Глава 64. Священный груз

Допросная располагалась двумя этажами ниже кабинета Колдара, в той части подземного комплекса, где коридоры уже не пытались выдавать себя за что-то хорошо вентилируемое. Здесь были низкие бетонные потолки, трубы шли прямо поверх стен, а вентиляция шумела так, будто где-то совсем рядом непрерывно работал старый и особо капризный генератор. Коммандер Колдар стоял перед зеркальной перегородкой, держа в руке пластиковый стаканчик с кофе, и наблюдал, как лейтенант Томаш в третий раз пытается выяснить, зачем офицеру третьего инженерного подразделения понадобилось рисовать в женском туалете ASC пентаграмму размером почти во всю стену после того, как он бесследно пропал в Шахтах на несколько дней, и был найден в тоннеле за проломленной стеной туалета, спящим в обнимку с рюкзаком. Когда офицера попытались разбудить, рюкзак зашевелился. Из него выпрыгнула светящаяся всеми оттенками радуги бронежаба и, выразив свою неприязнь к компании старшего офицерского состава ASC громким кваканьем, сбежала в темноту. — Я всё-таки не понимаю, — сказал капитан Дор. Он устроился у стены с таким видом, словно неизвестные силы подарили ему редчайший в его жизни час, когда можно было ничего не делать, никуда не бежать и ни в кого не стрелять. В одной руке у него тоже был кофе. Вторую он держал в кармане брюк. Усы у капитана наконец-то отросли как следует и теперь выглядели уже не как сомнительный эксперимент, а как полноценная часть лица. Дор явно был ими доволен и время от времени задумчиво их подкручивал. — Почему вы вообще здесь лично, коммандер? Колдар не отвёл глаз от стекла. За стеклом Томаш сделал очередную запись в планшете. Допрашиваемый наклонился к нему через стол, насколько позволяла цепочка между наручниками, и доверительно сообщил: — Я нёс в рюкзаке священный груз по воле Повелителя. Томаш помолчал. — Бронежабу? — Священный груз. Колдар медленно отпил кофе. — Вот поэтому. Дор фыркнул. — Да он явно просто тронулся головой, пока блудил по тоннелям, коммандер. Вот и всё. У него в рюкзаке была бронежаба, кипятильник и банка краски. Это, по-вашему, похоже на заговор? — Ты не понимаешь ситуации, Дор, потому что слишком молод и не имел дела с культом Тени так близко, как я. Дор выразительно посмотрел на него. Колдар сделал вид, что не заметил. — Даже самая безобидная вещь в их исполнении может быть признаком грядущей катастрофы. Их не было в Офире почти четыре десятка лет, со времён массовой зачистки религиозных сект, устроенной Айронсом. И то, что они начинают приползать назад, — очень плохо. — Приползать, — повторил Дор. — Именно приползать. В прошлый раз, чтобы выкурить эту заразу, пришлось едва ли не сжечь половину Офира. Они штурмовали штаб ASC, представь себе. Колдар поднял указательный палец. — Вот то здание, что над нами. Где-то там, над несколькими слоями бетона, техническими уровнями и старой бронеплитой, действительно находилась видимая часть прежнего штаба ASC — массивная постройка, пережившая и беспорядки, и обстрелы, и несколько смен режима. И, как про себя мстительно добавил Колдар, падающих сверху техноманток. Дор наверх не посмотрел. Он покосился на правую ногу Колдара. Про колено коммандера знали практически все, кто общался с ним дольше десяти минут. История постепенно обросла множеством деталей, половины которых Колдар никогда никому не рассказывал, но основа оставалась неизменной: много лет назад какой-то культист Тени по имени Каладот прострелил ему колено. В некоторых версиях — во время штурма. В некоторых — из крупнокалиберной винтовки. В одной особенно популярной версии Колдар после этого ещё шесть километров нёс на себе раненого командира. Даже сам Колдар не знал, кто это придумал, и Дору иногда хотелось найти этого человека, чтобы пожать руку. — У вас устаревшая информация, коммандер, — заметил Дор. — В каком смысле? — Я недавно сталкивался с культистами в Гринхоупе. Непосредственно и близко. Колдар повернул голову. — Когда? — Ну… — Дор задумался. — Там была небольшая ситуация. Колдар сразу почувствовал неладное. — Какая ещё ситуация? —В том баре, где я подрался с агентами Сопротивления, как раз сидел один такой тип в чёрном балахоне. Колдар прикрыл глаза. — Дор. — На лицо — совершенно нормальный гражданин Изобилия. Ну, разве что глаза какие-то странные. Жёлтые. А потом с него слетел капюшон. — Почему с него слетел капюшон? — Я швырнул громилу из Сопротивления через его стол. Колдар открыл глаза. — Понятно. — Его случайно задело. Капюшон сполз, и бац! У него из башки рог торчит! Кривой такой. Мутант оказался. Как же его звали-то?.. Не помню точно. То ли Шалоб, то ли Шелоб. — Ты знакомился? — Нас представили в очень свободной форме. Колдар молча отпил ещё кофе. Дор продолжил: — Его попытались выставить из бара местные вышибалы. Мол, как же это, мутант и без намордника. Ха-ха. Колдар повернул к нему голову. — Что смешного? — Ничего. Ему тоже не понравилось. Дор с явным удовольствием покрутил ус. — Он обиделся. И стол как полетит через всю комнату прямо в бар — вот прямо сам. Этот тип только рукой махнул. Даже не коснулся стола. А потом сказал что-то вроде: «Да благословит вас Тень, уёб…» Дор вдруг резко выпрямился. — Здравия желаю, полковник! Колдар вздрогнул и обернулся. Уотчер стоял прямо у него за спиной. Как именно полковник умудрился открыть дверь, войти в маленькую смотровую комнату и приблизиться к ним на расстояние полутора шагов совершенно бесшумно, Колдар не понял. Дор, судя по его лицу, тоже. Уотчер даже не посмотрел на них. Он глядел через стекло в допросную. — Капитан. Коммандер. Вольно. — Есть, сэр. — Как идёт допрос? Колдар тоже перевёл взгляд на стекло. За ним лейтенант Томаш уже выглядел несколько менее уверенно, чем двадцать минут назад. Он сидел напротив подозреваемого, держа стилус над планшетом, и осторожно спрашивал: — И какие особые приметы внешности Повелителя вы можете перечислить? Офицер оживился. — Повелитель невероятно мудр. В его глазу открывается исти... — Приметы внешности, пожалуйста, — перебил Томаш. — Пока без духовных качеств. Истина в глазу? Значит, глаз один? — Допрос идёт трудно, полковник, — сказал Колдар. Уотчер мельком посмотрел на него. — В каком смысле? Колдар прочистил горло. Тем временем допрашиваемый уже яростно жестикулировал скованными руками. — У Повелителя сотни глаз! Они повсюду. Во всём мире. Даже здесь! Томаш посмотрел по сторонам. — Здесь где? — Везде. — Конкретнее. Офицер понизил голос: — Даже под столом, за которым мы сидим. Томаш замер и очень медленно отодвинул ногу от стола. Потом, судя по всему, разозлился на себя, вернул её обратно и напечатал что-то в планшете. Уотчер слегка нахмурился. — Он называет приметы внешности этого… кто такой Повелитель? Глава культа? Лидер ячейки? — Сэр… — Довольно активно называет. Обычно для того, чтобы подозреваемый начал настолько активно сотрудничать со следствием, нужно куда больше воздействия. Полковник наконец повернулся к Колдару. — Почему тогда, по вашему мнению, допрос идёт трудно, коммандер? Колдар вздохнул. Несколько секунд он смотрел куда-то в потолок, словно надеялся обнаружить там более удобную формулировку. Не обнаружил. — Сэр, боюсь, приметы внешности конкретно этой личности нам никак не помогут. — Почему? — Потому что когда культисты говорят про Повелителя, они буквально имеют в виду Тень. Уотчер моргнул. Дор удивлённо переспросил: — Тень? — Да. — Ругательство? Колдар сдержался и не сказал вслух, что думает об умственных навыках капитана. Но подумал. — Нет, капитан. Божество. Явление. Устойчивый миф. Злой дух марсианской пустыни. — А. — То, что половина Марса использует этот термин ещё и вместо ругательства, не отменяет его теологически устойчивого значения для культистов и некоторого количества кочевых пустынных народов. Дор задумчиво кивнул. — Очень удобно. — Что именно? — Когда бог одновременно ругательство. Колдар всё-таки посмотрел на него. — Дор. — Молчу. Колдар повернулся обратно к полковнику. — Сэр, они поклоняются некоему образу, имеющему общие характеристики у разных групп, но не абсолютно идентичному. Это типично для массового распространения религиозных заблуждений. За стеклом подозреваемый тем временем говорил: — Голос Повелителя — это ветер в пустыне. Звук текущей воды. Тишина, когда ты спишь. Томаш кивнул. — Понял. Так и запишем, сэр. Он сделал пометку. — А что вы можете сказать насчёт роста подозрева... Повелителя? В комнате наблюдения стало тихо. Допрашиваемый задумался. Попытался почесать подбородок, но наручники помешали. — Высокий. — Насколько? — Ну… не прямо вот совсем, но высокий. Томаш терпеливо ждал. — Какой-нибудь ориентир? Офицер наморщил лоб. — Я думаю, у него где-то тридцать девятый размер ноги. Стилус Томаша остановился. — Простите? — Размер ноги. Тридцать девятый. — Вы уверены? — Да. Прямо как у моей жены. Я поэтому ногу запомнил. Он вдруг встревожился. — Вы, кстати, позвонили моей жене? — Да, сэр, — ровно ответил Томаш, печатая в планшете. — Ваша жена будет уведомлена, как только мы завершим все необходимые процедуры. Уотчер приподнял бровь. — У религиозного образа тридцать девятый размер ноги, коммандер? Колдар поморщился. — Сэр, полагаю, этот человек бредит. Это типично для культистов и их жертв. Помутнение сознания из-за наркотических веществ, ритуальных практик, обезвоживания, длительного пребывания в подземных помещениях… — У него золотые наплечники, — громко сообщил офицер за перегородкой. Колдар замолчал. Томаш поднял глаза от планшета. — У Повелителя? — Конечно. — Продолжайте. — Высокие такие. Допрашиваемый поднял скованные руки к плечам, показывая размер. — Немного нелепые, на мой вкус, конечно. Но демонстрируют это… величие, да. Уотчер перестал смотреть на Колдара. — И маска, — продолжил офицер. Полковник медленно повернул голову к стеклу. — Какая маска? — спросил Томаш. — Ну… маска. — Опишите. Подозреваемый нахмурился, пытаясь подобрать слова. — Тёмная. С узорами. Тут… Он коснулся пальцами левой стороны собственного лба. — Слева треснута. Уотчер сделал шаг ближе к перегородке. Колдар заметил это движение боковым зрением и замолчал. — И сквозь него видно глаз, — продолжал офицер. — Желтый такой. С красными разводами. Знаете, как бывает, если разбить куриное яйцо, а там зародыш плавает, вот один в один, и... Уотчер подошёл почти вплотную к стеклу. В допросной Томаш ничего этого, конечно, видеть не мог. Он только что-то записал. — Один глаз? — Один видно. — Хорошо. — И когда он им смотрит, ты сразу чувствуешь, как ничтожны все мирские… Томаш поднял руку. — Сейчас всё-таки продолжим о приметах, сэр. Левша или правша? Допрашиваемый замолчал. — Я не знаю. Он держал руки сложенными за спиной. Одну прямо, а другой эту руку держал. Уотчер стоял неподвижно. Колдар посмотрел на него, потом на Дора. Дор тоже уже не улыбался. Капитан вопросительно поднял брови. Колдар едва заметно качнул головой. Ни один из них не сказал ни слова. За стеклом Томаш спокойно перелистнул страницу электронного протокола. — Хорошо. Давайте ещё раз с самого начала. Вы утверждаете, что получили указание от Повелителя лично? — Да. — Где именно? Офицер улыбнулся. И впервые за всё время допроса эта улыбка почему-то совершенно не показалась Колдару смешной. — Во сне. ____ Захария с унылым видом шагала в сторону Дома культуры Изобилия и то и дело морщилась. Не от перспективы предстоящей работы. Хотя от неё, если подумать, тоже. Утром капитан Элиза торжественно сообщила, что раз их отправляют на «элитарную работу», то Захарии, Дейву и Джеффу положена новая форма — чтобы они, опять же цитируя капитана, «прилично выглядели и не позорили армию перед гражданскими». То есть Захарии выдали новую форму. Совсем новую. Свежую. Судя по стойкому запаху пластика и какой-то фабричной химии — прямо с производственной линии, а не снятую с тела какого-нибудь менее удачливого лейтенанта, техноманта, сапёра, связиста или кого там ещё судьба решила преждевременно избавить от необходимости носить казённое имущество. Это было непривычно. Захария вообще не могла припомнить, чтобы когда-нибудь в жизни носила полностью новую верхнюю одежду. Даже когда она жила с Каладотом, всё было несколько сложнее. Одежду тогда иногда действительно перешивали под неё. Иногда даже шили с нуля — по крайней мере, на первый взгляд. Но сама ткань почти наверняка появлялась вовсе не из стерильных производственных цехов Изобилия. Она успевала пройти через десяток рук, пару складов, три каравана, какого-нибудь контрабандиста и, вполне возможно, двух предыдущих владельцев, прежде чем из неё получалось что-нибудь, что Каладот признавал достаточно приличным, чтобы выпустить в этом свою дочь в общество культистов. Живя с матерью, Захария носила то, что мать могла достать во время их постоянных переездов. То есть что придётся. Правда, что придётся, отобранное женщиной с хорошим вкусом, всё-таки отличалось от просто «что придётся». В Трущобах Захария тоже носила что придётся, только уже без высокого эстетического контроля матери. Зато с сомнительным хозяйственным подходом Морана к бытовым жизненным вопросам. Потом был Орден. В Ордене выдавали форму. Потом гарнизон. В гарнизоне тоже выдавали форму. И именно там Захария впервые столкнулась с такой знаменательной вершиной человеческой цивилизации, как форменное нижнее бельё с гербом Изобилия. Сам факт существования патриотических трусов почему-то удивил её меньше, чем конкретно само расположение государственного герба. Когда Захария впервые увидела его на ткани, она минуты четыре просто молча смотрела. Потом приложила бельё к себе. Посмотрела ещё раз. Сняла. Перевернула. Убедилась, что нет, она ничего не перепутала. Потом ещё минуты две пыталась понять, какой конкретно технолог, дизайнер или чиновник отдела снабжения однажды посмотрел на эскиз и решил: да, именно здесь будет патриотичнее всего. Впрочем, через некоторое время Захария начала подозревать, что человек, утвердивший расположение герба, как раз прекрасно понимал, что делал. Эта мысль была ещё хуже. Поэтому Захария предпочла больше на эту тему не размышлять. Особенно потому, что после неё неизбежно приходила следующая. Капитан Элиза тоже носила форму. Следовательно… Захария решительно прекратила мысль. Нет. Не следовательно. Никаких следовательно. Элиза носила у сердца любовь к Родине, долг перед Изобилием и, видимо, ещё некоторое количество патриотизма в штанах. Как и все остальные люди в казармах. Тень, спаси Изобилие. Хотя справедливости ради эту часть экипировки хотя бы выдавали новой. Раньше Захарию раздражала старая, потёртая, слегка растянутая форма, которая явно успела пожить до встречи с ней насыщенной жизнью. Сегодня она поняла, что была категорически неправа. Новое оказалось хуже. Во всяком случае, пока. Всё сидело непривычно. Ремни были гладкими, блестящими и такими жёсткими, словно их изготовили не для удерживания снаряжения на человеке, а для буксировки ровера. Нагрудник казался тяжелее старого. Даже воротник почему-то мешал. А сапоги… Захария снова поморщилась и чуть изменила шаг. Сапоги были чёрные и блестящие. Почти сверкающие. В них можно было смотреться вместо зеркала, если наклониться достаточно низко и очень сильно ненавидеть свою шею. И они тоже были совершенно новые. А следовательно, до Захарии ни одна заботливая нога званием повыше не успела их разносить. Левый сапог тёр пятку. Правый, вероятно из солидарности, начинал делать то же самое. Захария подозревала, что к моменту возвращения будет носить не сапоги, а два переносных пыточных устройства, наполненных собственной кровью. Она уныло опустила взгляд на руки. Вот с перчатками хотя бы всё было в порядке. Из всей старой экипировки Захария оставила только их, совершенно спокойно проигнорировав свежую пару, выданную вместе с новой формой. Стандартные армейские техномантические перчатки, даже совершенно новые, её уже не устраивали. Не после этих. Хотя называть перчатки Захарии старыми было несколько несправедливо. Модель была новейшая и, насколько она могла судить, вполне могла оказаться экспериментальной. За то время, что Захария таскала их практически ежедневно, поверх нанесённой ею маскировки перчатки уже и естественным образом успели приобрести такой вид, словно прожили с ней значительно более долгую и тяжёлую жизнь. Чёрная краска, которой она когда-то попшикала на них из баллончика, местами облупилась. Особенно на пальцах и сгибах. На левой перчатке возле основания большого пальца сквозь неё уже проступала тонкая позолота дорожек и микросхем. Захария нахмурилась. Надо будет потом закрасить. А то ещё кто-нибудь достаточно понимающий посмотрит внимательнее и догадается, что под обычным чёрным покрытием прячется вещь, не входящая в стандартную экипировку лейтенанта ни при каком раскладе. Она провела большим пальцем правой руки по облупившемуся месту. И в очередной раз подумала, какой грандмастер Йен всё-таки хороший человек. Ну а кто ещё мог раздобыть такую вещь? Модель была слишком новой для армейского склада, слишком дорогой для случайной выдачи и слишком хорошо подходила именно её рукам. Захария ещё в первый день решила, что Йен каким-то образом подсунул ей перчатки через снабжение, и с тех пор ни разу всерьёз в этом не усомнилась. И главное, что грандмастер подарил ей перчатки, и даже ни разу потом об этом не намекнул. Не спрашивал, понравились ли. Не интересовался, пользуется ли она ими. Не произносил с многозначительным видом что-нибудь вроде: «Я смотрю, перчатки всё ещё при тебе». Вообще никак не намекал на подарок при разговорах. Замечательный человек. Ещё бы при встрече не спрашивал, как у неё дела. А ещё лучше — вообще бы с ней не разговаривал. И всё было бы совершенно прекрасно. Захария снова посмотрела на перчатки, пошевелила пальцами и с некоторым удовлетворением почувствовала, как привычно отзываются расположенные внутри электроды. Нет, новые армейские даже рядом не стояли. В подмётки не годились. Что, учитывая нынешнее состояние её пяток, было особенно обидным сравнением. Где-то позади Дейв и Джефф подобных страданий, судя по всему, не испытывали. Они шли следом и о чём-то шептались. Захария не прислушивалась. По крайней мере, сначала. — …распишется на груди, — донеслось сзади. Захария продолжила идти. — Не думаю, что это хорошая идея, — ответил Дейв. — Почему? — Потому что помада сотрётся. — Не обязательно. — Джефф, ты вечером помоешься — и она сотрётся. Небольшая пауза. — Я просто не буду мыться. Захария закрыла глаза. Сделала ещё два шага с закрытыми глазами. Открыла. Дом культуры Изобилия от этого, к сожалению, не исчез. Он постепенно вырастал впереди над окружающими зданиями — широкий, торжественный, украшенный колоннами, агитационными панно и огромными металлическими скрещёнными молотами над главным входом. Со стороны центральной площади уже было видно, что вокруг здания значительно больше людей, чем обычно. У входа дежурила городская полиция. Рабочие таскали внутрь ящики с оборудованием. Техническая бригада возилась с кабелями. На наружных экранах один за другим сменялись кадры с Нишей — в концертных костюмах, на фоне марсианского пейзажа, на фоне символики Изобилия, рядом с какими-то детьми, шахтёрами, солдатами и один раз почему-то с огромной статуей марсохода. «Элитарная работа». Захария тяжело вздохнула. Их задача на ближайшие часы состояла в том, чтобы красиво стоять, охранять знаменитость и своим присутствием внушать окружающим уверенность в том, что армия Изобилия бдит. Кроме того, Захарии предстояло заниматься сомнительным промышленным шпионажем. Последняя часть была единственной, которую капитан Элиза не произносила при посторонних. Захария подозревала, что охранять Нишу придётся в первую очередь от двух мужчин, идущих сейчас у неё за спиной. Вот уж кто был совершенно счастлив полученной работой. Даже Дейв сегодня пришёл на завтрак, улыбаясь. А Дейв вообще редко улыбался до кофе. Последний раз Захария видела его таким довольным после случая, когда Джефф без стука заглянул в дверь раздевалки и обнаружил там капитана Элизу в какой-то недостаточной для присутствия подчинённых степени одетости. Что именно Джефф увидел, он потом отказывался рассказывать. По его словам, потому что «хотел жить». Дейв же, которому ничего не показали, всё равно находил ситуацию настолько прекрасной, что улыбался весь завтрак, пока Элиза орала на Джеффа в коридоре. — Я всё равно считаю, — продолжал за спиной Джефф, — что это было бы нормально. — Просить женщину поставить автограф помадой у тебя на груди? — Она певица. — И? — Им постоянно такое предлагают. — Кто? — Поклонники. — Ты откуда знаешь? — В передачах видел. Дейв немного подумал. — Надо быть с голым торсом? — Не обязательно совсем голым. — А ты собираешься совсем? — Я ещё не решил. Захария остановилась. Сзади раздались два почти одновременных шага, потом тишина. Она медленно повернулась. Джефф смотрел на неё совершенно невинными глазами. Дейв — чуть менее невинными. — Если кто-нибудь из вас, — сказала Захария, — снимет форму перед сопровождаемой, я лично сообщу капитану Элизе, что вы опозорили армию перед гражданскими лицами. Джефф задумался. Видимо, угроза попасть под взыскание его не особенно впечатлила по сравнению с перспективой снять форму в неположенном месте. Захария добавила: — И расскажу, зачем. На лице Джеффа появилось понимание. — Вот это уже нечестно. — Почему? — Это личное. — Ты обсуждаешь это в трёх метрах у меня за спиной, рядовой. — Я думал, вы нас не слушаете, лейтенант. Как обычно. — Я тоже так думала. Дейв отвернулся и кашлянул в кулак. Захария подозрительно посмотрела на него. — А ты чего смеёшься? — Я не смеюсь. — У тебя плечи трясутся. — Кашель. Кондиционером продуло. — Конечно. Они снова двинулись вперёд. До входа оставалось меньше сотни метров. Чем ближе они подходили, тем больше вокруг становилось гражданских. Перед заграждениями уже собирались люди — преимущественно молодёжь, хотя Захария заметила и нескольких женщин совершенно не юного возраста, одна из которых держала огромный плакат с портретом Ниши и надписью: «НИША, МОЯ ДОЧЬ НАЗВАНА В ТВОЮ ЧЕСТЬ» Ниже более мелкими буквами было приписано: «МУЖ БЫЛ ПРОТИВ» Джефф тоже прочитал надпись. — Вот, — сказал он. — Вот это настоящий поклонник. — Поклонница. — Неважно. Дейв сказал: — Интересно, как зовут мужа. — Несчастный, — ответила Захария. У самых ступеней Дома культуры их остановил сержант полиции, опасливо покосился на Захарию, и отшагнув на пару метров подальше, принялся сверять документы со списком, из-за шума и расстояния почти крича. В холле было ещё хуже, чем снаружи. Кто-то проверял освещение. Кто-то ругался из-за сцены. Два человека тащили огромный декоративный элемент в виде золотой звезды и одновременно пытались пройти в разные двери. Женщина с гарнитурой на голове быстрым шагом пересекла холл, на ходу сказав кому-то: — Если этот прожектор ещё раз перегорит во время проверки, я лично засуну его технику в… Увидев военных, она замолчала. — Доброе утро. — Доброе, — ответила Захария. Женщина ушла дальше. Из глубины здания доносилась музыка. Не песня целиком, а один и тот же фрагмент секунд на пятнадцать, который включали, останавливали, включали снова и опять останавливали. На четвёртом повторе Захария начала понимать, почему работники культуры иногда совершали преступления. У входа в основной зал их уже ждал человек из внутренней охраны Дома культуры. Он посмотрел сначала на Захарию, потом на Джеффа и Дейва. Особенно долго — на Джеффа. — Вы трое от гарнизона? — Так точно, — ответила Захария. — Лейтенант Захария? — Да. Он протянул ей планшет. — Распишитесь. Ваша группа работает в непосредственной близости от госпожи Ниши до окончания мероприятия. Основной маршрут здесь, резервный выход здесь, комната отдыха артистки на втором этаже, доступ только по допуску первого уровня. Джефф вытянул шею. Захария ткнула его локтем, не поворачивая головы. — Пост охраны у двери, — продолжил офицер. — Два человека снаружи. — Поняла. — Персонал предупреждён. И ещё. Он посмотрел на всех троих. — Джентельмены. Госпожу Нишу не просим об автографах, фотографиях, личных услугах, предметах одежды, волосах и иных памятных вещах. Захария медленно повернула голову к Джеффу. Джефф выглядел оскорблённым. — А что, уже были случаи? Лейтенант посмотрел на него. — Поэтому правило и существует. Дейв опустил голову. Захария увидела, как он прикусил губу. — Я понял, — мрачно сказал Джефф. — Отлично. Лейтенант вернул планшет себе. — Тогда добро пожаловать. Уверен, вам понравится работать с нами. Захария подняла на него глаза. Он сказал это совершенно серьёзно. Она почувствовала нехорошее подозрение, вздохнула и пошла вслед за ним вглубь Дома культуры. Левый сапог немедленно напомнил о себе, заставив поморщиться. Впереди её ждала одна из самых известных женщин Марса, толпа её поклонников, несколько часов бессмысленного стояния и необходимость незаметно выяснить то, что ей официально выяснять совершенно не полагалось. Позади Джефф тихо спросил у Дейва: — А если она сама предложит расписаться? — Тогда, думаю, армия официально капитулирует. Захария даже не стала оборачиваться.