Глава 75. Приятная встреча

Из Часовни Захария вышла значительно позже, чем рассчитывала. Искусственное солнце под куполом ещё не погасло окончательно, но дневной свет уже выцветал, становился сероватым и дымчатым. Верхние этажи зданий казались почти бесцветными, металлические поверхности тускло отражали остаточное свечение, а длинные тени от опор и переходов постепенно сливались друг с другом. До официального наступления ночи оставалось какое-то время, но Офир уже заметно пустел. Захария задержалась на верхней ступеньке Часовни и устало выдохнула. День получился слишком длинным. Сначала Ниша, её охрана, люди, перемещения, постоянная необходимость смотреть по сторонам и делать вид, что она совершенно спокойно относится к тому, что совсем недавно кто-то нанял профессионала, чтобы прострелить ей голову. Потом грандмастер Йен с древним планшетом, Землёй, генетическими программами, первыми колонистами и совершенно проклятыми четырьмя символами, которые теперь никак не желали выходить из головы. HC-01. Захария поморщилась и начала спускаться. К этому добавлялась нога. Небольшая рана давно зажила, но день на ногах оказался убедительным доказательством обратного. Лодыжка ныла при каждом слишком широком шаге, и Захария, сама того не замечая, чуть берегла её. Вообще-то она собиралась ещё зайти к братьям Фар. Теперь решила, что братья Фар прекрасно переживут сегодняшний вечер без неё. Если случится что-то действительно важное, они найдут способ сообщить. Если не случится, тем более незачем тащиться через половину города в Трущобы только ради того, чтобы выяснить, как именно они сегодня пропивают её деньги. Её с нетерпением ждала уже почти родная скрипучая кровать в казармах. Она свернула налево. К казармам можно было пройти по центральной улице, но Захария почти машинально выбрала сквер между старыми административными кварталами. По обеим сторонам дорожки стояли железные деревья — высокие декоративные конструкции из тёмного металла, с тонкими острыми ветвями, больше напоминавшими штыки. Днём они отбрасывали на дорожки сложные резкие тени, а сейчас почти сливались с сумерками. Из-за близости Часовни здесь редко кто ходил даже днём. В это время — почти никто. Именно поэтому Захария любила этот путь. Можно было идти молча, никого не приветствовать, ни за кем не следить, не объяснять, почему ты здесь находишься, и вообще ненадолго притвориться, что в Офире существует место, где никому ничего от тебя не нужно. У дальней стены работал уборщик, сметая какой-то мусор и не обращая на Захарию никакого внимания. Его яркая жилетка ловила остатки света сверху и казалась почти нелепо цветной на фоне серого металла. Лица в сумерках было почти не различить с такого расстояния. Она прошла мимо, не оглядываясь. Через несколько десятков шагов нога снова неприятно заныла. Захария замедлилась. Можно было посидеть пять минут. У неё даже была привычная скамейка — дальше по дорожке, чуть в стороне, за двумя металлическими деревьями. Оттуда почти не было видно главной улицы, зато можно было спокойно вытянуть ноги и не смотреть на прохожих на главной улице. Она уже мысленно решила, что пять минут ничего не изменят, когда увидела, что скамейка занята. Захария остановилась на полшага. На её месте сидел какой-то мужчина. Ничего особенного он не делал: просто сидел, откинувшись на спинку, и, кажется, смотрел куда-то сквозь металлические ветви. Во всяком случае, ничего, что позволило бы Захарии обвинить его в сознательном занятии конкретно её скамейки. Это не помешало ей испытать совершенно нелепое раздражение. Во всём сквере стояло ещё как минимум четыре свободные скамейки. Разумеется, он выбрал эту. Захария посмотрела на ближайшую свободную, потом обратно на мужчину. Нет. Садиться неподалёку от постороннего человека и молча отдыхать ей совершенно не хотелось. Единственным преимуществом этого сквера всегда было отсутствие людей; если люди здесь всё-таки появлялись, весь смысл места исчезал. К тому же до казарм осталось недалеко. Она подавила желание раздражённо вздохнуть и пошла дальше. Мужчина остался слева. Захария не стала на него смотреть и только краем зрения отметила длинные ноги в брюках со стрелками и туфли, начищенные настолько старательно, что их владелец почти наверняка не имел отношения ни к Трущобам, ни к тяжёлому физическому труду. Какой-нибудь чиновник или просто человек из Верхнего Офира. Этого Захарии было вполне достаточно, чтобы окончательно потерять желание оставаться в сквере. Она прошла ещё несколько шагов. За спиной послышалось движение. Мужчина поднялся. — Лейтенант Захария. Какая приятная встреча! Захария резко остановилась. Первые секунды лицо мужчины ничего ей не сказало. Голос был низкий, спокойный, с лёгкой почти дружелюбной интонацией, но Захария точно не могла вспомнить, где его слышала. Она нахмурилась, машинально вглядываясь внимательнее, и только тогда узнавание наконец пришло. Причём сразу вместе с ужасом. Это был он. Тот самый мужчина, на которого Захария умудрилась свалиться сверху с купола. Конечно, она не узнала голос. За всё время их знакомства, если происходившее вообще можно было считать знакомством, мужчина успел произнести в её присутствии, кажется, ровно два полноценных ругательства. Захария невольно задержала взгляд на его лице. Нос выглядел вполне целым. Это почему-то не помогло. В голове немедленно возник крайне неприятный вопрос: следовало ли теперь извиниться за тот случай отдельно или разбитый нос можно было считать последствием служебной необходимости. В конце концов, она не специально выбрала его в качестве поверхности для приземления. С другой стороны, служебная необходимость обычно всё-таки не предполагала падения лейтенанта на голову совершенно постороннему человеку. Пока Захария лихорадочно пыталась понять, существует ли вообще установленная форма извинения за подобные обстоятельства, мужчина подошёл ближе. Теперь, когда он стоял, сомнений уже не осталось. Та же сухощавая фигура, то же худое лицо и тот самый нос, который Захария помнила значительно лучше, чем ей хотелось бы. Она выпрямилась. Мужчина улыбнулся чуть заметнее, словно её замешательство его скорее забавляло. — Рад, что на этот раз обстоятельства позволяют нам встретиться несколько менее... стремительно. Вот теперь Захария окончательно поняла, что он тоже её узнал. И про нос, вероятно, помнил. При этом улыбался он подозрительно дружелюбно для человека, которому она однажды обеспечила вполне реальную физическую травму. Случай с саркофагом, вероятно, тоже стоило учитывать, хотя там ущерб был скорее психологическим. Захария смутно представляла, насколько спокойно нормальный человек должен был отнестись к тому, что из древнего гроба на него внезапно выпрыгивают люди. В совокупности всё это совершенно не располагало к такой доброжелательности. Люди после подобных знакомств либо начинали тебя избегать, либо хотя бы смотрели с понятной осторожностью. Это было уже подозрительно. Захария сглотнула. — Эм… добрый вечер, сэр. Боюсь, мы с вами так и не были представлены. Мужчина чуть склонил голову, будто только сейчас вспомнил об этой досадной формальности. — Ну разумеется. Какая неловкость с моей стороны. Полковник Виктор Уотчер, ASC. Захария замерла ровно на ту долю секунды, за которую имя успело соединиться со званием, должностью и лицом перед ней. Потом тело сработало раньше, чем она успела придумать что-нибудь более достойное: Захария резко выпрямилась, почти забыв о ноющей лодыжке. — Полковник. Со стороны это, вероятно, выглядело вполне нормально. Молодой лейтенант наконец понял, с кем разговаривает, и немедленно вспомнил о субординации. Возможно, несколько запоздало, но ничего особенно позорного. Внутри Захария в это время медленно умирала. Глава ASC. Тот самый человек, на которого она вывалилась из древнего саркофага. Тот самый человек, которого через некоторое время использовала в качестве поверхности для приземления после падения с купола и, судя по результату, сломала ему нос. До этой секунды обе истории существовали в её голове отдельно от имени Виктора Уотчера. Где-то был полковник, руководивший службой, от одного упоминания которой люди в Офире начинали говорить тише. И где-то был подозрительно невезучий мужчина, который дважды оказался непосредственно под Захарией в самые неподходящие моменты. Оказалось, это был один и тот же человек. Хуже того, он всё это время прекрасно знал, кто такая она. Захария вдруг очень отчётливо вспомнила разбитый нос, кровь и те самые два ругательства, благодаря которым его голос и не задержался у неё в памяти достаточно хорошо. Она продолжала стоять перед ним с настолько безупречно служебным выражением лица, насколько вообще была способна, и лихорадочно пыталась понять, как отмотать собственную жизнь назад на момент, когда она выбирала, по какой дороге пойти в казармы. — Вольно, лейтенант, — сказал Уотчер, чуть подняв ладонь. — Я не собираюсь устраивать вам внеплановую проверку. Напротив, хотел выразить благодарность. Захария послушно перестала стоять совсем уж по стойке смирно, хотя легче от этого не стало. За что именно директор ASC мог быть ей благодарен, Захария не представляла. Возможно, за то, что во второй раз она ограничилась носом и не сломала ему шею. — Благодарность, сэр? — Разумеется. За ваше содействие моим людям во время попытки подрыва купола. Уотчер произнёс это так буднично, словно речь шла о совместно составленном отчёте, а не о дне, в течение которого Захария успела нарушить несколько приказов, залезть туда, куда не следовало, и в итоге оказаться приблизительно в центре событий, которые нормальный человек предпочёл бы наблюдать издалека. — Насколько я понял из рапортов, — продолжил полковник, — ваш отряд оказался там почти случайно, но именно вы одной из первых поняли, что происходит, и решили вмешаться. Захария моргнула. Кажется, раза в три медленнее, чем обычно. Уотчер продолжал смотреть на неё спокойно и доброжелательно, словно ничего странного между ними никогда не происходило и его нос вообще всегда имел чуть кривую форму. — Вы серьёзно рисковали собой, — добавил он. — И, если позволите, действовали впечатляюще. Особенно для офицера вашего возраста и опыта. Я не слишком люблю бросаться словом «героизм», лейтенант. Им часто прикрывают очень плохое планирование. Но гражданскую ответственность ценю. Захария почувствовала себя ещё хуже. Ей совершенно не нравилось, когда офицеры говорили с ней таким тоном. С криком было проще: нужно стоять, молчать и отвечать «да, сэр» в нужных местах. — Спасибо, сэр, — сказала она, старательно избегая смотреть на его нос. Для этого Захария выбрала переносицу, решив, что это достаточно нейтральная и безопасная часть лица. Решение продержалось примерно секунду: взгляд сам чуть поднялся, и она совершенно некстати встретилась с Уотчером глазами. Это оказалось значительно хуже. Полковник спокойно смотрел прямо на неё, всё с той же лёгкой доброжелательностью, и Захария мгновенно ощутила новый приступ почти экзистенциального ужаса. Она поспешно опустила взгляд на его подбородок, который пока не был связан ни с одной известной ей катастрофой. Почти сразу Захария всё-таки снова покосилась на нос. На вид он был цел. Во всяком случае, достаточно цел, чтобы Уотчер не счёл нужным упоминать его состояние в первые минуты разговора. Это немного успокаивало, хотя сама необходимость проверять подобные вещи в разговоре казалась признаком того, что её жизнь где-то свернула совершенно не туда. Уотчер, к счастью, либо не заметил этих перемещений взгляда по собственному лицу, либо сделал вид, что не заметил. Впрочем, теперь Захария впервые получила возможность рассмотреть его нормально, а не снизу из саркофага или в течение нескольких секунд после падения ему на голову. Полковник оказался примерно одного с ней роста, может быть, чуть выше — на глаз определить было трудно. Он выглядел не настолько внушительно, как Захария почему-то ожидала от директора ASC: худощавый, с довольно узким лицом, резкими скулами, светлыми глазами и короткими тёмными волосами, выбритыми короче по бокам и оставленными длиннее сверху. На вид ему было около сорока. Плюс-минус лет пять — точнее Захария определять возраст людей никогда особенно не умела. Захария неожиданно вспомнила короткую строчку из статьи о смерти Марии Уотчер — несовершеннолетний сын — и внимательнее посмотрела на лицо полковника. По возрасту вполне сходилось: тем сыном мог быть стоящий напротив мужчина. Что-нибудь от Константина в нём, наверное, тоже должно было быть, хотя Захария никак не могла решить что именно. А ещё — причёска была дурацкая. Захария успела подумать это совершенно искренне и только через секунду с ужасом поняла, что именно такую причёску носит сама же. В последний раз её стригли в сомнительной парикмахерской возле казарм, куда она зашла без записи и сформулировала пожелания предельно ясно: чтобы выглядело нормально и волосы не мешались. Видимо, парикмахер решил задачу тем же способом, которым когда-то некто с прайсом наверняка раз в шесть дороже решил её для Виктора Уотчера. Волосы следовало отрастить. Срочно. Не до такой длины, как у Ниши или капитана Элизы, конечно. Захария не собиралась тратить половину жизни на расчёсывание и вытаскивать волосы из воротника формы. Но хотя бы настолько, чтобы ни один человек, посмотрев на них рядом, не смог обнаружить очевидного стилистического сходства. — Не за что, лейтенант. Хотя, признаться, я был несколько разочарован, когда выяснилось, что выразить благодарность официально не получится. Вот теперь до Захарии наконец пробилось что-то, не связанное с экзистенциальным ужасом от личности собеседника. — О чём вы, сэр? — Вашего имени нет в итоговых материалах. Орден узнал о вашем участии довольно быстро. И настоял на том, чтобы имя техноманта не фигурировало в отчётах, доступных за пределами узкого круга должностных лиц. Пока он говорил, Захария неожиданно снова поймала себя на том, что вслушивается не столько в слова, сколько в его голос. Что-то в нём было странное. Она не сразу поняла что именно, а когда поняла, мысль показалась настолько бессмысленной, что Захария попыталась тут же её отбросить. Голос Уотчера был слишком низким. Не просто низким сам по себе — почему-то он совершенно не подходил его лицу. Захария украдкой посмотрела на полковника внимательнее, будто могла обнаружить на нём объяснение. Ничего необычного. И всё же, если бы ей заранее показали этого человека и попросили представить, как он говорит, она почему-то ожидала бы совсем другого голоса — выше, легче, возможно, моложе. Мысль была идиотской. Людям вообще не полагалось иметь голоса, соответствующие лицам по каким-то известным Захарии правилам. Она всё-таки заставила себя сосредоточиться на сказанном, но ощущение не исчезло окончательно. Оно осталось где-то на краю сознания, неприятно цепляясь за каждый новый звук: слишком низкий. Захария нахмурилась и моргнула ещё раз, отгоняя лишние мысли. Орден? Этого она не ожидала. Элиза упомянула об этом почти мимоходом, когда они разбирали последствия всей истории. Тогда Захария решила, что её просто вычеркнуло само ASC: меньше лишних имён, меньше вопросов, меньше необходимости объяснять собственные ошибки. По какой именно причине имя исчезло и кто принял решение, Элиза не говорила. — Мне говорили, что моё имя не фигурирует в отчётах, сэр, — осторожно ответила Захария. — Вот как. Уотчер произнёс это с лёгким интересом, будто ему было любопытно не само обстоятельство, а то, что именно ей о нём рассказали. — Тогда, полагаю, вы знаете и причину? Захария не знала и, видимо, слишком явно показала это лицом, потому что Уотчер не стал ждать ответа. — Разумеется, — продолжил Уотчер, — я не собираюсь вмешиваться во внутренние дела Ордена. Свои традиции, свои представления о допустимой публичности и, скажем так, весьма сложное отношение к тому, кому и при каких обстоятельствах следует привлекать к себе внимание. Захария почти наверняка насторожилась бы сильнее, если бы примерно половина её сознания не продолжала мучительно перерабатывать новость о том, кто именно стоит перед ней. Уотчер чуть улыбнулся. — Техноманты. Слова прозвучали почти с добродушной усталостью человека, который много лет имел дело с одной и той же причудой старых коллег. — Они всегда удивительно тщательно охраняли то, что считают своим внутренним делом. И собственную репутацию, конечно. Она снова обнаружила, что смотрит ему в лицо подозрительно долго, и заставила себя моргнуть. Захария не понимала совершенно ничего. Точнее, понимала слишком много возможных вариантов сразу. Грандмастер Йен вполне мог потребовать убрать её имя. Коннор или Шон тоже. Да любой мастер с головой на плечах мог решить, что Захарии сейчас совершенно не требуется дополнительная известность среди высокопоставленных лиц Офира. Если Орден действительно вырезал её из отчётов, чтобы избавить от лишнего внимания, Захария была готова испытать исключительно благодарность. Почти. Где-то рядом неприятно шевелилась другая мысль: почему грандмастер тогда никак этого не упомянул в разговоре? Она тут же попыталась её задавить. Защитить её шкуру от лишнего любопытства было вполне достойной причиной для молчания, и Захария совершенно не собиралась устраивать внутреннюю трагедию только потому, что грандмастер не счёл необходимым обсуждать с ней каждое своё решение. Кроме того, сейчас было совершенно не время разбираться, какие именно чувства она испытывала по этому поводу. Перед ней стоял Виктор Уотчер. Улыбался. И, судя по всему, ждал ответа. — Если Орден счёл, что так будет безопаснее, сэр, — наконец сказала Захария, тщательно подбирая слова, — я не вижу причин возражать. Захария опять поймала себя на странном ощущении, что голос словно звучит не от того лица. Уотчер слегка наклонил голову. — Безопаснее? Она мгновенно пожалела о формулировке. — В смысле… чтобы не привлекать ненужного внимания. — Разумеется. Он согласился слишком легко. От этого стало только хуже. — Ваша скромность делает вам честь, лейтенант. Хотя, признаться, я нахожу несколько несправедливым, когда человек делает работу, рискует жизнью, а затем исчезает из истории исключительно потому, что кому-то кажется удобнее оставить его в тени. Захария ощутила, как где-то глубоко внутри наконец начинает просыпаться подозрение, которому личный ужас до сих пор мешал нормально работать. — Я… не считаю это несправедливым, сэр, — осторожно сказала она. — Если результат моих действий от этого не изменился. Полковник посмотрел на неё внимательнее. — Очень практичный подход, лейтенант. Захария не поняла, было ли это похвалой. Взгляд Уотчера на мгновение опустился ниже и задержался на её руках. Совсем ненадолго — на чёрных техномантских перчатках, прежде чем снова вернуться к лицу. Захария почти автоматически выпрямила правую руку вдоль тела, а левую завела за спину, подхватив правую чуть выше локтя. Получилось что-то среднее между привычной служебной стойкой и попыткой убрать перчатки из поля зрения. Зачем она это сделала, Захария и сама не поняла. Под слоем чёрной краски и следами эксплуатации перчатки достаточно успешно изображали обычное побитое жизнью обмундирование. Человек, не знакомый с техномантским снаряжением, вряд ли с первого взгляда заподозрил бы в них что-то сложное и дорогое. Она едва заметно перенесла вес на здоровую ногу и тут же вспомнила, что он уже видел, как она хромает. Уотчер тем временем продолжил совершенно тем же дружелюбным тоном: — Впрочем, раз уж официальная благодарность вам не досталась, я решил, что могу хотя бы исправить это лично. Захария несколько секунд смотрела на него, пытаясь понять, насколько правдоподобно звучит версия, по которой директор ASC поздним вечером совершенно случайно сидел на её любимой скамейке возле Часовни исключительно ради того, чтобы сказать ей «спасибо». Благодарность можно было передать через капитана Элизу. Информацию о решении Ордена — тоже. Полковнику совершенно не требовалось поздним вечером сидеть на скамейке в почти пустом сквере именно на пути от Часовни к казармам. Самое худшее состояло в том, что Захария до сих пор не понимала, зачем он вообще с ней разговаривал. — Это очень любезно с вашей стороны, сэр, — произнесла она. Уотчер улыбнулся. — Не за что, лейтенант. Я всегда стараюсь замечать способных людей. И вот это Захарии не понравилось уже совсем. Она ещё несколько секунд смотрела на него, пытаясь решить, не настал ли наконец подходящий момент всё-таки извиниться за нос. С другой стороны, Уотчер сам ни разу его не упомянул, и, возможно, разумнее было сделать вид, что в результате падения с купола у неё развилась очень избирательная амнезия. Если полковник хотел забыть об этом происшествии, Захария была готова всемерно содействовать. Уотчер между тем явно собирался продолжить разговор. Он сделал шаг ближе, и выражение его лица стало ещё более внимательным, когда с противоположной стороны дорожки сквера раздался протяжный скрежет пластика по металлу. Захария машинально повернула голову на звук. У мусорного бака, стоявшего в нескольких шагах от них, кто-то менял пакет. Уборщик успел подобраться гораздо ближе, пока она переживала один личностный кризис за другим, и теперь находился достаточно близко, чтобы при желании слышать почти каждое слово их разговора. Сначала Захария увидела только яркую рабочую жилетку, худые плечи и лысую макушку. Потом мужчина повернул голову чуть вбок, вытаскивая старый пакет, и она узнала неровный, почти обожжённый край профиля. Это был тот самый мутант. Тот, которого она видела перед тем, как зайти в Часовню. Тот самый человек, у которого пластик почему-то становился похож на воду, а усталость оказалась такой тяжёлой и старой, что ещё долго после встречи сидела у Захарии где-то внутри собственной головы. Мутант на них не смотрел. Согнувшись над баком, он был полностью занят своими обязанностями и с чрезвычайной тщательностью расправлял новый пакет по краю. Уотчер замолчал. На его лице что-то изменилось настолько быстро, что Захария едва успела это заметить. Лёгкая доброжелательность исчезла, между бровей на мгновение пролегла резкая складка, а в глазах мелькнуло раздражение — холодное и совершенно не похожее на ту доброжелательную мягкость, с которой он только что разговаривал с ней. Одновременно Захария будто ощутила короткий укол чужого недовольства. Настолько короткий, что почти сразу усомнилась в собственном ощущении. Может быть, она ничего не почувствовала. Просто увидела выражение его лица и сама достроила остальное. С Йеном эмоции приходили отчётливо, с Элизой не приходили вообще, а с этим человеком Захария пока не собиралась экспериментировать даже мысленно. В наступившей паузе особенно громко зашуршал мусорный пакет. Уотчер молчал и смотрел мутанту в спину. Мутант, если и чувствовал на себе чужой взгляд, никак этого не показывал. Он аккуратно подтянул один край пакета, потом другой, расправил складку, которая, по мнению Захарии, вообще никак не влияла на функциональность мусорного бака, и поправил всё ещё раз. Захария тоже молчала. Смотреть на мутанта было почему-то неловко, смотреть в лицо Уотчеру — ещё хуже, поэтому её взгляд сам собой опустился на тёмно-серое пальто полковника. Пальто было длинным, плотным и выглядело несколько жарковато для Офира. Под ним вполне можно было спрятать пистолет. Захария немного подумала и решила, что, вероятно, даже два. От этой мысли она почему-то перешла к вопросу, насколько вообще Уотчер тяжёлый. С купола она свалилась на него достаточно удачно, чтобы сбить с ног, но там на её стороне были высота, скорость и полное превосходство в эффекте неожиданности. В случае с саркофагом у неё был только эффект неожиданности, и тогда он устоял на ногах. Наблюдение было совершенно бесполезным, но сознание, видимо, решило, что сейчас самое время заняться сравнительным анализом. Если вдруг пришлось бы драться врукопашную, получилось бы применить на Уотчере удушающий приём? Захария незаметно оценила его плечи под пальто. Пальто наверняка делало плечи чуть внушительнее — слишком уж характерным был фасон. Не слишком внушительно, но результат всё равно выходил неприятный. Уотчер, конечно, не был похож ни на Дейва с Джеффом, ни на братьев Фар, которых природа по какой-то причине собирала по чертежам среднестатистического шкафа. К таким Захария вообще предпочитала не подходить с намерением что-нибудь сделать руками, если можно было сначала воспользоваться техномантией, оружием или хотя бы тяжёлым предметом. Но и удобным противником Уотчер не выглядел. Идеальным вариантом противника Захария по-прежнему считала запасного хореографа Ниши — ещё одного престарелого, худого, эстетичного мужчину с длинными пальцами и подозрительно дорогим шарфом. Откуда Ниша вообще брала такое количество пожилых хореографов, Захария не понимала. К сожалению, в настоящих драках ей почему-то практически никогда не попадались престарелые хореографы. Она уже успела прикинуть, насколько удобно будет зайти Уотчеру за спину, когда наконец осознала, чем занимается. Захария медленно моргнула. Полковник пока фактически успел с ней только поздороваться, поблагодарить за помощь и слегка подозрительно поговорить об Ордене. Почему она сама уже рассчитывала, получится ли его задушить, объяснить было трудно даже самой себе. Похоже, сегодняшний день действительно был слишком длинным. Мутант тем временем закончил расправлять пакет. Причём закончил не сразу. Он отступил на полшага, внимательно посмотрел на результат, заметил что-то, чего Захария с её места разглядеть не могла, снова наклонился и поправил один угол. После этого несколько секунд полюбовался собственной работой и удовлетворённо кивнул самому себе. Только тогда он подхватил старый мешок, метлу и выпрямился. Его взгляд скользнул сначала по Уотчеру, потом по Захарии. Равнодушный, немного усталый и как будто слегка недоумевающий. Захарии почему-то сразу стало неловко. Она вдруг увидела происходящее его глазами: поздний вечер, почти пустой сквер, двое людей стоят возле скамейки и уже несколько минут ведут какой-то разговор. Что именно мутант подумал, Захария не почувствовала, хотя после той почти дословной мысли о воде она почему-то ожидала хотя бы чего-нибудь. Но в голове стояла тишина. Мутант ничего не сказал. Просто отвернулся и неторопливо пошёл дальше, чуть шаркая ногой и волоча за собой метлу, к следующему мусорному баку в конце сквера. Несколько секунд Захария и Уотчер почему-то оба смотрели ему вслед. Её не оставляло странное ощущение, будто только что произошло что-то важное, но она не смогла понять что именно. Ничего ведь не произошло. Уборщик поменял пакет и ушёл заниматься следующим баком. Однако чувство не исчезало. Мутант добрался до следующей урны, поставил рядом старый мешок и с той же почти любовной тщательностью принялся за новый пакет. Только тогда Уотчер снова заговорил. Когда Захария повернулась к нему, раздражение уже совершенно исчезло. Перед ней снова стоял тот же вежливый, чуть улыбающийся мужчина, который несколько минут назад благодарил её за гражданскую ответственность. — Так вот, лейтенант, — произнёс Уотчер, словно пауза была совершенно обычной. — Раз уж мы наконец получили возможность поговорить без падающих куполов и прочих осложнений, признаюсь: вы давно вызываете у меня определённое любопытство. Захария внутренне напряглась. Любопытство директора ASC к собственной персоне не относилось к вещам, которые она когда-либо хотела заслужить. Уотчер, кажется, её реакции не заметил. Или, что представлялось значительно более вероятным, заметил прекрасно и не подал вида. — Я слышал, что в Орден вы попали в довольно позднем для техноманта возрасте, — продолжил он. — Практически без подготовки, которой обычно посвящают всё детство. И тем не менее закончили обучение на год раньше некоторых своих ровесников, выросших в Ордене. Захария молчала. Само по себе знание не должно было удивлять. Уотчер возглавлял ASC. Всё это было в её армейском досье, и если бы ему вдруг захотелось узнать, когда какой-нибудь лейтенант научился метать молнии, вряд ли кто-нибудь мог запретить ему открыть нужный файл. И всё же то, насколько спокойно он перечислял подробности её жизни, начинало действовать на нервы. — Полагаю, для этого потребовалось впечатляющее количество усердия, — сказал Виктор и после едва заметной паузы добавил: — И упорства. Захария едва заметно вздрогнула. Голова поднялась сама собой, и она снова встретилась с Уотчером взглядом. На этот раз отвернуться сразу не получилось. Он ничего не изменил в выражении лица. Та же лёгкая доброжелательность, тот же спокойный интерес, словно слово было выбрано совершенно случайно и никаких других смыслов в нём не существовало. Возможно, так и было. Упорство было обычным словом. Люди постоянно проявляли упорство, обладали упорством, жаловались на чужое упорство. Было бы довольно странно считать любое его употребление намёком на конкретного наёмника, который совсем недавно пытался её убить. Только Упорство сейчас находился у ASC. Йен сказал, что его почти сразу после допроса куда-то перевели во внутренние следственные подразделения. Значит, Уотчер вполне мог знать о нём. Мог знать, что именно он рассказал. Мог уже видеть ту самую фотографию, о существовании которой Захария пока знала только со слов самого наёмника. При мысли о фотографии внутри неприятно похолодело. Захария всё ещё не знала, кто на ней был изображён, она сама или некто очень похожий. Не знала, где снимок сделали, когда и почему неизвестная женщина сначала заплатила Упорству за поиски девушки с фотографии, а потом отдельно — за её убийство. А человек напротив вполне мог знать уже значительно больше. Она несколько секунд всматривалась в лицо Уотчера, пытаясь найти хотя бы намёк на то, что он сознательно наблюдает за её реакцией. Разумеется, ничего не нашла. Это тоже раздражало. — Спасибо, сэр, — наконец произнесла Захария. Голос, к её удивлению, прозвучал нормально. Уотчер слегка улыбнулся. — Не за что. Мне вообще кажется довольно примечательным, что человек, вошедший в Орден в таком возрасте, настолько быстро освоился среди тех, кого воспитывали в его традициях с рождения. Вот теперь направление разговора стало чуть понятнее. — Мне очень помогали мастера, сэр. — Не сомневаюсь. И всё же вы должны видеть некоторые вещи несколько иначе, чем они. Он произнёс это не как вопрос. Захария осторожно нахмурилась. — Какие именно вещи? — Орден, например. Уотчер на секунду взглянул в сторону Часовни, едва различимой за металлическими деревьями. — Для большинства ваших коллег это единственный мир, который они когда-либо знали. Его правила, обычаи, секреты воспринимаются ими почти как законы природы. Вы оказались в несколько более интересном положении. Успели пожить снаружи прежде, чем стали частью всего этого. Увидеть мир несколько... шире. Захария начала понимать, к чему он ведёт, и понимание ей совершенно не понравилось. При этом Уотчер даже близко не представлял, насколько широко она в действительности успела мир увидеть. Захария мрачно подумала, какое выражение появилось бы на его лице, если бы она прямо сейчас сообщила, что её необычайно широкий взгляд на мир включал, помимо прочего, довольно сомнительное знакомство с его предшественником на посту директора ASC. Знакомство оказалось непродолжительным и закончилось тем, что Захария по приказу Морана его отравила. Да. В некотором смысле мир она действительно успела повидать. Мысль была настолько неуместной, что вслед за ней в голову немедленно полезла следующая. Интересно, Уотчер пользовался бывшей резиденцией Айронса? Наверное, да. Захария не знала точно, была резиденция личной или служебной, но среди высших чинов Изобилия это было почти синонимом, и некоторое имущество, особенно недвижимое, передавалось вместе с должностью. Захария невольно посмотрела на мужчину напротив внимательнее. А стол? Тень помилуй. Если стол тоже остался прежним, выходило, что они в каком-то совершенно чудовищном смысле были знакомы значительно ближе, чем Захарии хотелось бы. Она слишком хорошо помнила тот кабинет, поверхность стола и обстоятельства, при которых ей пришлось к нему приблизиться. Представлять теперь на том же месте Виктора Уотчера было настолько странно, что сознание на несколько секунд снова попыталось уйти куда-нибудь в сторону. Она понадеялась, что Уотчер хотя бы догадался, что всё имущество Айронса нужно помыть с хлоркой. А лучше — сжечь. К счастью, полковник продолжил раньше, чем Захария успела развить мысли о столе до совсем неприличной степени. Виктор снова посмотрел на неё. — Поэтому я и подумал, что именно с вами можно поговорить несколько откровеннее. Меня давно занимает одна особенность техномантов: вы удивительно тщательно храните свои секреты. Даже тогда, когда эти секреты касаются людей, с которыми вы делите армию, город и государство. Лёгкая улыбка всё ещё оставалась на его лице. Захария недоуменно моргнула. Мысли о столе внушили ей странную уверенность, приглушив первоначальный приступ паники, который теперь ощущался почти нелепо на фоне воспоминаний о её, так сказать, светлом прошлом в рядах Воров, и она решилась сказать: — Секреты, сэр? О чём вы? Уотчер чуть повёл плечом, словно вопрос был значительно проще, чем Захария пыталась его представить. — Ни о чём предосудительном, лейтенант. Скорее об одной старой привычке Ордена. Техноманты веками существовали несколько обособленно и привыкли считать определённые знания исключительно своим внутренним достоянием. Полагаю, когда-то для этого были причины. Последняя фраза прозвучала достаточно уважительно, чтобы придраться к ней было невозможно. — Но времена меняются, — продолжил Виктор. — Изобилие стало сложнее. Угрозы, с которыми мы сталкиваемся, тоже. Армия, ASC, администрация, Орден — все мы в конечном счёте занимаемся одним и тем же, только с разных сторон. Захария молчала, уже чувствуя, где именно в этом рассуждении находится ловушка, хотя пока не могла определить её форму. Уотчер смотрел на неё спокойно. — Сохраняем Изобилие. Вот оно: возразить на это было невозможно в принципе. — Разумеется, сэр. — Я рад, что мы понимаем друг друга. Сказано это было настолько естественно, будто они действительно уже о чём-то договорились. Захарии это немедленно не понравилось. — И именно поэтому, — продолжил Уотчер, — я всегда несколько настороженно отношусь к ситуациям, когда одна структура располагает сведениями, способными оказаться важными для безопасности города, но предпочитает не делиться ими с остальными. Не из злого умысла, конечно. Из осторожности. Из традиции. Иногда просто потому, что так делали столетиями. Он чуть улыбнулся. — Люди вообще удивительно охотно принимают привычку за необходимость. Захария подумала о Часовне, о закрытых архивах, о грандмастере Йене, который несколько часов назад показывал ей документ, способный при определённых обстоятельствах перевернуть половину известной истории Марса. Потом подумала о том, что рассказывать об этом Виктору Уотчеру она не собирается ни при каких обстоятельствах. Даже если он продолжит улыбаться. Особенно если продолжит. — Полагаю, Орден передаёт другим ведомствам сведения, которые считает необходимыми, сэр. Формулировка прозвучала осторожнее, чем Захария собиралась. Уотчер слегка наклонил голову. — Которые он считает необходимыми. Захария внутренне поморщилась. — Да, сэр. — Вот именно. Виктор произнёс это почти мягко, без всякого торжества, и оттого ответ показался ещё неприятнее. — Представьте простую ситуацию. Некий мастер узнаёт что-нибудь необычное. Обнаруживает забытую технологию, опасное явление, научные данные — неважно. Он решает, что вопрос относится исключительно к компетенции Ордена. Возможно, совершенно искренне. Возможно, из лучших побуждений. Но откуда ему знать, что именно эта информация не является недостающей частью расследования ASC? Что армейская разведка не видела нечто подобное месяц назад? Что где-нибудь в другом секторе города уже не происходит то же самое? Захария смотрела на него и всё сильнее ощущала, как разговор перестаёт быть просто неприятным. Примеры были слишком удачными. Не настолько, чтобы заподозрить знание о HC-01 или о том, что произошло у неё в голове после встречи с мутантом. Но достаточно, чтобы захотелось немедленно перестать отвечать вообще. — Думаю, именно для таких случаев существуют официальные каналы взаимодействия между ведомствами, сэр. Уотчер едва заметно улыбнулся. — Существуют. Захария ждала продолжения. Оно последовало. — И вы, как человек военный, наверняка знаете, как именно на практике работают официальные каналы. На это было трудно что-либо сказать, не соврав. Захария промолчала. Виктор позволил тишине продержаться пару секунд. — Я вовсе не предлагаю вам нарушать присягу Ордену, лейтенант. Напротив. Мне хотелось бы думать, что верность Ордену и верность Изобилию не должны противоречить друг другу. Ещё одна фраза, с которой невозможно было спорить. Захария начинала понимать, почему этот человек руководил ASC. Он пока не попросил её вообще ни о чём. Внутри у Захарии что-то неприятно похолодело, а вместе с этим вернулась знакомая почти автоматическая манера речи, которая появлялась всякий раз, когда нормальных человеческих слов становилось недостаточно безопасно. Она выпрямилась чуть сильнее. — Сэр, я полностью согласна с тем, что благополучие Изобилия не может находиться в подчинённом положении по отношению к интересам отдельного ведомства или организации. Уотчер посмотрел на неё внимательнее. Захария услышала собственную формулировку уже после того, как произнесла её, и мысленно поморщилась. Ещё немного — и можно было доставать церемониальную техномантскую мантию, одолжив её из шкафа у грандмастера Йена. Если такие вообще существовали. На лице Виктора ничего не изменилось, только взгляд стал чуть более заинтересованным. — Очень аккуратный ответ, лейтенант. Захария не была уверена, что это комплимент. — Но позвольте уточнить, — сказал он. — Если однажды вы узнаете нечто, что, по вашему мнению, способно угрожать Изобилию, вы ведь не станете молчать только потому, что кто-то в Ордене назвал это внутренним делом? Теперь ловушка стала совсем явной. Правильный ответ был очевиден. Именно поэтому ей совершенно не хотелось его давать. Захария несколько секунд молчала, подбирая слова, а потом неожиданно для самой себя отбросила большую часть осторожных формулировок. — Если бы я считала иначе, сэр, я бы не полезла на строительные леса, не дожидаясь приказа. Я служу Изобилию. Последнее прозвучало твёрже, чем всё, что она сказала ему до этого. И, произнеся это, Захария вдруг поняла, что даже не уверена, насколько именно сейчас соврала. Изобилию она формально действительно служила. По крайней мере, именно его форму носила, получала здесь жалование, выполняла приказы и совершенно искренне не хотела, чтобы купол рухнул людям на головы. С этим всё было относительно просто. С Орденом получалось хуже. О собственном уровне лояльности техномантам Захария вообще предпочитала лишний раз не задумываться. Там слишком быстро начинали появляться грандмастер Йен, Шон, Коннор, Мелвин, даже этот придурок Алан, и другие люди, которых она знала лично, обязательства, которые сама на себя взяла, и вещи, о которых она не собиралась сообщать ни армейскому командованию, ни ASC, ни кому бы то ни было ещё. Где именно среди всего этого заканчивалась нормальная благодарность и начиналась верность организации как таковой, Захария не знала и выяснять не стремилась. Уотчер смотрел на неё молча. На этот раз выражение его лица стало заметно серьёзнее. — Да, — произнёс он наконец. — Именно это я и имел в виду. Захарии ответ почему-то не понравился. — В тот день вы не стали выяснять, чья это компетенция, — продолжил Виктор. — Не потребовали письменного подтверждения, не отправились искать старшего мастера и не решили, что происходящее вас не касается. Вы увидели угрозу и действовали. Он сделал короткую паузу. — Во имя Изобилия. Теперь Захария уже совершенно отчётливо слышала, что он делает. Берёт её собственные слова, её поступок и аккуратно превращает их в доказательство заранее подготовленной мысли. Она почувствовала себя какой-то подопытной бронежабой, на которой испытывают методы психологического давления дружелюбием. И это ощущение было гораздо неприятнее прежнего желания извиниться за нос. — В тот момент купол собирались взорвать, сэр, — заметила она. — Вопрос был несколько менее теоретическим. Уголок рта Уотчера дрогнул. — Разумеется. В чрезвычайных обстоятельствах решения вообще становятся удивительно ясными. — Иногда. — А иногда, лейтенант, чрезвычайными обстоятельства становятся именно потому, что до этого слишком многие предпочитали считать вопрос теоретическим. Это было уже достаточно хорошо сказано, чтобы Захария на секунду задумалась вопреки собственному желанию. И тут же разозлилась на себя за это. Уотчер, видимо, заметил что-то в её лице, потому что продолжил мягче: — Я не прошу вас выбирать, лейтенант. Более того, надеюсь, вам никогда не придётся этого делать. Я лишь хочу знать, что, если такой выбор однажды всё-таки возникнет, вы вспомните, кому служите. Захария несколько секунд смотрела Уотчеру прямо в глаза. Теперь, когда первоначальная паника наконец немного отступила, она почему-то особенно отчётливо заметила их цвет. Голубые. Светлые, холодноватые, почти серые в тусклом вечернем освещении. — Да, сэр, — ровно сказала она. На мгновение между ними повисла странная тишина. Захария уже собиралась отвести взгляд, когда в горле неожиданно запершило. Не от сухости — ощущение пришло вместе с чем-то другим, знакомым и совершенно неуместным, словно внутри неё на секунду натянулась тонкая струна. Она замерла. Что-то было неправильно. Глаза. Почему-то ей вдруг показалось, что глаза Уотчера должны быть другими. Темнее. Почти синими. Волосы тоже — не чёрными, а каштановыми, чуть длиннее; лицо моложе, мягче в щеках. Даже голос не подходил. Голос особенно. Слишком низкий. Захария моргнула, но ощущение только усилилось. Она уже слышала это. Не слова Уотчера — собственный ответ. Саму паузу перед ним. Этот взгляд напротив. На один короткий, пугающе ясный миг сквер словно провалился куда-то в сторону. Перед ней всё ещё стоял мужчина, но уже другой. Первые доли секунды лицо казалось странно похожим на Уотчера, а затем сходство словно рассыпалось: тёмно-синие глаза, каштановые волосы, значительно более молодые черты. И Захария почему-то смотрела на него чуть сверху, хотя не могла понять, стояли они или сидели. Хуже всего было то, что собственное тело вдруг тоже перестало ощущаться вполне её. Губы сами собой шевельнулись в памяти, совершенно независимо от Захарии. …если такой выбор однажды возникнет, вспомните, кому вы всё-таки служите. Фраза была почти той же. Мужчина напротив выдержал взгляд и ответил ровно, без запинки: — Да, милорд. И вместе с ответом пришло совершенно ясное, спокойное знание. Он лгал. Не предположение, не подозрение — уверенность человека, который слишком долго смотрел на чужие лица и давно научился различать правильные слова и то, что за ними стоит. Захария резко моргнула и чуть дёрнулась, будто очнулась от падения. Сквер вернулся сразу: металлические деревья, тусклый свет, далёкий шорох мусорного пакета. Напротив снова стоял Виктор Уотчер — чёрные волосы, голубые глаза, слишком низкий голос и едва заметно приподнятая бровь. Видение исчезло настолько полностью, что через секунду Захария уже не была уверена, было ли оно вообще. Только горло всё ещё неприятно саднило. Она сглотнула и заставила себя не отступать. Уотчер смотрел на неё чуть внимательнее прежнего. — Всё в порядке, лейтенант? — Да, сэр. Второе «да, сэр» далось значительно хуже первого. И почти сразу Захария с неприятным опозданием поняла ещё одну вещь. Тот человек тоже ответил правильно, почти теми же словами. Но он солгал. В ушах у Захарии появился слабый пульсирующий звук. Сначала она почти не обратила на него внимания. После внезапного провала в неясное видение посреди разговора странный гул в голове казался далеко не самой тревожной частью происходящего. Захария сглотнула, чуть дёрнула головой, словно могла вытряхнуть неприятное ощущение вместе с остатками видения, и снова сосредоточилась на Уотчере. Тот всё ещё смотрел на неё внимательнее прежнего. Его взгляд на секунду скользнул вниз, к ноге, которую Захария опять начала беречь, сама того не замечая. — Похоже, я всё-таки утомил вас разговором, лейтенант. Только не предлагай сесть на скамейку. Захария почти физически напряглась. Только не предлагай сесть на скамейку. Пять минут назад она сама собиралась на неё сесть. Теперь перспектива провести ещё неизвестно сколько времени рядом с Виктором Уотчером казалась чудовищной. К счастью, полковник лишь слегка улыбнулся. — Некоторые вопросы мы вполне можем обсудить в другой раз. Осталась только одна вещь, о которой я хотел вас спросить. Он сунул руку в карман пальто. Захария едва удержалась от того, чтобы отшатнуться. Это было бы уже совсем странно. Полковник ASC до сих пор не сделал ничего, что оправдывало бы попытку уклониться, кроме существования длинного пальто, под которым, по её собственной оценке, помещалось как минимум два пистолета. Уотчер тем временем извлёк из кармана что-то маленькое и блестящее. Серебристая цепочка была зажата между пальцами. Он поднял руку, разжал ладонь, и вниз качнулся небольшой вытянутый металлический медальон. Захария недоумённо посмотрела на него. Армейский жетон. Наверное. Странный пульсирующий гул в голове стал отчётливее. Теперь он уже не напоминал шум в ушах — скорее равномерное тиканье старых механических часов, которые Захария видела разве что в музее Ордена. Тик. Тик. Тик. Уотчер чуть качнул цепочку. Медальон качнулся вместе с ней, поймал угасающий свет искусственного солнца, и Захарию неожиданно слегка замутило. — Это ваше? Она посмотрела на него, потом снова на медальон. — Нет, сэр. Почему вы решили, что он мой? Уголок рта полковника едва заметно дёрнулся. — Эту вещь нашли в саркофаге, лейтенант. В том самом, откуда вы так эффектно… возникли. Помимо вас, там ничего особенно интересного не оказалось, поэтому я предположил, что в суматохе вы могли его обронить. Захария снова перевела взгляд на металлическую пластинку. Тиканье стало громче. На миг ей показалось, что на серебристой поверхности что-то есть. Тёмный, ржаво-бурый след проступил вдоль нижнего края, растёкся пятном, и Захария с неприятной уверенностью подумала о крови. Она моргнула. Металл снова был чистым и тускло блестел на цепочке. В виске начала нарастать странная пульсирующая боль. — Это не моё, сэр, — сказала Захария. — Мой армейский жетон при мне. Уотчер чуть повернул голову. Тиканье стало ещё громче. Захария сглотнула. Не хватало ещё рухнуть прямо перед Уотчером из-за непонятного головокружения. Падать на Уотчера ещё раз было бы уже не просто неловко, а почти статистически подозрительно. Поэтому следующие слова дошли до неё не сразу. — Почему вы решили, что это армейский жетон, лейтенант? Захария моргнула, и мир внезапно изменился. Не постепенно — словно кто-то одним движением выключил всё происходившее у неё в голове. Исчезло тиканье. Отступила тошнота. Боль в виске растворилась, а слегка плывущие прежде края металлических деревьев снова обрели привычную чёткость. Захарию будто выдернули из какого-то марева и поставили обратно посреди вечернего сквера. Она ещё раз посмотрела на предмет в руке Уотчера. Просто серебристый вытянутый медальон на цепочке. Ничего больше. Только теперь Захария зачем-то заметила, что на руках полковника были перчатки без пальцев. Странно. Зачем ему вообще такие? — Потому что он похож на армейский жетон, сэр, — совершенно ровно ответила она. Уотчер моргнул. Кажется, именно этот ответ сбил его с толку куда сильнее всех выверенных формулировок, которыми Захария пыталась отбиваться от него последние десять минут. Он снова взглянул на медальон. Захария тоже посмотрела и уже сама начала недоумевать, что именно показалось ей настолько очевидным. Форма действительно была вытянутой, размер подходил приблизительно, металл тоже — но никаких выбитых армейских обозначений с её места видно не было. Вполне мог оказаться обычным украшением. Уотчер уже собирался что-то сказать. И тогда Захария снова услышала тиканье. Нет, не услышала. Почувствовала где-то за спиной. Звук не возник в ушах, как прежде, а словно прошёл вдоль позвоночника слабой механической дрожью. Захария замерла, ещё не успев понять, почему всё внутри мгновенно сжалось. Тик. На этот раз она знала, что это не часы. Где-то совсем рядом что-то ждало. Следующее ощущение пришло быстрее мысли: крошечный электронный импульс, короткий отклик механизма — будто невидимый сигнал коснулся чего-то металлического в глубине мусорного бака и оно ответило. Щёлк. По позвоночнику Захарии разом прокатилась ледяная волна. Она поняла, что сейчас произойдёт, примерно за секунду до того, как это произошло. — Вниз! Что случилось в следующие мгновения, Захария потом восстанавливала кусками. Она бросилась сама и одновременно врезалась в Уотчера плечом, снося его с ног. Успела увидеть, как голубые глаза полковника широко распахнулись от совершенно неподдельного удивления, и каким-то нелепым краем сознания подумала, что он сам виноват: нечего было опять стоять прямо перед ней. Потом её лоб с размаху встретился с чем-то твёрдым. Кажется, с его подбородком. Взрыв пришёл почти сразу. Звук оказался странно глухим, словно между Захарией и миром внезапно положили несколько слоёв плотной ткани. Зато удар она почувствовала всем телом. Чудовищное давление втиснуло её вниз, вышибло воздух из лёгких, а в ушах мгновенно возник пронзительный звон. Она успела поставить магнитный щит. Наверное. Позже Захария не могла вспомнить самого движения и сознательного усилия, которое обычно требовалось ей для установки щита. На долю секунды позади возникло дрожащее сопротивление, будто сам воздух изогнулся и напрягся в ожидании, а потом в него ударило что-то горячее и тяжёлое. Других убедительных объяснений тому, почему она всё ещё дышала, не находилось. Захария не сразу поняла, что лежит на Уотчере. Это уже начинало превращаться в дурную традицию. Ей не нравились такие традиции. Она предпочитала свою кровать. Захария кашлянула, вдохнула пыль и закашлялась ещё сильнее. Вокруг ничего не было видно: воздух превратился в густую серую взвесь, сквозь которую пробивался только мутный свет. В ушах звенело так, что первые несколько секунд мир вообще казался беззвучным. Потом сквозь писк прорвался чужой кашель. Захария попыталась подняться, обнаружила, что руки плохо понимают поставленную задачу, и вместо этого просто съехала с Уотчера куда-то вбок. Плечо ударилось об асфальт, следом болезненно приложилось бедро. Она осталась лежать, чувствуя себя так, словно из тела аккуратно вынули все кости и забыли вернуть обратно. Голова кружилась. Впрочем, смотреть всё равно было не на что: вокруг висела пыль, в которой едва угадывались очертания металлических деревьев. Запахло гарью. Где-то далеко — или совсем рядом, определить по звону в ушах было невозможно — начали завывать сирены. Захария закрыла глаза на секунду, пытаясь заставить лёгкие снова работать нормально. И первой более-менее связной мыслью, сумевшей пробиться сквозь боль, звон и остатки адреналина, оказалось совершенно ясное понимание того, кто во всём виноват. Ниша. Разумеется, Ниша. Если бы не её проклятая личная жизнь, Захария сегодня не освободилась бы так рано, не пошла бы в Часовню, не вышла бы оттуда именно сейчас и не встретила бы Виктора Уотчера у своей скамейки. Логическая цепочка была безупречной. По крайней мере, в данный момент Захария не располагала силами искать в ней ошибки.