела посидеть в хорошем месте. Никита рассказал ей по пути, что папа у него в Казани не последний человек и путь они держат в его первую коммерческую собственность в этом городе. Не без «но», что страшно Люду привлекало. Она хотела бы познакомиться с таким важным мужчиной, который имеет такую собственность… И ведет интересную деятельность. Никита на эти ее мечты не говорит ничего никогда: дурочка, потом поймет, как дела делаются. Хотя ума ей хватит быть женщиной такого человека, но дорасти еще надо. Он ее не обижал своими мыслями. Просто пока не давал ей познакомиться с ее мечтой поближе.       Выйдя из машины, Никита осмотрелся еще раз, как и утром. Какое место родное. А за окошками гирлянды красиво мигают…       — Ну, Камилька, нравится тебе?       — Да! А мог’оженое когда?       — Сейчас будет…       Дети Никиту действительно очень любили. И Люда в очередной раз в этом убедилась, когда Камиль обнял его за шею покрепче. Мальчишка к дядьке привык. Вспомнил чуть-чуть, что правда знакомый. Только страшнючий какой-то! Перехватив Камиля удобнее, Никита пошел первым, и Люда улыбнулась. Будто лев вел всех своих подопечных на пир. Хромота его не казалась слабостью и изъяном в этом его положении. Статный омега, нечего сказать.              На стол подали второе и десерт. Никита заулыбался еде, усадил на себя снова Камильку, а Людочка устроилась напротив. В отцовском кафе всё еще было по-зимнему мило... Уютно большими лапами интерьер коричнево-белых тонов разбавлял зеленый папоротник. Картины радовали глаз. Сцена блестела, намекая, что в выходные случится праздник. Никита улыбался каждой мелочи. А еда… Все такая же вкусная.       — Такого нет даже в Москве, — вздохнул омега. Люда закатила глаза.       — Картошка и в Африке картошка, Никита!       — Ну и чё? Езжай в Африку, а мне и тут хорошо!       И маленькая компания рассмеялась.       Камиль с удовольствием лопал мороженое, болтал ножками на коленках хорошего омеги, глазами рассматривал кафе и рассказывал красивой тете и страшненькому дяде, как его брат тут работает. Что брат у него важный! Что его все любят! Что он хороший! Никита слушал ребенка и ласково поглаживал по светлой головке.       — Я хочу выг`асти, чтоб бг`ата защищать! А то его обижают...       — Вырастешь, будешь самый сильный. Мороженое ешь давай, не болтай.       — Я ем! Ем!       Коленки уже устали ребенка держать, спать хотелось. Никита смотрел на часы и подумывал уйти. Но задержался, собираясь с силами. Люда завозилась, искала в сумке таблетки. Никита что-то подозрительно хмурился. Видимо, у него заболела нога. Но, не успела она найти нужные, Никита уже передумал куда-то идти на миг и болеть головой. Болеть рисковало в грудине. В кафе вошла компания, глава которой лениво разделся, передал куртку в гардероб, уверенной поступью вошел в зал… Осмотрелся, вдыхая смесь ароматов: духи, личные запахи, кокетливые или серьезные, еда… Глаза скользили по гостям, как бы не увидеть кого лишнего, и стали чуть шире, когда остановились на любимом столике, который был сегодня занят. Ведь он просил: вечерами этот стол держать для него. А если бы он со своей дамой приехал, а тут занято? Некрасиво... Он осмотрел совсем незнакомую макушку какой-то девицы и очень… Очень знакомое лицо. Какая тут дама... Неважно. Вадим узнал сидящего в центре зала Никиту. Сердце удар пропустило. По телу прошлись приятные мурашки. Никита! Вадим поверить не мог в утренний слушок, что машина Кащея разъезжала половину дня по Казани и была замечена у фруктовых лавок, но выходил из нее отнюдь не Кащей, а кто-то моложе, похожий на Давыда Ренатовича и отдаленно напоминающий шкуру. Это мог быть только один человек. Никита.       Никита…       Одно маленькое слово, имя, а столько нежных воспоминаний. Первая влюбленность, первый мальчик, которому покупались цветы, первый омега, с которым Вадим шел в кино вдвоем, первый, с кем случился поцелуй… Осень та, год тот, дни те… Тот танец. Тот взгляд… Полный игры, уверенности, кокетства, а следом же обиды и разочарования, холодного и терзающего. Пролетевшие мимолетно и никогда больше, ни с кем не повторившиеся дни, затопили еще тогда его ум и грудь. Как глупо они расстались и как жаль, что Желтухин не осмелился показаться ему на глаза снова. Не осмелился! Потому что гордость боялась, что вновь оттолкнет. Такой омега… Свободный. Но сожаление об упущенных шансах вернуть все не редко навещало его. Никто к душе не был так мил, как Никита. И Вадим желал только одного — встретиться с ним снова. Увидеть его. Вновь влюбиться.       А вот Никита в ответ совершенно не мечтал его увидеть. Кожей почувствовав чужой взгляд, он посмотрел на того, кто им его облизал, а это… Вадим. Ох… Ни в каком амплуа, особенно в том, в котором он авторитет, Никита Вадима видеть не хотел… Детская история! Все давно кончено и нет желания повторить. Всё забылось, кроме того, что альфа этот тогда так рано ему надоел, но хорошо танцевал, страстно. И всё же он ребенку зарядил пощечину и этого Никита никак не мог забыть. Но он не мог свести взгляда. И с особенным любопытством взглянул на черную тучу из альф, следующих за своим лидером. Любопытно. Минута на смятение. Минута на осознание, что Вадим его давным-давно узнал… Вадим улыбнулся ему и подошел ближе.       — Привет.       — Какие люди! — Весело откликнулся Никита, не вставая из-за стола для приветствия. Камилька хмуро глянул на большого грозного дядьку и вжался в омегу посильнее спинкой.       Ничего. Вадим подошел смелее, а Никита ему протянул руку, разрешая себя касаться. Рукопожатие крепкое. А он все такой же худой и стройный, сильный, и все больше похож на лисицу, опасную, совершенно волшебную, лукавую, как в сказках… Никита… Глаза его… Улыбка его… Сердце пропустило удар снова, как много лет тому назад. Сколько прошло?       — Шесть лет не виделись, — с улыбкой напомнил Кащев. — Ты с друзьями?       — С ними, — улыбнулся в ответ сдержанно Желтый. Взглядом попросил ребят занять другой стол. А сам напросился: — могу составить компанию?       — Пожалуйста.       Но вдруг Никита совершенно не его, не свободен, совершенно занят и не один. С ним девушка красивая, с ним мальчик совсем крохотный… Вадим глянул на притихшего мальчика и перевел медленно взгляд на Никиту, улыбаясь. Кивнул на мальчишку:       — Сын?       Камиль встрепенулся, готовый всё отрицать. Но Никита ответил быстрее:       — Да, — улыбаясь еще шире.       Люда хмыкнула, звякнула столовыми приборами и села поудобнее. Похоже, спектакль.       — Надо же…       — Да, жизнь идет своим чередом…       Ну кто же знал, что Никита его повстречает? Кто же мог подумать, что Желтухин когда-нибудь приедет в Казань и станет Желтым? А мир вот так переменился здесь. Партия в шашки сыграла. Пешка дошла до края доски и стала сильнее. Но от силы своей не потеряла той ребяческой, серьезной нежности, которая когда-то в ней поселилась от первой любви. Касание рук мимолетное, долгий разговор, смех, воспоминания, милые сердцу, улыбки…       И совсем незаметное напряжение. Никита не знал, как быть в этот вечер... Спасла Людочка. Она устало вздохнула. А Камиль, подражая, повторил за красивой тетей. Вздохнул громко-громко, да так утомился от игры, что зевнул. Разговор скучный у взрослых!       — Ты устал?       — Устал, — ответил согласно Камилька.       — Ну вот…       Вежливые улыбки взрослых. Закрытый счет… Мысль проводить омег до дома… Но…       — Я пг’овожу! — Воскликнул маленький альфа, вызывая улыбки взрослых. А какой серьезный!       — Хорошо, — согласился Желтый. — Никит... А твой отец когда вернется?       — Не знаю, он мне не говорил, — пожал плечами Никита. Серьезный тон Вадима его смутил. Деловое напряжение коснулось тела и усталость смахнуло. — Он дела мне поручил.       — Тогда мы завтра поговорим... С Универсамом дела случились нехорошие. Шкуру отшили, а новый ваш... Старший сбежал.       Никита приподнял брови, лицо его изменилось и Вадим его совсем не узнал.       — А кто у нас такой смелый?       — Адидас ваш... Вернулся. Без году неделю погулял, дел натворил и смотался.       — Куда? Известно же, — улыбнулся Никита знающе. Вадим улыбнулся слегка стыдливо в ответ.       — Известно. В Москву.       — Недалеко!       Никита усмехнулся.       — Ты наладь дела эти, мы... Кащея уважаем, не лезем пока. Но решить надо.       — Решим. А младший Кащей... На улице был?       — Не было, — мотнул головой Вадим.       — Тогда пусть Шкура ко мне придет. Искать по Казани я его не пойду.       Желтый кивнул согласно. Где Шкура сейчас прячется ему известно.       Кащев же задумался и, дыша слегка тяжелее прежнего, не мог ничего понять. Ни того, что случилось с улицей. Ни того, что Адидас сбежал — не в его характере. Ни того, что Юрка не приехал с ним. Если бы приехал... Они бы вдвоем дела делали. Странно. Но Никита кивнул Желтому твердо. В таких вещах смятений показывать нельзя. Последние рукопожатие... Уже более тяжелое и деловое... И Никита неторопливо засобирался домой. Вадим последовал за ним, помог надеть пальто... Проводил взглядом до дверей. Но омега кокетливых взглядов не оставлял больше.       С глубоким выдохом Никита выбежал из кафе. Надо же! Какой день… Утром приехал — а к вечеру уже навел шороху. Завтра все узнают, что он дома. Впрочем, это тоже хорошо! А пока надо отвезти Камиля домой. Мелкий всю дорогу задавал вопросы: а кто это дядя, а почему он такой страшный, а почему пахнет так невкусно, а почему сел с ними разговаривать… А сколько ему лет, а откуда он Никиту знает, а что они танцевали в танцевальной школе, а танцевальная школа только для танцев, а…       — А почему ты меня сыном назвал?       — Ты мой крестный сын, Камилька, поэтому так и назвал.       — А я кг`ещеный?       — Нет, — улыбнулся Никита. — Мы с твоим братом просто так договорились.       — А-а, а я думал вг’ешь…       — Я никогда не вру, — улыбнулся Кащев. — Но это наш секрет будет, ладно?       Людочка закатила глаза. Не врет, так, не договаривает.       Вернув Розе внука, Никита вновь сел в машину и путь держал уже домой. Люда устроилась удобнее, облокотилась на дверь и взглянула на друга с любопытством горячим.       — Что это был за цирк, объясни мне?       Никита почесал нос, хитро улыбаясь.       — Ну, как ты уже поняла, — Люда с улыбкой кивнула, веселея от каждого звука, — я с ним когда-то встречался. Тогда я был мальчик зеленый, а он приехал из области: у нас конкурс был… Романтики нам хотелось. Погуляли, он мне надоел. Началось: скучать будешь, не будешь… А мне вот так уж хватило, — Никита постучал ребром ладони по шее. — Ко мне кто только яйца не катил, все хотели к папке моему под крылышко. Он у меня тоже не дурак, не разрешил бы с кем тупым встречаться. Но с этим разрешил, не сказал ничего. А… Дело древнее. Этот надоел, сплетни пошли, сама знаешь: шлюха, шлюха… В коллективе сторонились уже… Решил я, что не хочу больше. Расстались мы грубо, он ребенка ударил при мне, а я… Не стерпел. Сегодня маленького, завтра старенького, потом что? Меня будет? Он уехал домой. Через год я замуж вышел. Ты видела, — кивая мелко назад, вспоминал Никита вечер, — как он смотрел? А дети альф пугают, особенно чужие. Пусть не лезет ко мне. Не хочу я ничего.       Люда вздохнула. Подумала о чем-то… И спросила еще:       — А с Русланом ты как познакомился? Он не против был, что ты уже в отношениях состоял?..       — Да ты че! Я свободный человек. Мне правила не писаны, — улыбнулся лукаво Никита. — Я ему понравился как раз когда с этим расстался, нас потом сосватали. Деться некуда было, наши родители друзья. Я тогда решил, что… Главное, что он меня любит, а я в ответ как-нибудь полюблю тоже… Но я не полюбил.       — Руслан говорил, что вы были счастливы, а потом…       — А потом суп с котом. Я аборт сделал, он узнал. Разругались… И всё... Начались командировки у него бесконечные...       Стыд снова сдавил горло и Никита сморгнул его с глаз. Люда лишь поджала губы. Она была в этом чужом счастье облегчением, заменой, любовницей… Да. Руслан Никиту сильно любил. И слова о нем плохого не позволял сказать…       — А ты? Ты не был счастлив?       Люда смотрела на его профиль с надеждой слышать, что ее друг все же был хоть минуточку счастливым в этом браке. Ведь это молодость… Она обязана быть счастливой. Но Никита мотнул головой.       — Был. Но я не полюбил... Я только сейчас понял, какой я был дурак.       Люда опустила взгляд на свои руки. Золотое колечко на среднем пальце привлекло волнительно его крутить. И вдруг она спросила:       — А был ли ты влюблен по-настоящему? В целом, не в Руслана если…       И Никита поджал губы.       — Был. Но он маленький и надоедливый. А все же я в него влюбился.       Девушка развеселилась:       — Как же?       — Я болел, а он пришел играть мне на гитаре. Так и влюбился. Но иногда мне кажется, это была снисходительная влюбленность. Неловко, когда… Нечем ответить.       — Тц! — Цокнула Люда, толкнув его в ногу. — Любишь ты всё испортить своим… Умом! Счастье — это чувство, это радость, это любовь, это… Ощущение. Момент. Оно не должно поддаваться уму.       — Щас я тебе устрою, не поддаваться уму…       Никита резко развернулся и накинулся на подругу с щекоткой. Девушка завизжала на весь салон, захохотала, не умея отбиться от Кащева, а тот смеялся довольно, продолжая ловкими пальцами щекотать девчонку. Напоследок лапнув ее за грудь и вызвав недовольный вздох, он отстал и, прихватив трость, выскочил из машины. А во дворе бабушка. С внучком.       — Стыдоба!       Людка, высунув голову из машины, с растрепанной прической и одеждой, посмотрела на Никиту и на цокающую бабульку, и лопнула со смеху вместе с другом.