Глава 77. Марадот

Захария смотрела в потолок медблока и пыталась понять, что именно с ней было не так. Вероятно, существовала какая-то закономерность. Найти её Захарии пока не удавалось, но в существовании закономерности она почти не сомневалась. Для того чтобы ей стало плохо, недостаточно было просто получить травму, взорвать что-нибудь или оказаться в ситуации, где нормальный человек сначала проверил бы, не горит ли он. Нет. Организм Захарии, кажется, считал это слишком скучным. Ему обязательно требовалась аудитория. Причём желательно с должностными полномочиями. В этот раз ей удалось добиться нужного результата, собрав в одном месте грандмастера Йена, директора ASC, своего наставника и Скотта. Оставалось только удивляться, почему её вообще не начало тошнить ещё в момент, когда дверь медблока открылась. Если бы она ещё немного постаралась, возможно, смогла бы вызвать сюда совет Ордена полностью. — Как ты себя чувствуешь? — спокойно спросил Шон. Захария перевела взгляд в его сторону. — Нормально, масте… Шон. Она вовремя остановилась. Называть его мастером в таком состоянии было опасно. Шон и так выглядел человеком, который слишком долго держит в голове список вещей, раздражающих его за сегодня. Скотт, стоявший у небольшого металлического стола и проверявший ампулы, что-то недовольно пробормотал. — Нет, ну я всё-таки хочу разобраться. Или фармацевты начали экономить на стабилизаторах, или кто-то опять решил, что маркировка — это необязательная часть работы. Седативные не должны переставать действовать так быстро. — Доктор Сиккер, — устало сказал Шон. — Может быть, дело не в препаратах? — Конечно нет, мастер Шон. Препараты всегда невиновны. Виноваты люди, которые их делают. Он ещё раз посмотрел на ампулу с таким выражением, словно лично собирался устроить допрос производителю. Захария закрыла глаза на несколько секунд. Она не была уверена, что ей вообще хочется знать, что именно Скотт считал «слишком коротким» действием препаратов. — Тебе невероятно повезло, Зак, — наконец сказал он. — Небольшое оглушение. Никаких серьёзных травм. Больше пыли, чем крови. Будет синяк на лице, но, учитывая твою привычку привлекать к себе неприятности, это почти хороший результат. Захария открыла один глаз. — Почему тогда меня тошнит? Скотт фыркнул. — Стресс, милая. От взрыва, скорее всего. Или от... компании полковника во время взрыва. Он бросил быстрый взгляд на Шона. Шон нахмурился. — Ты можешь наконец объяснить, что именно произошло, Захария? Скотт, кажется, был готов продолжить спор, но Захария опередила его. — Я разговаривала с полковником Уотчером. Оба мужчины посмотрели на неё. Захария немного пожалела, что вообще это сказала. — Про случай с куполом, — продолжила она. — Не знаю, что ему было нужно. Он сказал, что хотел поблагодарить меня за помощь. Потом мусорный контейнер взорвался. Она немного помолчала. — Я поставила щит. — И он выдержал взрыв так близко? — сразу спросил Шон. Захария посмотрела на него. — Не знаю. Видимо. Раз я жива. Это был честный ответ. Шон заметно нахмурился. Скотт же, наоборот, удовлетворённо кивнул, будто получил подтверждение какой-то своей теории. — Прекрасно. У тебя появился новый способ пугать окружающих. Теперь ты можешь всем говорить, что не подрываема. — Скотт. — Что? Я констатирую факт. Захария перевела взгляд обратно на потолок. — Скотт, ты действительно пил рядом в баре? В комнате на секунду стало тихо. Скотт продолжил заниматься ампулами. — Возможно. — Скотт. — Возможно, прогуливался рядом. Не цепляйся к деталям, Зак. У взрослых есть свои дела. Лучше скажи спасибо, что я оказался поблизости и тебя лечили не ваши орденские хирурги-вивисекторы. Шон мгновенно повернулся к нему. — В Ордене вполне компетентные медики. Скотт остановился и очень медленно повернулся. Несколько секунд он просто смотрел на Шона. Потом вздохнул так, будто перед ним стоял особенно сложный научный эксперимент. Он подошёл к Захарии, взял её за подбородок и повернул голову в сторону Шона. — Эй, — возмутилась Захария. Скотт не обратил внимания. На её щеке был старый шрам — длинный, неровный рубец, уходящий к уху и дальше к линии челюсти. След от взрыва генератора на общей тренировке в самом начале её обучения — случая, о котором Захария предпочитала не вспоминать слишком часто. — Компетентные? — переспросил Скотт. — Люди, сделавшие вот это? Он отпустил её подбородок. — Да я крысу-мутанта в Трущобах аккуратнее зашивал. Захария потёрла подбородок. — Спасибо, Скотт. Очень приятно узнать, что ты сравнил меня с крысой-мутантом не в мою пользу. — Я сказал «аккуратнее». Не сказал, что крыса была симпатичнее. — Это не помогает, Скотт. Шон скрестил руки на груди. — За десять лет медицинский персонал сменился, доктор. Скотт приподнял бровь. — Целиком? Шон поморщился. — Нет. Скотт удовлетворённо кивнул. — Так я и думал. Он снова отвернулся к столу. Захария устало вздохнула. Шон и Скотт в одном помещении были отдельным видом испытания. Она не знала, почему именно эти двое с первой встречи испытывали друг к другу такую неприязнь. Скотт появился в её жизни ещё до Ордена. Видел её с Мораном, когда зашивал ему очередную рану. Именно перед ним Захария впервые попыталась выдать свои способности за техномантию, надеясь спрятаться подальше от разразившейся в Трущобах бойни. Позже, когда Захария попала в Орден, Скотт продолжал интересоваться судьбой своего странного «проекта». Неофициально, конечно. Скотт редко делал что-либо официально, если можно было сделать это с гораздо большим количеством раздражения для окружающих. Из-за огромного отставания Захарии в обучении ей почти сразу назначили личного наставника — Шона. Это было очень рано по меркам Ордена. Обычно такое происходило годам к шестнадцати. Алан тогда ужасно завидовал. Он постоянно говорил, что Захарии просто повезло получить личного наставника, потому что сама она в техномантии была настолько беспомощной, что без постоянного контроля наверняка не справилась бы. Самое неприятное заключалось в том, что частично он был прав. Но Захария всё равно однажды залила ему чернила в перчатки. С тех пор прошло много лет, а Шон и Скотт всё ещё умудрялись находить новые причины друг друга раздражать. Скотт считал, что главное достоинство Шона как наставника — умение выразительно страдать и наличие очень подходящего для этого угла нижней челюсти. Шон считал Скотта старым сварливым алкоголиком с сомнительными научными экспериментами. Оба, в общем, были правы. Захария снова посмотрела на потолок. Иногда ей казалось, что они не столько терпят друг друга ради неё, сколько объединяются против общего раздражающего фактора. То есть самой Захарии. Шон некоторое время молчал, глядя на Захарию с задумчивым выражением лица. Это выражение Захария знала слишком хорошо. Обычно оно означало, что человек либо собирается задать неприятный вопрос, либо уже задал его себе и теперь решает, стоит ли озвучивать. В случае с Шоном чаще происходило второе. — Кто такой Марадот? — спросил он наконец. Захария медленно повернула голову. — Кто? — Марадот. Несколько секунд она просто смотрела на него. — Какой ещё Мара… Марадот? Ты о чём? Шон слегка поморщился. — Ты опять… гм. Была слегка… — Несла под лекарствами полную чушь, Зак, — радостно закончил за него Скотт. Он явно не собирался упускать такую возможность. — Зато какую чушь! Захария посмотрела на него с подозрением. — Что я сказала? — Для начала ты скомандовала Уотчеру прострелить мастеру Шону «что-нибудь». Она медленно моргнула. — Что? — Когда он пытался не дать тебе второй раз подряд разбить голову о стеклянную дверь. Скотт довольно улыбнулся. — Лучший день в моей жизни за этот месяц. Ты бы видела лицо полковника. Редкое выражение. Очень забавное. Захария несколько секунд молчала. Потом её голос стал чуть выше обычного. — Я сделала что? Она перевела взгляд на Шона. — О, Тень. Он меня точно отрави... Она тут же поморщилась. — То есть… извини, Шон. Я, видимо, была совсем не в себе. — Безусловно, — спокойно ответил Шон. Скотт, совершенно не испытывая угрызений совести, продолжил: — А потом ты обещала разжаловать всех в комнате. Захария закрыла глаза, медленно сползла глубже на кушетке и уткнулась лицом в подушку. — Я ничего не помню. — Это, возможно, к лучшему, — заметил Скотт. Шон чуть наклонился над кушеткой, заглядывая ей в лицо. — Не извиняйся, Захария. Все понимали, что ты была дезориентирована. Его голос стал спокойнее. — Чтобы выдержать такой взрыв с близкого расстояния, щит должен был быть огромной мощности. Такая нагрузка не проходит бесследно. Перегрузка нервной системы, спутанность сознания, провалы в памяти — всё это вполне ожидаемо. Он сделал небольшую паузу. — Просто… Шон посмотрел на неё внимательнее. — Ты точно не знаешь никого по имени Марадот? Захария чуть высунулась из подушки. Имя снова неприятно зацепило что-то внутри. Не воспоминание, скорее ощущение, что оно должно было что-то значить. — Странно. — Что? — Имя кажется знакомым. Она нахмурилась. — Но я не могу вспомнить никого, кто его носил. На секунду ей захотелось проверить всё. Старые записи, коммуникаторы, даже стены собственной комнаты в казармах. Не потому что она действительно ожидала найти там ответ. Просто неприятное ощущение не исчезало. Будто где-то существовала часть её жизни, о которой она сама ничего не знала. — А при чём тут вообще это имя? Шон ответил не сразу. — Когда ты была… дезориентирована, ты назвала так Уотчера. Захария моргнула. — О. Она немного подумала. — Я не знаю почему. Пожала плечами. — Наверное, случайно ляпнула. Шон продолжал смотреть на неё. — Ты называешь его так уже второй раз. Захария нахмурилась. — Второй? — Да. Он скрестил руки на груди. — Я подумал, что, возможно, он похож на кого-то знакомого тебе. Скотт на мгновение перестал улыбаться. — Подожди. Второй раз? Это был редкий случай, когда он выглядел не раздражённым и не насмешливым, а действительно заинтересованным. Захария уставилась на Шона, даже немного приподнявшись. — Что? Шон, ты что-то путаешь. Я Уотчера вижу впервые в жизни. Она помолчала. — Пока он не подошёл ко мне в сквере, я вообще не знала, как он выглядит. Шон медленно выпрямился, ничего не ответив сразу. Захария слишком хорошо знала это выражение его лица. Так он выглядел не тогда, когда пытался вспомнить ответ, а когда уже понял, что ответ ему не понравится. — Впервые? Шон переспросил слишком тихо. В его голосе появилось что-то, от чего Захарии стало неуютно. — Ты забыла? Она молчала. — Это он тебя допрашивал после того взрыва генератора. Захария застыла. На несколько секунд она даже не нашлась, что ответить. Не потому, что сама мысль о встрече с Уотчером была удивительной. В конце концов, Офир не был настолько большим городом, чтобы никогда не пересекаться с людьми из ASC. Но она совсем не помнила этого. Не было ощущения забытого разговора, который можно восстановить, если немного подумать. Не было обрывков воспоминаний, случайного образа лица, голоса или места. Была только пустота. И именно это было страннее всего. Несколько секунд Захария просто смотрела на Шона. — Что? Скотт, стоявший спиной к ним, недовольно пробормотал: — Да-да. Я тоже помню. Он покачал головой. — Совершенно безумная ситуация. Двенадцатилетний ребёнок с черепно-мозговой травмой, весь в бинтах, а он припёрся прямо в палату. Он обернулся. — И вы его ещё впустили. Шон вздохнул. — ASC только сильнее бы заинтересовалось, если бы им полностью отказали. Он посмотрел на Захарию. — Грандмастер Сарен, который тогда ещё был жив, был вынужден пойти на компромисс. Разрешить присланному ASC офицеру поговорить с единственным выжившим свидетелем. С тобой. — И я был против, доктор, — добавил Шон. Скотт фыркнул. — Да-да. Уверен, вы выражали несогласие очень убедительно. Он посмотрел на Шона. — Как жаль, что в очередной раз это не имело никакого результата. Захария махнула рукой. — Подождите. Она нахмурилась. — Меня допрашивал Уотчер? Лично? Зачем директору заниматься этим? — Тогда он был капитаном, — уточнил Шон. — Не думаю, что работа с техномантами когда-либо считалась особенно приятной частью службы среди офицеров ASC. Он чуть усмехнулся. — Возможно, его отправили именно потому, что он умел лучше других добывать информацию. — Правда, ничего не вышло. Захария посмотрела на него. — В каком смысле? — В прямом. Шон вздохнул. — Совсем ничего. Она попыталась вспомнить хоть что-то. Получалось плохо. В голове возникали только отдельные образы. Больничная палата, серый мундир, край планшета, рука в перчатке. Тяжёлые армейские часы с серебряным корпусом и гравировкой. Почему-то именно это запомнилось лучше всего. — Что я ему рассказала? Шон слегка улыбнулся. — Ты тогда тоже была немного... дезориентирована. Захария закрыла глаза. — Конечно. — Ты говорила о каких-то рыцарях, повстанцах и космических кораблях. Он посмотрел на Скотта. — Полагаю, мастер Коннор читал тебе слишком много старой фантастики, пока ты была без сознания. — Это обвинение без доказательств, — заметил Скотт. — Я присутствовал при допро...опросе, — продолжил Шон. — Мне удалось настоять на этом, и грандмастер Сарен поддержал. Он тоже присутствовал. Шон сделал паузу. — Когда Уотчер вошёл в палату, ты сразу назвала его этим именем. Захария медленно открыла глаза. — Марадот. — Да. Шон кивнул. — Потом он попытался выяснить, что ты помнишь о взрыве. На его лице появилась почти незаметная улыбка. — Ты сказала, что всё расскажешь за шоколадку из торгового автомата. С орехами. Захария напряглась. — Тень. Она закрыла лицо рукой. — Он действительно купил мне шоколадку? — Видимо, решил закончить разговор быстрее. Шон пожал плечами. — Тогда он, видимо, ещё не окончательно потерял чувство стыда. Захария уже знала, что дальше будет хуже. — Ты съела шоколадку. — И? — И сказала ему, что он совсем свихнулся, раз забыл, что взрыв на мостике какого-то «Ярчайшего» устроил он сам. В комнате стало тихо. Захария закрыла глаза. — Тень. Она медленно выдохнула. — И что ещё я успела наговорить? — Почти ничего. Шон пожал плечами. — Уотчер, видимо, решил, что продолжать этот разговор перед грандмастером Сареном бессмысленно. Он задумался. — В рапорте было указано, что выживший свидетель не обладает существенной информацией о произошедшем из-за серьёзной черепно-мозговой травмы. Захария снова уставилась в потолок. Ей невероятно повезло. Она могла тогда сказать что угодно. Что отравила предыдущего директора. Что подкинула ASC информацию о Ворах. Что она вообще не техномант. Любая из этих фраз могла закончить её жизнь гораздо быстрее, чем любой взрыв. Но кое-что всё равно не сходилось. — Уотчер не говорил, что мы уже встречались раньше. Скотт перестал перебирать ампулы и посмотрел на неё. — А вот это уже интересно. Шон пожал плечами. — Может, надеялся, что ты его не вспомнишь. А может, сам забыл. Захария некоторое время молчала. Эта версия ей понравилась ещё меньше. Она, значит, десять лет умудрялась не помнить будущего директора ASC, а будущий директор ASC в ответ не помнил её. Какая замечательно взаимная встреча. Но самое неприятное было даже не то, что он мог не вспомнить. Самое неприятное — если он вспомнил достаточно, чтобы ничего не сказать. — Тогда в Офире был такой бардак, что один неудачный допрос ребёнка, даже техноманта, вряд ли был особенно важен, — продолжил Шон. — Война банд в Трущобах, чистки культистов Тени, смерть Айронса. Он нахмурился. — Не думаю, что у офицеров ASC тогда было много свободного времени. Они грызлись между собой, оставшись без надзора. Тем более через полгода Уотчер стал директором. Скотт тихо фыркнул. — Слишком быстрый карьерный рост для приличного человека. Шон посмотрел на него. — Вынужден признать, что в этом я с вами согласен. Скотт удовлетворённо кивнул. — Видишь, Зак? Хоть один раз в жизни мастер Шон говорит разумные вещи. Он посмотрел на Захарию. — Милая, в следующий раз просто дай полковнику подорваться на какой-нибудь мине. Шон нахмурился. — Доктор. — Что? Весь Офир вздохнёт с облегчением. Скотт пожал плечами. — Твой многоуважаемый мастер думает примерно так же. Просто слишком дорожит образом мудрого наставника, чтобы сказать это вслух. Захария закрыла глаза, щурясь от яркого света верхних ламп. К сожалению, она не была уверена, что Скотт полностью ошибался. Она прикусила щёку, пытаясь осознать услышанное. Больше всего раздражало даже не то, какую чушь она могла наговорить Уотчеру одиннадцать лет назад. После травмы, лекарств и всего остального это было почти ожидаемо. Раздражало другое: теперь некоторые детали почему-то казались ей неприятно подробными. Например, название корабля. Просто было неприятное ощущение, будто она пытается вспомнить сон, от которого остались только отдельные обрывки, и каждый раз хватает не тот кусок. И как даже в её собственном воображении она смогла назвать корабль «Ярчайшим»? Ужасная безвкусица. Скотт ещё некоторое время возился у металлического стола, переставляя ампулы с места на место и время от времени что-то недовольно бормоча себе под нос. Судя по отдельным долетавшим до Захарии словам, фармацевтическая промышленность Изобилия за последние полчаса успела окончательно потерять его доверие, несколько раз нарушить фундаментальные законы химии и, возможно, лично оскорбить доктора Сиккера. Наконец он захлопнул ящик, посмотрел на оставшиеся на столе флаконы и объявил: — Мне нужен спирт. Шон повернул к нему голову. — Для чего? Скотт посмотрел на него с искренним удивлением, будто вопрос был совершенно неуместным. — В медицинских целях. — Каких именно? — От стресса. — Доктор Сиккер. — Не для моего пациента, разумеется. Для меня. Тебе ещё рано пить, Захария. Он сунул пустую ампулу в карман халата, зачем-то взял ещё одну, задумался, вернул её обратно и направился к двери. — Если она опять решит куда-нибудь уйти, не давайте ей этого делать. Если снова начнёт называть людей чужими именами — тоже желательно запомнить. Если перестанет дышать, позовите меня. Захария повернула голову. — А если я просто захочу в туалет? Скотт уже открыл дверь. — Терпи. — Скотт! Дверь закрылась. Несколько секунд Захария смотрела на неё, ожидая, что Скотт хотя бы вернётся и уточнит, что пошутил. Он не вернулся. — Ненавижу его, — пробормотала она. — Неправда, — сказал Шон. — Иногда. — Это уже ближе к истине. В медблоке стало непривычно тихо. После ухода Скотта тишина вообще стала ощущаться как-то подозрительно. Ещё недавно здесь толпились люди, а теперь остались только она и Шон. Медицинское оборудование негромко гудело у стены, а вентиляция размеренно гоняла воздух через фильтры. Захария снова посмотрела в потолок. Шон не уходил. Он стоял у изголовья кушетки, чуть сбоку, и тоже почему-то молчал. Возникшая пауза оказалась странно неловкой. Захария не сразу поняла почему. Шон был последним человеком, рядом с которым ей когда-либо приходилось мучительно искать тему для разговора. Когда-то он мог часами объяснять ей, почему она неправильно держит руку, неправильно распределяет напряжение, неправильно ставит ноги и вообще каким-то удивительным образом умудряется существовать вопреки всем известным принципам техномантии. Захария в ответ могла часами спорить, что результат всё равно получился и поэтому методика не может считаться совсем уж неправильной. Теперь выяснилось, что за последние месяцы они почти разучились разговаривать без конкретного повода. Она осторожно скосила глаза вверх. У Шона начинали седеть брови. Само по себе это не было чем-то необычным. Его волосы и без того всегда были очень светлыми, почти платиновыми, и первые седые пряди в них Захария заметила ещё несколько лет назад. Техномантия вообще имела неприятную привычку ускорять подобные процессы. Мастер Коннор когда-то читал им об этом целую лекцию — длинную, подробную и настолько унылую, что Захария запомнила из неё главным образом существование какого-то механизма разрушения пигмента под воздействием систематической нейроэлектрической нагрузки. Возможно, там было сказано что-то ещё о клеточном обмене, эндокринной системе и накопительном воздействии. Захария слушала вполуха. Большую часть той лекции она пыталась взглядом заставить закоротить наручные часы Алана, который за несколько минут до начала занятия сделал что-то особенно заслуживающее возмездия. Что именно — теперь уже не помнилось. Наверняка что-нибудь мерзкое. Часы так и не закоротило. Зато мастер Коннор трижды поймал её взгляд и в конце концов пересадил на первый ряд. Тогда Захария ещё довольно легкомысленно решила, что побочные эффекты постоянного применения техномантии к ней отношения не имеют. Волосы у неё не должны были раньше времени седеть, организм — изнашиваться быстрее, а лицо — приобретать характерную сухость, которую можно было увидеть почти у любого пожилого мастера. Она ведь не была техномантом. По крайней мере, не в том смысле, который имел в виду мастер Коннор. Сейчас уверенности стало меньше. Иногда Захария смотрела на себя в зеркало и ей начинало казаться, что когда-то она соврала о возрасте не на два года в меньшую сторону, а на все четыре. При приёме в Орден она когда-то совершенно успешно сошла за двенадцатилетнюю. В реальности она была старше на два года, но тогда это почти не бросалось в глаза. Худоба, слишком узкие плечи и бродяжничество в Трущобах сделали своё дело, а черты лица до этого несколько лет позволяли ей без особых проблем изображать «племянника» Морана. Примерно через год после поступления в Орден последнее стало заметно сложнее. Вероятно, свою роль сыграло питание. Будущих техномантов кормили ровно так, как, по мнению многочисленных комиссий Изобилия, следовало кормить потенциальное государственное оружие: регулярно, сбалансированно и по методичкам, выдержавшим больше проверок, чем некоторые законы. К этому добавились силовые тренировки. В какой-то момент Захария перестала выглядеть мальчишкой из Трущоб и начала выглядеть девочкой, которая могла при необходимости поднять этого мальчишку за шиворот. Сейчас она, наоборот, казалась старше большинства бывших однокурсников. Достаточно было посмотреть на Елену или других девушек её выпуска. Правда, окружающие охотно объясняли это техномантией. Частое применение техномантии вообще многое позволяло списать на неё, если не задаваться лишними вопросами. Внешность техномантов была в этом смысле чудовищно обманчива. Взять хотя бы Шона. Ранняя седина в светлых волосах, суховатые черты лица и вечное выражение лица человека, который только что прочитал крайне плохой отчёт, долгие годы заставляли Захарию автоматически прибавлять ему возраст. Когда она только попала в Орден, ей казалось, что он старше её минимум лет на двадцать. Возможно, проблема была не в Шоне. В тот период любой человек старше двадцати воспринимался Захарией как представитель глубокой взрослости, обладающий неизвестными ей знаниями о жизни, налогах и правильном поведении в обществе. Позже выяснилось, что Шон был старше неё всего на девять лет. Ну, он-то считал, что на одиннадцать. Сейчас ему было тридцать четыре. Захария посмотрела на начинавшую серебриться бровь и с неожиданным запозданием вспомнила, что, когда Шона назначили её наставником, ему было на два года меньше, чем ей самой сейчас. Двадцать три. Она медленно перевела взгляд обратно на потолок. Нет, это было безумием. Совершенно очевидным. Кто вообще решил отдать малолетнего ребёнка двадцатитрёхлетнему техноманту и сказать: вот, пожалуйста, теперь отвечаешь за то, чтобы оно обучилось, не погибло и желательно не убило окружающих? В двадцать пять Захария с трудом справлялась с Дейвом и Джеффом, хотя оба были взрослыми мужчинами, прошедшими нормальную армейскую подготовку. Даже Джефф, который иногда вёл себя как пятиклассник, всё-таки умел пользоваться оружием, выполнять приказы и самостоятельно принимать решение не трогать подозрительные предметы голыми руками. Если бы ей сейчас доверили обучение двенадцатилетнего ребёнка, Захария, вероятно, сначала попыталась бы вернуть его обратно. Если бы возвращать отказались — потребовала бы письменное подтверждение, что никто потом не имеет права предъявлять претензии. Даже крыса-мутант казалась более приемлемым вариантом. С крысы хотя бы был небольшой спрос. Захария снова покосилась на Шона, стараясь делать это не слишком заметно. Наверное, он тогда паниковал. Эта мысль была неожиданно приятной. Столько лет она вспоминала молодого мастера Шона как человека, который с самого начала точно знал, что делает, просто почему-то постоянно смотрел на неё так, словно лично отвечал перед мирозданием за все ошибки Захарии. Теперь внезапно подумалось, что он вполне мог просто очень хорошо скрывать ужас. Она чуть улыбнулась. Шон заметил. — Что? — Ничего. — У тебя такое лицо обычно означает что-нибудь неприятное. — Я лежу после взрыва. У меня сейчас большинство выражений лица означают что-нибудь неприятное, Шон. — Справедливо. Он снова замолчал. Захария перестала улыбаться, и только тогда поняла, о чём на самом деле не хотела думать. Они действительно уже давно почти не разговаривали. Не так, как раньше. В первые недели после отправки Захарии в гарнизон сообщения приходили постоянно. Шон спрашивал, как идёт служба, она жаловалась на казармы, начальство, форму и людей, которые считали, что присутствие техноманта автоматически превращает любую поломанную технику в её личную проблему. Потом переписка стала реже. Сначала через день. Потом — несколько раз в неделю, а затем всё реже. У Захарии постоянно что-то происходило. У Шона, видимо, тоже. И в какой-то момент стало странно писать ему просто так, без конкретной причины. Она не знала, было ли дело только в этом. Активность ASC в Офире за последние месяцы росла настолько заметно, что даже люди без привычки к паранойе начинали оглядываться на стены. Захария привычку имела. До личного знакомства с полковником Уотчером она только подозревала, что ASC могло поставить прослушивающие устройства даже в душевых казарм. Теперь она была уверена, что они там стояли. Учитывая репутацию ASC, было легко представить, что где-то в службе работает человек, способный подписать соответствующий приказ и не почувствовать себя идиотом. Теперь она знала, как этот человек выглядит. Почему-то в её воображении Уотчер прекрасно сочетался с подобным распоряжением. «В целях защиты государственной стабильности и предотвращения минирования санитарных помещений». Он наверняка произнёс бы это совершенно серьёзно. Возможно, даже попытался бы улыбнуться той самой улыбкой человека, который помнит, что улыбка требует работы лицевых мышц, но давно не практиковался, которую пытался сегодня использовать на ней. Захария мысленно поморщилась. Камеру и прослушку в собственной комнате казарм она ведь нашла почти в самом начале службы. Тогда она решила, что это обычная тотальная паранойя ASC. Сейчас впервые пришла другая мысль. А если не обычная? Если устройства поставили персонально ей? Захария нахмурилась. Хотя с чего бы? К тому моменту она ещё ничего особенно выдающегося не сделала. Даже нос Уотчеру не ломала ни разу. Мысль должна была показаться успокаивающей. Почему-то не показалась. — Что-то болит? Шон оказался ближе, чем она ожидала. Он немного наклонился над изголовьем кушетки, и Захария обнаружила, что теперь отвернуться от него, не совершая подозрительно резкого движения шеей, практически невозможно. Положение ей категорически не понравилось. — Здравый смысл, — пробормотала она. — И локти немного. Я ими тормозила. Шон поморщился. — Тормозила ты, судя по всему, полковником Уотчером. В уголке его рта что-то дрогнуло. — Хоть какая-то практическая польза от этого… гм, уважаемого офицера. Захария посмотрела на него. — Ты только что почти сказал что-то нехорошее о директоре ASC. — Нет. — Я слышала. — Тебе ударило по голове. — Очень удобно. Шон вздохнул и немного отступил. — Скотт, конечно, говорит глупости. Как обычно. Из коридора словно в подтверждение донёсся какой-то далёкий металлический грохот. Оба на секунду посмотрели на дверь. Шон продолжил: — Никто здесь не думает, что ты должна была позволить Уотчеру погибнуть, если могла этого не допустить. Это касается любого человека, независимо от того, нравится он тебе и окружающим или нет. Я так думаю. Йен и Коннор тоже. Он чуть помолчал. — Мелвин… Захария подняла бровь. — Что Мелвин? — Ладно. За Мелвина утверждать не стану. Мелвин бывает значительно практичнее нас всех. — Это очень дипломатичная формулировка. — Я старался. Шон снова посерьёзнел. — Но речь не об Уотчере. Ты сама оказалась рядом с взрывным устройством. И, признаюсь, именно в этом конкретном случае я бы предпочёл, чтобы ты не рисковала собой. Захария пожала плечами, насколько позволяла кушетка. — Я не рисковала. Шон посмотрел на неё. — Захария. — У меня была пара секунд. Не то чтобы я успела оценить радиус поражения и политические последствия каждого варианта. Мусорка просто рванула. — Но щит ты поставить успела. — Видимо. Шон чуть наклонил голову набок. — Как? Захария моргнула. Вот теперь разговор ей окончательно перестал нравиться. Она сделала то, что делала всегда, когда Шон слишком близко подходил к вопросам о техномантии, на которые у неё не существовало нормальных ответов. Широко распахнула глаза, моргнула и постаралась придать лицу выражение добросовестного ученика, столкнувшегося с увлекательной научной загадкой. — Не знаю, Шон. Оно само. Шон молчал. Захария торопливо продолжила: — Я как будто почувствовала ток. Или услышала щелчок реле. Как думаешь, я могла поймать какой-нибудь сигнал передатчика, если устройство подорвали дистанционно? Или почувствовать переключение таймера? Там ведь всё равно должен пройти электрический импульс. Она сделала короткую паузу и нанесла главный удар: — А ты так можешь? Шон несколько секунд смотрел на неё сверху вниз. С этого угла его глаза, освещённые белой лампой под потолком, становились почти прозрачными, и Захария снова не могла определить, какого они всё-таки цвета, серые или голубые. Тактика сработала. Она работала почти всегда. Особенно хорошо действовала финальная часть: «а ты так можешь?» Если Шон чего-нибудь не умел, он крайне редко говорил простое «нет». Вместо этого начиналось обстоятельное рассуждение о пределах техники, особенностях восприятия электрического поля и принципиальной возможности нужного эффекта при определённых условиях. Захарии даже стало немного совестно. Совсем немного. В основном потому, что лежать на койке, пока наставник нависает над тобой и задаёт вопросы о невозможных проявлениях твоей техномантии, слишком сильно напоминало специфический вариант допроса. Только без наручников. Шон выпрямился, перестал над ней нависать и потёр подбородок. — Сигнал от дистанционного передатчика или импульс на реле таймера… теоретически возможно. Захария внутренне расслабилась. — Правда? — Не радуйся раньше времени. Практически это чудовищно сложно. Офир напичкан техникой до такой степени, что выделить один слабый сигнал среди общего электромагнитного шума почти невозможно. Особенно рядом с Часовней. — Но всё-таки возможно? — При очень хороших условиях. — Я талантливая. Ты сам так говорил. Шон посмотрел на неё. — Твоя скромность с годами развивается удивительными темпами. — Спасибо. — Это был не комплимент. Он задумался. — Хотя это всё равно самое приличное объяснение. — А неприличное? — Твоя чудовищная интуиция в очередной раз решила вмешаться раньше, чем ты успела подумать. Захария подозрительно прищурилась. — Какая ещё чудовищная интуиция? — Не делай вид, что не понимаешь. — Я совершенно не понимаю. — Конечно. Шон опёрся бедром о край кушетки. — Помнишь, как в пятнадцать лет ты столкнула Мелвина с лестницы, потому что тебе показалось, что потолочный плафон сейчас свалится ему на голову? Захария поморщилась. Она помнила тот случай очень хорошо. — Лестница была небольшая. И я извинилась. Дважды. — Он был тронут. Она посмотрела на него. Шон продолжил с совершенно серьёзным лицом: — До этого его ещё никто не пытался спасти от светильника посредством попытки убийства. — Плафон подозрительно жужжал. — Захария. — Но он всё-таки перегорел и свалился. Шон кивнул. — Да. — Вот. — Неделю спустя, Захария. Захария замолчала. — И, что удивительно, прямо Мелвину на голову, — добавил Шон. — Бывают же совпадения. — Ну… — Я неприлично долго смеялся. Она мрачно посмотрела на него, снова отвернулась к потолку и мысленно пнула себя. Не стоило напоминать Шону, что плафон всё-таки действительно упал. Ещё решит анализировать. К счастью, он уже смотрел куда-то в сторону, явно занятый другой мыслью. — Хотя погоди. Захария насторожилась. Шон нахмурился. — Я кое о чём забыл. — О чём? — Внешний электромагнитный шум действительно мог быть частично подавлен. Захария повернула к нему голову. — Чем? Шон некоторое время колебался, словно решал, насколько это вообще можно обсуждать. — Уотчер носит с собой или непосредственно на себе какое-то устройство. Генератор подавления электрического воздействия, полагаю. Возможно, разновидность защитного поля. — От техномантии? — В том числе. Захария нахмурилась. — Но такие штуки огромные. — Вот именно. Шон постучал пальцем по краю кушетки. — Обычный генератор антиполя, способный надёжно защитить хотя бы одного человека, размером минимум с половину головы. И это если очень повезёт с моделью. На Уотчере ничего подобного не видно. Скорее всего, какая-то секретная разработка. — Откуда ты вообще знаешь, что у него что-то есть? — Йен говорил. Шон поднял глаза. — Во время того происшествия в концертном зале молния, которую запустил в тебя тот рыжий наёмник, ударила в балкон прямо над твоей головой. Захария вспомнила Безжалостность в смокинге и невольно поморщилась. — Там сидел Уотчер? — И ещё несколько человек. После удара почти всех пришлось выводить медикам. Он ушёл самостоятельно. — Может, повезло. — Может. По тону Шона было понятно, насколько убедительной он считает эту версию. — Йен обратил на это внимание. Слишком высокая устойчивость для обычного человека. Захария ненадолго задумалась. Виктор Уотчер, оказывается, был не только раздражающим, подозрительным и неприятно хорошо информированным. Он ещё и ходил по городу с персональным устройством, предназначенным для защиты от людей вроде неё. Почему-то это совершенно не удивляло. — И что это меняет? — Если система работает как настоящее антиполе, она должна не только гасить направленный разряд. В мощном режиме она может частично подавлять слабые внешние электромагнитные колебания в непосредственной близости от владельца. Шон нахмурился, явно просчитывая что-то в голове. — Если Уотчер держал его на максимуме, общий городской фон вокруг вас мог оказаться заметно тише. — И я могла почувствовать реле в мусорке? — Теоретически. Захария удовлетворённо кивнула. Нормальное объяснение для окружающих снова придумали сами окружающие. Это было ужасно удобно. Шон несколько секунд смотрел на неё, а потом, к счастью, решил не развивать тему её собственной чувствительности. — В медблоке оно тоже работало. Я чувствовал искажение поля рядом с ним, но слабое. Он поморщился. — Видимо, присутствовать в комнате с пятью техномантами без защиты ему не нравится. Но и включать её полностью он не хочет. — Почему? — Полная мощность была бы заметнее. — То есть он опасается техномантов, но не хочет, чтобы техноманты заметили, что он опасается техномантов. Шон слегка улыбнулся. — Примерно так. Улыбка у Шона быстро исчезла. Он несколько секунд постучал пальцами по краю кушетки, потом посмотрел на Захарию уже серьёзнее. — И всё-таки будь с ним осторожнее. Захария повернула голову. — С Уотчером? — Именно. Я не говорю тебе его избегать. Это вряд ли возможно, если он сам решил с тобой разговаривать, а демонстративное избегание только его спровоцирует. Просто не забывай, кто он. Захария слегка нахмурилась. — Я пока не успела. — Хорошо. Тогда ещё один совет: если полковник Уотчер невзначай задаёт тебе вопрос с очень дружелюбным выражением лица, отвечай так, словно вы сидите у него в кабинете, разговор записывается, а копия протокола завтра ляжет на стол Лозоходцу. Захария помолчала, вспомнив золотистые кудри Карамера Лайла. Весь его вид каким-то образом в первую же секунду сообщал, что он создан для государственной деятельности примерно так же, как сама Захария — для выступления в подтанцовке у Ниши. То есть, теоретически возможно, но последствия для окружающих будут неприятными. — Я поняла, Шон. Не волнуйся. Я не собираюсь вести дружеские беседы с человеком, который, Тень возьми, оказывается, меня уже допрашивал. Шон немного поморщился. — Иногда нам всем приходится вести дружеские беседы, которые мы совсем не хотим вести, Захария. Захария тихо фыркнула и снова посмотрела вверх. Несколько секунд они молчали уже гораздо менее неловко. А потом она снова невольно заметила серебристый волос в его брови и подумала, что, наверное, всё-таки не стоит сообщать Шону, сколько лет она ему когда-то давала. По крайней мере, не сегодня.