Глава 23. Разминка

      Ночь молодым дана для развлечений. У старших домбыта была самая веселая ночь, которую они могли бы себе представить! Работали руки, ноги, тело, от пота липли рубашки к коже, разливался горячий напиток по чашкам, сладости пачкали губы, в помещении стоял хохот и гогот, стоны, иной раз болезненные… Свет не угасал в «Снежинке» до самого утра, ведь утром встало солнце и счетчик мотать уже не нужно…       Уборка. Вадим Сергеевич заставил всех убираться. Вылизать каждый уголок. А Колику велел забрать у мужика и настроить видеопроигрыватель. Прихватить к тому пару кассет интересных. Повариха утром пришла и приготовила несколько хороших блюд. Чуть позже Наташа прибежала и принесла розы. Помыла хрустальные вазы, поставила дорогие цветы на нужный столик, отгладила скатерти. Убежала, получив оплату своих стараний от брата. Парни возмутились бы несправедливости: девушка два часа поработала и ушла с полтинником, а они всю ночь за бесплатно старались! А для чего? Но им открыть рты не позволило уважение. Желтый им может напомнить, благодаря кому они все при машинах.       Но для чего это все было?.. Ай! Да известное дело. Всю ночь они над тем и смеялись. Их автор явно влюблен в этого кудрявого калеку, с которым вечером сидел за одним столом. Надо же! С ребенком, разведен, а может вовсе не был замужем, к тому же не очень привлекательной наружности, а как в сердце запал! Не бывало здесь свиданий, перед которыми их бы просили полы вымыть до блеска. Не бывало встреч, перед которыми Желтый готовил все атрибуты своего положения, чтобы ими впечатлить. Он вообще не так впечатляет всех своих дам… И мужчин.       — Как думаешь, он его будет пялить сегодня?       Усталость наваливалась на плечи. Парни гоготали пристыженно. Обсуждать такое дело… Низко. Но крайне забавно. Языками чесать приятно, так можно отвлечься от работы на миг.       — Я бы такого в кошмарном сне видеть не хотел… С чего ему вообще захотелось?       — С полтычка завелся, — посмеялся третий.       Колик вздохнул. Он настроил видак и чинил кассету. Время — почти полдень…       — Сын Кащея, — ответил он всем. — Я б с ним сам лег, чтоб к Кащею поближе. Там центр, Универсам, все дела…       Пускай Универсам находится в самом спорном статусе из-за частой смены старшего, а теперь, к тому же, под вопросом висит его будущее, группировка остается сильной. Сила не только в количестве, но и во времени. Как бы внутри не были налажены дела, но группировка существует давно, а значит, что дела вести старшие умеют. Вряд ли в ближайшее время она рассыплется. Ко всему Колик знает, что Универсам никак не балансирует между чистыми и темными делами. Там всё темное. Только Кащей человек опытный и осторожный, лично у него есть чистая коммерческая деятельность. То же кафе. Что там в подвале — известно уже каждому. Только совсем равнодушный зевака не знает, почему иногда ночью на заднем дворе столько презентабельных машин стоит. Про дела в центре Колик не знал. Мало, кто знает. Но там тоже есть чистые помещения. Кабинет, говорят, хорош. В нем Домбыта еще ни разу не был. Не того они полета птицы, чтобы там быть для важных вопросов. А по неважным — хорошо, что не были! Говорят, оттуда иногда выходят никем. Не хотелось бы.       Но Кащева бы Колик не пропустил мимо. Омега есть омега. За своего любимого перед отцом бы замолвил словечко, а там уже машина дороже, квартира, деньги, статус… Колик бы на нем женился — пусть он не привлекательный внешне, но это не бросается в глаза, когда у омеги такой отец.       — Ну тоже, — согласились остальные. — Правда… За койку с ним дадут новую Волгу, что думаете?       Парни снова засмеялись дружно.       Смех, впрочем, быстро прекратился. Вадим вошел в зал и глянул на своих ребят. Те притихли и молчали, смотрели на автора в ответ. Гадали, слышал ли он их разговор.       — У меня ковров много, а лесополоса длинная.       Намек был понят. Впрочем, какие бы слова они не говорили, а было что-то между строк. Иногда аккуратный носик, полные губы и навитые кудри в парикмахерской под запахом химки, длинные ножки и невинный смех вовсе не то, из-за чего омега врезается в память. Даже его папаша — не то, из-за чего внизу живота становится горячо, а в груди мурашки. Смех, взгляд, манера держаться, словом… Уверенность в себе или что-то большее — сексом от Кащева веет и без красивых черт лица.       Папенькин сынишка. Вот и вся проблема. Они все такие. Папины дочурки… Лапочки, радость семьи, гордость… Для своего отца они всегда самые красивые. А потому голова у них поднята вверх, капризов не счесть… И все исполняются. Пробивная самоуверенность манит — иногда приятно ее поломать. Вот и все, что привлекает альф в таких неказистых омегах. Рома и это знал. А потому влезть во внимание Кащева… По силам только Желтому. Между ними была история, Вадим уже имеет статус, из-за которого такой омега на него посмотрит снова. Рома мелко улыбнулся. Ломать что-то приятно… Досадно, что дано в этот раз не ему.       Переглянувшись, парни молча извинились за свой базар перед Желтым. Тот же, подув нижнюю губу, глянул на видак и телевизор. Колик обмолвился, что всё готово. Тогда Желтый просил всех выйти, только Колика остановил на полпути. Дождавшись хлопка двери, он велел кивком парню сесть за стол. Тот, что без цветов. И сел напротив.       — Никита сегодня должен поговорить со Шкурой. Потом будет спрашивать меня, правда ли то, что говорят про младшего Адидаса. Ты был на дискотеке. Кто начал говорить?       — Не знаю, — соврал Рома.       Утром понедельника он тоже врал.       — Рома… Я же не просто так спрашиваю. Глаза и уши у меня есть. Я с тобой пацана отправил домой. Так скажи мне… Ты это сделал?       — Нет.       Кривая улыбка, глаза смешливые: Роме стало забавно с того, что его могут подозревать так точно.       — Значит, узнай, кто сделал. Или слух пустой, или… Нам придется всем говорить с Никитой. А он человек… Не простой.       Подобрать подходящее слово трудно. Вадим описал бы его многими другими. Но самое теперь волнительное в нем качество — он наблюдательный. Вечер не выходил из головы до сих пор. Как теперь Никита смотрит, как понимает без лишнего слова, кому и чего хочется, как шарит, будто рукой, по душе и вытягивает что-то нужное ему. Тогда он шарил в поисках теплых чувств и воспоминаний веселых. Сегодня он может дотянуться до дел. К своему ужасу Желтый знает, что не сможет сопротивляться. Потому Вадиму нужен ответ от своих. Иначе, если Никита сам его найдет, будет неудобно. Еще более неудобно будет потом перед Кащеем.       — Почему Адидас кинул стрелки на нас?        Рома замешкал.        — Не знаю. Он же неадекватный. Мало ли, что ему приснилось…       Вадим вздохнул тяжело. Адидаса осуждать он не смел. Если бы с Наташей случилось что-то подобное, даже слух, он бы тоже находился за гранью последней адекватности. Пусть Наташа ему двоюродная сестричка, но она его, его Наташенька… Он знает, как больно бьет омег всякое плохое слово. Надолго в душе раны оставляет, до самого конца порой… Не редко ему в детстве и юности приходилось быть свидетелем женской и омежьей слабости из-за воспоминаний о старых, давно всеми забытых, слов. Слов! Не дел.       Вопрос острый. А Никита омега. Он еще лучше, безоговорочно лучше поймет Марата. Тем более, что… Мальчишка ему не чужой.       Колик недоговаривает.       — Парни сказали мне, что ты просил его дружка отвлечь от младшего. Так?       Стул показался неудобным. Рома заерзал незаметно. Молчание затянулось.       Вадим смотрел на него долго. Откинулся на стуле с тяжелым вздохом, деловито глянул на цветы…       — Купи пирожные, торты. Разных купи и привези.       Короткий кивок. Колик смылся из кафе молча и быстро, оставив после себя неприятный душок. Испугался…

*

      Западло. Западло идти к омеге и просить его о помощи. О чем Шкура не сообщил, когда к нему пришли домбытовские прошедшим вечером и сказали, что Никита Кащев приехал и ждет его на разговор. Никита Кащев… Шкура знает прекрасно, какой этот Никита Кащев человек. Честный. Нет, разумеется, омеги все хитрят и все используют особые методы решения вопроса, врут и извиваются... Но это Кащев, точно такой же человек, как и Кащей, только поменьше, будто бы тренировочный вариант. Он не просто омега, а человек, воспитанный справедливым отцом. А что такое справедливость глазами Кащея? Глаз за глаз, жизнь за жизнь. Если приходилось когда-то иметь дело с Никитой в их далеком, совместном прошлом, то за синяк на его коленке Давыд Ренатович приходил и отрывал Кащеву Александру Агзамовичу уши. Ему не требовались разговоры с отцом, потому что отец был такого же мнения. В конце концов, братья.       Никак после Никиты сразу же информация дойдет до отца и тот попросит Шкуру смыться куда-нибудь до решения вопроса о его судьбе. Подальше. А Шкура не тех уже лет, чтобы кататься по родине и прятаться. К тому же отец может не слабую меру для него выбрать. Каким бы он ни был человеком, а принципы у него все же есть. Самое главное, чтобы сын его не позорил. Не уследить за улицей, сдать ее с таким позором, с каким Шкура это сделал в понедельник… А в груди еще теплилась надежда, что отец ничего не знает. В конце концов, не должен никто донести, пока Кащей не в курсе.       Пришлось прятаться в городе. Шкура не вышел в тот день на разговор. Уже ночью он запил с друзьями, спрятавшись на еще холодных дачах.       Никита и не тешился ожиданием Шкуры. Не тот он омега, который сидит у окошка и ждет альфу. Прождав до полудня, Никита позвонил в «Снежинку», спросил у Вадима о делах и, поняв, что ничего сегодня не решится, нарисовал новые планы. Не дослушав разговор, положил трубку, не зная вовсе, что на том конце провода тяжело вздохнул один быкомордый альфа со своими скромными, но очень важными предложениями. У Никиты были уже свои, а они были очень, очень занятные… Нужно торт купить и свечки — у себя любимого скоро день рождения. Однако печально, что без Юры придется отмечать, без родителей, без… Руслана.       Заметив его поникшее настроение, Люда принялась веселиться. Достала из чемодана газетку новомодную и начала читать гороскоп на неделю.       — У овнов прорыв в любовных делах, — подмигнула она, опустив газету пониже лица. Никита в ответ улыбнулся и цокнул.       — А у лисичек кудрявых какие прорывы?       — Работа…       — Врут, я же тебе устроил больничный, — пожал плечами Никита.       — И за это тебе моё сердечное «благодарю»!       В зале поднялся смех. Настроение Никиты заметно улучшилось от глупостей подруги.       — Завтра уже твоего друга выпишут, разве нет? С ним и отметим, — вспомнила Люда.       Никита заулыбался. Почесал подбородок. Легкая щетина колола пальцы. Он кивнул согласно. Конец недели, должны бы его уже выписать…       — А торт я тебе приготовлю, это я умею…       — Не готовь. Это на целый день! А я гулять хочу. Покажу тебе свои любимые места…       Тем и был занят весь день. К обеду к любимому у Никиты месту присоединился Вадим. Не говоря о делах, альфа перекинулся с Никитой парой слов, а потом… Вспомнил, как когда-то они ходили в кино. Не вдвоем, а как невинно ходили всей дружной компанией танцоров. Вспомнив былое, Никита станцевал, держа в руке трость, простую пляску. Люда впервые увидела, что умеет ее друг! Никита же развеселился и мило танцевал на холодной, еще застланной снегом, земле простые элементы, приходящие в голову. Постепенно танцы становились сложнее, ноги слушались увлеченно. Щеки раскраснелись и грудь стала дышать полнее, а воздух теплел: дыхание его паром обжигало мороз. А мороз щипал в ответ легкие. Шаг, еще шаг… Так легко и просто!       И только маленькая ошибка отрезала танец. Незаметно хапнув воздуха, Никита закончил свое маленькое выступление. Люда придержала его за руку, всё поняв. Оступился, нога стрельнула… Вадим быстро сообразил в короткую паузу пригласить ехать к нему в кафе. Парочка согласилась. Тот ушел к своей машине, а Никита, наваливаясь на трость сильнее прежнего, шел медленно к своей.       — Ты ведешь.       — Веду, — кивнула серьезно Люда. — А я плохо умею…       — Там не сложно, я тебе подскажу.       — Ты не хочешь пойти… По врачам?       Глупый вопрос, в который замаскирован глупый совет. Никита поморщился. Одна только мысль об этом его раздражала. Запах больниц, зеленые стены, зашарканные полы, белые халаты… Сколько было этих врачей? И не только своих…       — Я не хочу. Мы пытались, — сникнув чуть от воспоминаний о Руслане, Никита старался говорить ровно, — но мне сказали, что нужно заново ломать ногу и полгода восстанавливаться. А мне уже ломали, я уже учился ходить, танцевать, всё заново… Больше не хочу.       — Тогда таблетку?       Остановились у машины.       — В кафе, чаем запью.       Две машины у кафе, больше ни одной. Вадим открыл двери двум гостям на сегодня. Внутри пахло сладким и едой. А чем ближе к залу, тем отчетливее пахли раскрывшиеся в тепле цветы. Все должно быть красиво, вкусно и прилично. Вот он — пальто черное, ни единой пылинки, мыски туфель блестят… Осанка красивая. Одно только изменилось в нем — глаза стали смотреть внимательнее и серьезнее, чем когда-то давно. Никита изменился внешне лишь на малость, став менее праздным, а внутри него будто холодок поселился и чувствовался внезапно так же серьезно, как и его прежняя, омежья легкость. Впрочем, оба они выросли. Вадим тоже стал менее мягким, чем был раньше. Но вдруг он ощущал и еще кое-что. Будто бы он стал тяжелее, неповоротливее, страшнее — внутри, не снаружи. Лицо, тело, может, стали шире, ладони точно теперь большие и сильные, немного шершавые. Но он таким был всегда. И все же что-то он потерял. Никита игривым своим шагом уверенно вошел в кафе. А под Вадимом скрипели половицы.       Почем же не быть игривым, когда так развлекают? Кафе, кино, Людочка с краю, по правое плечо Вадим. Вечер. Официантик притащил пирожные, Никита весело ахнул — это же «Картошка»! Как он ее любит…       — С коньяком, — улыбнулся Вадим.       — Все по рецепту, — довольно вздохнул Никита.       Чай, разговоры… Безоблачные настроения и воспоминания о прошлом. Вовремя Люда заметила, что Никита снова больше говорит о другом, чем о себе. Как у Вадима дела? Как он в Казани? Как ему автором? Какой он мужчина, какой характер, как прекрасен…       Уже вошло в привычку. Много интересного можно узнать. Ласковое слово, любопытство… А в ответ скромные рассказы. Вадим с легкой досадой поделился, что кружок танцев распустили в его деревне из-за трагичной гибели учительницы… Танцы больше никто не брался преподавать: никто не умел. Но открылся тогда кружок самообороны. Заточенные на улице кулаки научились драться профессионально. Это дало небольшое преимущество альфе для поступления. Поступил он в Казань, в институт горного дела. Пока учился, понял, что для местных — лимита… Пришлось ему и таким же как он, кто жил в общежитии института, отбиваться от городских. Ни на какой блат Вадим претендовать не мог — об этом решил не говорить особо, не портить картинку. Поделился аккуратно, что он просто с друзьями держался вместе, а там у кого какие знакомые могли помочь в делах, с теми и общался. Недавно совсем приобрел себе кафе, а до того с парнями занимался… Чем-то занимался.       — Папа мой тоже так начал в молодости, — улыбнулся Никита.       И Вадим расслабился. От Никиты ничего можно не скрывать. Он все знает и все понимает. Ему не нужны подробности дел, не нужны имена помощников, не нужен весь путь. Он с пеленок знает, как строится авторитет.       — У него длинная история, — вздохнул омега.       — Тоже… Не просто вышло, — стесненно, как мальчик, поделился Вадим.       Никому такого не расскажешь. Никому. А Никита посмотрел так…       — Страшно было иногда… Одному ходить. Теперь остальным страшно, — гордо улыбнулся альфа. — Смеялись в институте… А я отучился и уже с квартирой был, машиной.       — У тебя всегда был твердый характер.       И улыбка альфы стала чуть шире.       Кругом всегда были те, кто богаче, умнее и лучше него. Вадим не назвал бы их везунчиками. Везде есть свой грош несправедливости. Нужно только уметь ее принять. У Вадима не было времени долго думать над своей личной несправедливостью. Нужно было много делать. Заработать свое жилье, для дел нужна была машина. Авто появилось первее всего. На автобусе иной раз долго ехать на поклон к кому-то было, не солидно к тому же. Шаг за шагом, он достиг своего успеха, своей правды и своей справедливости. Оглядываясь назад, он уже не мог вспомнить лиц тех, кто смотрел на него свысока и позволял себе смешки над ним. И точно знал, что всё делал правильно уже тогда. Он не считал себя умным, но все же ум был, раз он поступил в институт в большой город, будучи парнем из деревни. Может быть он не красив, но он альфа во всех смыслах: помощник и омегу знает. И омеги к нему тянулись красивые. У кого-то гораздо более обеспеченного и привлекательного омег бывало поменьше. И все же больше всех их было у тех, кто наводил пуху, ничего за душой не имея, но найдя деньги на приличный костюм и фантазию имея для лестных слов слабым полам. Вадим не умел казаться, у него это отчаянно не получалось. На честности выходило проще и легче.       Потихоньку дела шли в гору. Вплоть до выпуска из института в прошлом году никто знать не знал, чем он занимается. Тем и хорошо, иначе бы отчислили, мама бы расстроилась… Но это уже к его природной молчаливости.       Только не здесь, не сегодня и не с Никитой и его подругой.       — Нравится тебе в Казани?       Желтый поморщился. Большой город, суетливый.       — Я тоже, — улыбнулся Никита понимающе, — не люблю муравейники.       — Там дышится иначе.       — Точно… А с Давыдом Ренатовичем дела имел?       — За помещение, — кивнул Вадим. — Это склад его был, а я купить захотел. Он меня узнал, — смущенно вспомнил альфа, — и отдал…       Договор быстро подписали. Вадим поверить не мог, что так обошлось. Страшнее всего было с Кащеем встретиться — о нем многое говорят. Человек он своеобразный. Честность ведь понятие очень спорное, каждому ее оттенок нравится, а не она сама. Но еще хуже было узнать после подписания, что они знакомы: Давыд Ренатович на него посмотрел, подмигнул и весело признался, что помнит Вадима, как первого альфу своего сына. Желтый плохо помнил лица родителей Никиты, столько воды утекло… Он и не помнил толком, видел ли их вообще. Кажется, Никита их не знакомил. Но в ту минуту он понял: даже если они не были знакомы лично, Давыд Ренатович его знал. Это Кащей, а не дяденька с завода, который ни сном ни духом, с кем его ребенок в отношениях. И мурашки тогда по телу пробежали не шуточные. В голове сложилось два и два, и… До сих пор неловко. Выходит, Никита ему тогда случайно помог. Ведь без этого кафе было бы… Крайне трудно. В конце концов, через него многое проходило, с него многое тихонечко началось…       — Вот этого я большего всего испугался. За всю свою карьеру.       Никита громко расхохотался. Да так неожиданно, что Люда испугалась и едва не подавилась чаем.       Ха-ха и хи-хи! Люда кошкой улыбнулась, а сама невольно наблюдала за реакцией альфы. Щеки красные, глаза смущенные, а грудь больше и вперед, всё вперед пятится. Такой он сразу маленький, а не огромный, такой мягкий и растерянный… Никакой угрозы от него уже не исходило. А Никита улыбался шире и шире. Весело ему! Хорошо!       Одно только… Впрочем, замято было быстро. Никита украдкой уточнил перед уходом из кафе:       — Шкура ко мне не явился. А я никак не пойму, что случилось?       — Универсам его отшил.       — Я понял, — улыбнулся Никита. — Не просто ж так…       — Никит… Либо Шкура должен сказать, — избегал беседы Желтый, — либо Адидас. Они знают больше меня. Адидас здесь… Некрасиво поругался с моими парнями… А правду не нашел.       Кащев лишь кивнул. Он понял, что каждый ход в этом разговоре бесполезен. Вадим не врет, но намеренно юлит.       — Но правда есть, — уверенно шагнул в диалоге Никита.       — Я ищу, — сдался Вадим.       На том интерес Никиты был удовлетворен, пусть частично.       — Если Шкура не явится ко мне до понедельника следующей недели — завтра он мне не нужен, — то я дело передаю Кащею и поминайте прежние порядки.       Точно Кащей, только поменьше. Манера речи и голос… Всё одно. И взгляд этот… Только что тянет — из-под ресниц смотрят зеленые глаза, полные серьезной насмешки. Глаза… Лисьи. Щекотка коснулась груди. Вадим незаметно выдохнул. А ладони его вспотели.       Продолжение вечера, однако, было уже дома. С пирожными и тортом, которые Вадим отдал омегам. Ведь они не успели купить своего! Кино уж больно увлекло! А кафе столько не нужно. К тем прилагались цветы. Никита не хотел их брать, но взяла Люда: цветов много не бывает. Никита отшутился, что цветы только ей! А внутри себя ощутил легкий «Спутник», резанувший сердце по едва схватившейся ране. Как же взять цветы… Пальцы невольно все время проверяют кольцо. А оно дома. Неделю как лежит на полочке в гдровской стенке.        Люда поставила на стол коробки, а цветы уложила сверху. Раздеться еще не успела, как вспомнила главное… Свечки! Бегом надев сапоги, она сбежала вниз по лестнице, нагнала Вадима и, тяжело дыша, просила:       — Свечки надо… на… торт… где купить?       — Отвезу сейчас… А зачем?       — У Никиты день рождения! Завтра! А я в полночь… поздравлю.       Альфа открыл девушке дверь авто. Та уселась, поправила пальто, прическу, посчитала рубли… Вадим завел вновь машину.       — Не знал…       — А?.. А-а… Да… У Никиты нет настроения, наверное, поэтому ничего не стал говорить.       — Нет? Почему?       — Му… М-м… Иногда у омег такое бывает, — выкрутилась Люда.       — А где Камиль? Я забыл…       Вадим потянулся назад. Достал оттуда детскую игрушку: большой грузовик. Как настоящий! Тот же ГАЗ, но маленький. Как раз для мальчишки.       — Передашь?       Люда улыбнулась, не удержав своей нежности. Какой внимательный альфа… И как точно он выбрал подарок для Камиля…       — Ему точно очень понравится! Он сегодня… С какой-то родней Никиты был. Я их не знаю.       Девушка отмахнулась. Раз Никита названный крестный, то и названный родственник своему другу. Значит, она не врала, просто… Как это бывает у женщины: «недопоняла».       Свечи были куплены. На часах одиннадцать. Вадим не стал напрашиваться. Он устроит Никите праздник чуть позже. Никита ведь любит шумные компании, общение… Вадим найдет самых интересных и приличных людей для этого. Музыкантов найдет, помещение… Сроки, правда, страшно малы. Но и не такие невозможные планы он исполнял.       — Я заеду завтра, сделаю сюрприз Никите. Предупреди его, что в семь часов я буду его ждать здесь.       Людочка кивнула. Убежала в квартиру. Показала другу свечки, из-за которых пропала. Передала предложение Вадима… А Никита поморщился насмешливо, но улыбался довольно, крутя в руках грузовичок:       — Делать мне нехер, кроме как с ним зажигать. У меня свои друзья здесь есть. С ними отмечу.       Люда склонила с легкими укором голову к правому плечу. Вредный, вредный у нее друг! И как Руслан с ним уживался… Ведь для Никиты старания альфы — как горох об стенку!

***

      Визги веселые звенели в ушах. Дети облепили любимого учителя, не зная о том, как вредно это теперь для его ребер. Милый, милый их учитель! Вахит погладил макушки детишек и велел разбегаться по домам и делать уроки, но дети, как утята, лезли к нему всё теснее, спрашивая, когда же его выпишут, и что у него с рукой.       — Пег’елом. Так! Хватит болтать! Идите уже домой!       — Ну скажите, — канючили дети, — когда Вас выпишут? Вы наш любимый учитель!       Девочки согласно протянули:       — Да-а!       — Пг’ям, вы меня только в библиотеке видите…       — А еще… Еще… на биологию когда идем! Вахит Львович, ну когда Вы вернетесь?       Вахит улыбнулся ласково. Выдумщики!       — Завтг’а меня выпишут, а в школе я буду черег’ез не ског’о еще…       Дети завопили расстроенно.       — Там без Вас такие скучные праздники! Амалия Геннадьевна не умеет делать концерты!       — Так, это уже некг’асиво! Хватит меня мучить, идите по домам!       — А на Вашу выписку можно прийти?       — Конечно нет, Витя!       И вновь на всю палату раздался недовольный, грустный детский гундеж. Зима закатил глаза. Если бы он еще раздавал конфеты на школьных концертах, ему бы памятник слепили из пластилина эти дети.       Костик бы точно слепил. Он нарисовал Вахиту Львовичу открытку. Оставшись последним, мальчик скромно положил ее на тумбочку. И, испытывая стеснение такое же сильное, как и желание остаться с учителем, стоял и мялся у койки больного. Все уже разошлись. Вахит смотрел на него с немым вопросом. А мальчик никак не мог сойти с места.       — Что-то случилось, Кость?       — М… — Мальчик шмыгнул носом. — Вы брата моего простите, ладно?       — Я не злюсь, — с удивлением ответил Вахит.       — Он такой всегда… Психованный. Я все равно его люблю. Просто… Простите, ладно?       — Костя, — мягче говорил Вахит, — все ног’мально. Это же не он сделал…       — Я знаю, — твердо говорил Костя, — что он. Мне Ваш брат рассказал. За Вами шли! Я понял, кто.       — Костя, — устало уже звучал учитель в ответ, — я не знаю, кто это. Сам не знаю, понимаешь? Я милиции сказать ничего не смог. Я их не видел. А бг’ат твой… Дуг’ак, уж пг’ости меня, на таких не обижаются.       Мальчишка улыбнулся, смеясь от замечания учителя, и Вахит улыбнулся вместе с ним. Посмеялись тихо.       — Все, — коснувшись ладонью руки мальчика, Вахит продолжал настаивать на своем желании покоя, — иди домой.       Послушный ребенок вышел из больницы с натиском сомнений. Дом… Там, где мама с папой? Они опять запили и опять в квартире беспорядок, стекло везде валяется, потому что дрались, а Костя не успел убраться: ушел в школу. И страшно было утром выходить из комнаты: вдруг, отец не спит? Вчера мальчик заперся в комнате, его не трогали сперва, а потом что-то случилось и отец пытался выломать дверь. Щеколда, прибитая наглухо к двери, утром жалостливо показала паутинку треснувшей краски, в которой была заляпана… Костя выскочил из дома утром и не знал теперь, куда вернуться. Дом там, где брат? Валера его любит. Валера не ломится к нему в комнату, хотя тоже иногда буянит, когда пьяный. Но он какой-то спокойный пьяный обычно. Веселится и спать ложится…       Подумав, похрустев снегом под ногами, Костя решил идти домой. Туда, где брат. Может быть он правда ничего, ничего не делал с Вахитом Львовичем, а люди те были просто похожи на его друзей. Только дома, где брат, брата не было. Вздохнув тихонько, Костя осмотрелся везде. Чисто и прибрано. В холодильнике полно еды. Значит, ждал его… Улыбнувшись любя, Костя решил что-нибудь приготовить. Вернется брат пьяный, захочет поесть. Точно захочет…       День шел быстро… А сердце мучалось. Было слишком весело, слишком сладко думать, что вот оно… Как пять лет назад… Вернуться бы на работу: Вахит договорится с врачом и ему не выпишут больничный, а там снова в школу, к детям своим беспокойным. А потом… С Никитой гулять после школы… И вся эта взрослая жизнь… Так, пустяк…       Не пугала бумажная работа и не пугало кафе после школы. Вахит измучился в больнице со скуки. Он теперь очень понимал Никиту, когда тот просил книжки принести. Вахит до дыр исчитал местные газеты, журналы, старые книжки в зоне отдыха пациентов: классика, которую еще в школе терпеть не мог, за милую душу всю исследовал. Гостей ему хватало, а делать все равно было нечего. И еще две недели, или вовсе месяц, как решит врач, придется быть дома и… Ничего не делать! Если Никита ему не разрешит теперь работать, как задумал — нахал и эгоист — то Вахит сойдет с ума немедленно. Никогда еще он не мог себе вообразить, что будет так сильно скучать по работе. Достоевский прав! Докажи человеку, что он бесполезен, и тот залезет в петлю добровольно! А что это, если не бесполезность, лежать в больнице да дома, и ничего совсем не делать!?       А ведь работая, он так часто пребывал в мыслях о том, чтобы она поскорее закончилась, эта взрослая жизнь… Так Вахит от нее устал, казалось… А теперь безобразно скучает.       Но по ребяческому скучает больше… А что? Ведь это каникулы от взрослой жизни. Если грабители не нашли все его деньги, то Вахит вполне может позволить себе отпуск. Скромный отпуск на, если подумать, те же 120 рублей хорошенькой зарплаты. А то и рублей 150, чтобы точно на широкую ногу. Ведь ему очень хочется с Никитой пойти в кино или, может, в театр: Никита уже вырос, может быть он не будет спать уже на представлениях? Хотя, вспоминая его визит и его синяки под глазами, есть мысль, что он уснет сразу же, как свет выключат. Вахит, честно думая о себе, тоже сомневается, что выдержит. Может быть положение спасет Камиль? Его нужно приучать к искусству. Хотя ему бы только в машинки и снежки играть. С Камилем лучше идти в зоопарк… Точно! Веселое напряжение наполняло его тело, а планы на больничный пчелами жужжали в голове, и он вздрогнул, когда дверь в палату хлопнула. Медленно к нему подходил уже знакомый человек…       Эта парочка — его проклятье.       — Добг’ый день, Валег’ий.       — Добрый, — котом улыбнулся Туркин, разведя руки в стороны. Радостно!       Подцепил стульчик пальцами, поставил его для себя с краю учительской койки, сел вальяжно, заставляя глянуть на себя повнимательнее. Вахит от зрелища голову опер на здоровую руку и вскинул брови, наблюдая альфу. А тот, в свою очередь, не позволял удивлению сойти с чужого лица. Валерий достал конфеты из-за пазухи плаща и положил деланно-важно коробку на тумбочку. Прямо на книжку.       — А то Вы чай пустой гоняете, а надо с конфетами.       — А Вы чайный знаток? Может, еще подскажете, — хмурился весело Вахит, — как его покг’епче заваг’ить? Или Вы еще не бывали в местах, где этому учат?       Какая же… Училка, одним словом. Валера улыбнулся. Подкол настолько мил, что даже обидным не найдешь его.       — Да, знаете, упустил этот момент…       — Все еще впег’еди.       Туркин улыбнулся. Вот… Сука! Смешной… Вахит же сам не удержался и прыснул, смеясь тихо. В конце палаты тяжело вздохнули. Кажется, здесь уже начинают молиться, чтобы Вахита Львовича выписали побыстрее. У него ни дня, казалось всем, не было спокойно, а, между прочим, больным хочется отдыхать!       Вахит облизнул губы невольно. Видимо, братья поговорили и все наладилось. А конфеты — извинение за выступление. Смешно даже…       — Знаете… Решил, что я какой-то с Вами был грубый.       — А… Извиниться хотите?       Валера почувствовал заминку, ком в горле и замешательство. Вахит не стал его утруждать необходимостью прямо сказать нужные слова.       — Я Вас пг’ощаю. Это все?       Туркин усмехнулся, мотая головой. Он лег котом на край койки, голову уложил на щеку и смотрел на Вахита снизу вверх, улыбаясь. Проницательная училка…       — Нет. Я еще кое-что хочу попросить.       — Пг’осите, — пожал плечами Вахит.       — Хочу вину загладить… Скажем… Свиданием. Это можно?       Вахит поперхнулся воздухом, рассмеялся, голову запрокинул назад… Какое свидание… Он посмотрел в потолок, развалившись на койке расслабленно. Мысли все разбежались от накатившего на него веселья.       — Ну какое свидание, — протянул омега, — после того, что Вы мне устг’оили…       — А что я устроил? — Хлопая невинно глазами, уточнил Валера. — Почему нет? Я люблю… Принципиальных… Строгих… Омег.       — В детстве мечтали встг’ечаться с учительницей? — С улыбкой спросил Вахит, продолжая глядеть в потолок.       — Да, — растянул глупо Валера.       — Вы мне не нг’авитесь.       — Я попробую, — настаивал Туркин.       — Не надо…       — Я вину хочу загладить. Можно же?       — Ладно, — вздохнул Вахит. Чуял он, что если сейчас откажет, его точно поколотят, пропустив перед этим несчастную тумбочку. У нее от прошлого раза треснул уголок. — Можно.       — Вы музыку любите? — Оживился Туркин.       — Любую. Хотите игг’ать?       Туркин улыбнулся глупо. Опустил глаза, сводя их с чужого двигающегося вверх-вниз, кадыка на свои руки. Омега некрасивый, а шейка тоненькая, белая-белая. Нечто животное, инстинктивное, жаждущее попробовать такую на вкус муркнуло в груди альфы, прося не шутить над человеком, которому принадлежит приятный запах — что-то похожее на мед и вместе с тем медь, сочетание до странного привлекательное. Сладкое и грубое. Мальчишки всегда пахнут особенно, изредка отталкивающе и почти, подобно альфам, опасно.        — Нет, я не умею. Спою только.       — Это у вас семейное, — улыбнулся Вахит, решив в миг сесть нормально. — Если это будет скучно — я уйду.       — Нет, — вскинул брови Валера, — это будет очень весело!       Это будет очень и очень увлекательно. Всех подробностей Валерий не раскрывал. Всё будет завтра.       — Тогда… В пятницу. Вечером я за Вами зайду. За тобой…       — Заходите. Заходи, — с усмешкой дразнил Вахит.       И только после его ухода Зима понял, какую глупость он совершил. У Никиты же завтра день рождения!

***

      Утро. Москва. Адрес верный. Консьержка спросила, куда это идут столь незнакомые ей молодые люди. Вова поулыбался ей обаятельно. Пустила. Поднялись на этаж, звонок, другой… Андрей от усталости сел напротив двери, раскинул ноги и уперся затылком в стену. Ехали ночь почти стоя: такие билеты. Народу тьма! А по приезде не было времени присесть. Ни минуты не потратили, чтобы отдохнуть или город посмотреть. А Андрей никогда здесь не был…       Долго им не открывали. Вова предложил ждать здесь же, в подъезде, но Андрей, вскинув брови, спросил:       — Может быть проветримся? Москву посмотрим. А вечером встретим Никиту.       — Ты Москву ни разу не видел? Че смотреть здесь…       — Не видел.       — Турист, — фыркнул Вова. — Ну пошли...       Но в груди чесалось. Нет, не хотел он уходить. Он хотел остаться и ждать, как кошка домашняя, случайно оказавшаяся за дверью, ждет, когда ее пустят.       Только они встали, надели шинели, как на этаж поднялась старушка и пошла к двери им нужной. Подошла, открывать двери вроде хотела, но засомневалась, видя незнакомцев. Ой, мало ли, бандиты… А эти уж очень на бандитов похожи… Только шинели добрые. Армейские.       — Чево вы тут? — Испуганно, но решительно спросила старушка, — Милицию позову!       — Не надо милицию, бабушка, мы, — чарующим тоном говорил Вова, — в эту квартиру, нам Никита Кащев нужен, Давыдыч… Я друг его брата, Юры. А это наш друг, Андрей.       Васильев кивнул приветственно женщине и улыбнулся, спешно поднимаясь на ноги. Батюшки! А высокий какой! Разулыбался как! Мордашка хорошенькая больно у Андрея, а второй выглядит, как наглый кошак, но наглость его казалась ласковой. Бандиты тут же стали похожи на мальчиков и бабушка заулыбалась им в ответ.       — А… А я Зинаида Петровна, я тут убираюся пока… А Никита Давидовичь в отъезде, вчера вечером уехал в Казань.       Вова опешил слегка, а Андрей фыркнул, все поняв. Разминулись.       — Как… в Казани… Почему он уехал?       — С другом его што-то стряслось, поехал навестить. Заходьте, мальчики, я вас накормлю, с дороги же вы…       На словах о еде животы отозвались урчанием. Парни охотно согласились войти. Бабушка заулыбалась еще добрее. Сейчас сготовит что-нибудь, а пока только приговаривала:       — Никита Давидовичь уехал на месяц, так он мне сказал. А я тут поубираюся пока…       Значит, разъехались. Как же так? Дома Никита. И что же теперь делать? Билеты они, дураки, купили на конец недели, поскольку уехать сегодня же обратно уже невозможно: всё раскупили еще месяц тому назад. Могли бы ждать, когда выкинут билеты, но очередь за ними кто-то занял еще с прошлой ночи, а кто-то за две… И билеты будут дорогие, в купе. Андрей купил бы, но, оценив длину очереди, не стал. Купил на конец недели те, что были, предложив за них в два раза больше. На кассе сразу сказали, что эти билеты не на сидячие места, а где придется. Снова. Времени думать не было, домой надо как можно скорее... Выходит, приедут только в пятницу вечером. А тело? Когда забирать тело?.. Выходит, они разминулись где-то на железных путях… В груди трепыхалась птицей взволнованной надежда, что успеют всё, всё успеют… Вова с трудом дышал ровно.       Один вопрос, стоящий остро, решился сам собой. Беседуя с Зинаидой Петровной под ее простенький супчик на скорую руку, они получили ее доверие. Женщина же великодушно разрешила им погостить в квартире Никиты, доверившись им получше только после того, как нашла где-то фотографию, где Юрка с Вовкой и Никитой стоят на фоне школы — действительно, вот он косенький тощенький мальчик, ставший сейчас чуть выше и шире, и потому такой же тощий, стоит рядом с Никитой Давыдовичем. Увидев эту фотографию, Вова вспомнил тот день. Это был их с Юрой выпускной в десятом классе… Никита тогда приехал со своим мужем, они сделали несколько фотографий, но он не забрал свою проявку, потому что не хотел смотреть на фото и видеть там Никиту… Рядом с собой… Но не своего.       Он бы теперь жизнь отдал за эту фотографию. Никого не может быть лучше его милого, милого Никиты… Любого. Совершенно любого.       Зинаида Петровна отдала им один комплект ключей и велела не баловаться, а то ей тяжело будет убираться. Парни пообещали, что духу их здесь не останется. А сами, оставшись наедине с квартирой, окунулись в чужой быт, в котором слышалось особое дыхание. Просторная и светлая квартира с высокими потолками имела три комнаты. Зал, кабинет или библиотека, спальня. Пахло какой-то женщиной и ее духами. Едой, только что приготовленной. И Никитой. Везде пахло им. Им пахли вещи в прихожей. Им пахли стены. Им пахли полотенца в ванной. Пах воздух. Им пахла его спальня. Им пахло всё. На стенах находились репродукции известных картин, радио «Заря» в коридоре, в зале различные учебные грамоты и награды, фотографии, но среди них не было — теперь — фотографий с мужем. Только одна, со свадьбы. Молодые и красивые, держат голубей в руках. Остальные… Вот Никита с московскими друзьями, вот с братом, с братом и Вовой, с семьей, с подругой какой-то, один на фотографиях с публичных мероприятий. Книжки судебные нашлись в стеллажах, стопка газет, любимые конфетки на столе в зале, барбариски и мишки, и… Самое милое… Когда-то подаренная Вовкой игрушка на полочке над телевизором. Увидев ее, маленькую и смешную, Вова ощутил в груди нежное тепло…       Из потока любопытства его вырвал Андрей.       — Поспим с дороги и пошли погуляем.       — Да ты достал! Пошли, пошли…       Душ, украдкой смыленное мыло, одежда спальная: трусы и тельняшки, в квартире этой казавшиеся тряпками, а не одеждой, и трудное решение, где спать. Андрей вежливо решил подремать на широком диване в гостиной, зная прекрасно, что Вова сейчас заснет сладко в кровати любимого. Усатый, наглый чертяга, действительно хотел там улечься. Ощущая себя вором, который крадет исключительно бесценные вещи, он вошел в комнату, осмотрел ее и улыбнулся невольно, глупо. В груди робело сердце. Вот-вот будто войдет сюда Никита и будет его ругать. Вот и его костюм висит на специальной вешалке, возле кровати тумбочка, а на ней книга заграничная и духи, будильник тикает отчетливо, громко. Большая кровать ощущалась одинокой. Вова присел возле нее, коснулся хлопка дорогого покрывала, а потом… Бессовестно принятого к себе подушку и лицом вжался в нее. Из-за запаха, который плотно впитался в каждую частичку ткани, казалось, что Никита здесь. Где-то рядом. Вова утащил ее и одеяло в библиотеку, там, как неуклюжий зверь, устроился в мягком кресле и не заметил, как отрубился, уткнувшись носом в пуховую подушку. Так глубоко уснул, что храпел и пускал слюни бесстыдно на свежее постельное белье. Но… Иначе… Не получилось бы… Нисколько. Никак. Тепло. Спокойно. Хорошо. В груди разомкнулось что-то тугое, злое, болезненное. Никитой пахнет…       Дни в Москве прошли муторно. Андрею всё было любопытно. А Вова дураком ходил за ним и на все смотрел, как на чужое. Он скорее хотел домой. К Никите. Но любопытный Андрей тянул его куда-то молча, куда глаза глядели, заходил с ним во всякие местечки и изредка спрашивал:       — Как думаешь… Твоему Марату понравится?       А Вова со стыдом, не проходящей виной, запрятанной поглубже, и осевшей в груди неловкостью отвечал:       — Не знаю.       Он не знал, что теперь нравится его Марату. И со стыдом жгучим вспоминал воскресенье. Как он орал. Напугал… А утром даже не нашел минуты, чтобы на него глянуть, спросить… Сразу ушел.       Всё там, дома, сильно запуталось. Что теперь делать с улицей, которую он решил подмять под себя, как быть потом с Кащеем, как объясниться, и как… Как помочь младшему брату? С холодным, липким ужасом Вова представлял себе, что тот сейчас один и… С ним может случиться что угодно. Ведь у них не было времени не то что найти обидчика, они понятия не имеют, кто на дискотеке действительно пустил грязный слушок, заставивший всех рассмеяться, про младшего. Вова немел, думая о том, что, вернувшись, предстанет перед судом старших: своих и чужих. Нагнав на Домбыта, он не только не получил ответа, он… Как идиот кидаться был готов на каждого. Ведь парни, а он им верит, донесли, что от них пошел слух. Андрей, а он не умеет врать, показал кивком, кто отвел его в сторонку на разговор. Домбытовские. А если не они? Не кто-то из них?       Черт с ними. Вова мял в кармане бумажки-рубли. Он должен был взять Марата с собой. Но почему-то еще ночь назад даже не подумал об этом. А ведь дома… Нехорошо.       Андрей выбрал для него моднявые просторные джинсы, а для сестры платьев — вроде как на шесть лет должно было подойти, а если не подойдет, так мама продаст кому-нибудь на работе. Мамочке нашел украшения прелестные…       — А Никите что нравится?       И этого Вова не знал. Посмотрел на прилавок, достал деньги… Пятнадцать рублей. Взглянул на весенние шарфы.       — Откуда?       — Чехословакия, — ответила продавщица.       — Беру.       — Пятьдесят рублей.       Женщина потянулась паковать шарф. Вова вздохнул. А Андрей вложил в его руку деньги.       — Андрюх…       — Заработаю еще.       Всех надо баловать, как говорил Ильдар Юнусович всякий раз, приходя к ним в гости со сладким. О! Вовремя Васильев вспомнил, что дяде Ильдару тоже нужен подарок. После шарфа парни отправились искать наручные часы.       Утром пятницы стояли на перроне. В пути проведут целый день. Вова скурил пачку сигарет. Его тошнило. Не то от никотина, не то от волнения. Васильев, чуя его, понимал, что от всего вместе. Перекурил, если укачает в поезде, будет рыгать. Желудок у Суворова слабый после армии. Отвлекаясь от друга, Андрей с тоской смотрел на табло: время, дата, маршруты… Скоро ли приедут домой мама и Юлька? Ему скорее хотелось увидеть, подойдут ли сестричке платья. Она любит яркие юбочки и блестящие ткани…