Глава 80. Восемь с половиной процентов

Из дома братьев Фар Захария вышла уже в темноте и первые несколько минут шла совершенно бесцельно, хотя направление выбрала вполне определённое. Это было неприятное сочетание. Она всё ещё не до конца верила, что действительно собирается сделать то, что только что пообещала Радеку и Фабиану. Кархарот на подпольной арене Воров звучал как идея, которая должна была умереть ещё в момент возникновения — желательно тихо и не оставив потомства. Вместо этого идея почему-то продолжала развиваться самостоятельно. К третьему перекрёстку Захария уже мысленно перебирала состояние костюма. Плащ после последней пробежки следовало перешить у плеча. Один ремень на нагруднике держался скорее из принципа, чем благодаря креплению. На маске нужно было заменить внутреннюю прокладку: старая пропиталась потом и пылью, а если Кархароту предстояло не просто эффектно постоять в полумраке, а несколько раундов бегать по арене, она могла начать съезжать вместе с половиной лица. Сапоги ещё выдержат. Перчатки — тоже, хотя кожаную накладку на правой ладони стоило укрепить. Захария остановилась. Значит, она всё-таки собиралась это делать. — Прекрасно, — сказала она себе. Никто не ответил. Она свернула в следующий переулок. Место, куда Захария теперь направлялась, находилось довольно далеко от жилья Фаров, в старой части Трущоб, где дома стояли теснее, улицы становились уже, а редкие фонари будто заранее отказались от попыток осветить всё происходящее вокруг. Захария избегала этого квартала годами. Старательно. Даже тогда, когда половина Трущоб считала её племянником Морана и это родство, пусть и выдуманное, позволяло ходить по некоторым улицам куда свободнее, чем обычному подростку. Место называли Загоном. Уже одного названия было достаточно, чтобы сделать довольно точные выводы о том, что внутри вряд ли продают выпечку. Там торговали мутантами. Формально рабство в Изобилии было запрещено. Как, впрочем, и во множестве других корпораций Марса: в старых корпоративных кодексах, привезённых ещё с Земли, оставалось достаточно красивых формулировок о человеческом достоинстве, свободе личности и недопустимости принудительного труда. Проблема начиналась со слова «человеческого». Рабовладением по закону считалось насильственное удержание и использование труда человека. Мутант после определённой границы человеком юридически не являлся. Сейчас граница, если Захария ничего не путала, составляла восемь с половиной процентов по государственной шкале мутационной нагрузки. Или восемь и четыре. В прошлом году её опять меняли, и Захария не читала постановление целиком. Это число вообще обладало странной подвижностью для показателя, который официально представляли как объективный биологический критерий, и к настоящей доле изменённого генома эти проценты имели довольно опосредованное отношение. Скотт однажды долго и зло объяснял ей, что первоначально никакого юридического смысла в нём не было вообще. Первые колонисты считали накопленные изменения исключительно потому, что им требовалось понимать, что происходит с человеческим организмом на Марсе. Радиация, химический состав воды, ранние системы очистки воздуха, местные микроорганизмы, первые неудачные пищевые культуры — всё это влияло на людей, а корпорациям требовались цифры. По словам Скотта, нормальная научная классификация предполагала десятки отдельных параметров, а не одну удобную цифру, после которой человек внезапно переставал принадлежать к собственному виду. Современные методы подсчёта он называл то «статистической проституцией», то «биологией для бухгалтеров», смотря сколько успел выпить перед разговором. Захария тогда слушала вполуха. Сейчас почему-то вспомнила почти всё. Она остановилась метрах в пятнадцати от ворот Загона. Ворота представляли собой две высокие металлические створки, укреплённые сварными пластинами из разного металла. Над ними горели три лампы. Одна мигала. У стены рядом стояли несколько мужчин, курили и разговаривали. Один засмеялся так громко, что звук прокатился вдоль улицы. Захария не пошла дальше. Запах доходил даже сюда. Грязная вода. Пот. Старая кровь. Дешёвый антисептик. Что-то сладковатое и гнилое, происхождение чего она предпочла не угадывать. Она поморщилась. Перед глазами встало старое воспоминание — тесная, старая кухня с закопчённой стеной над плитой. На стене висел календарь, просроченный лет на десять. Захария сидела за столом в первые недели после знакомства с Мораном, у которого тогда неудачно попыталась стянуть часы и пыталась понять, как правильно разогреть дегидрированный рацион. До того дня она армейских сухпайков не ела. На упаковке было написано добавить определённое количество воды, перемешать и подождать четыре минуты. Захария налила воду прямо в пакет. Моран сидел напротив на кривом стуле и курил одну из тех отвратительно пахнущих сигарет, которые в тот момент считались у него любимыми. Любимыми сигаретами Морана обычно были те, которые удавалось достать сегодня. Он был практичным человеком. — Много воды, — сказал он. Захария посмотрела в пакет. — Там написано двести миллилитров. — У тебя там половина кружки. — Это примерно двести. — Эта кружка на семьсот. Захария ещё раз посмотрела внутрь. Будущий ужин приобрёл консистенцию мутной каши. Моран затянулся. — Теперь это суп. — Там макароны. — Были. Кажется, именно тогда разговор каким-то образом дошёл до мутантов. Может быть, из-за новости по старому экрану в углу кухни. Может быть, кого-то опять забрали сотрудники департамента биологических угроз. Захария уже не помнила. Моран по этому поводу имел мнение совершенно практическое. По его словам, подавляющее большинство мутантов являлись обычными людьми, которым очень сильно не повезло. Иногда, очень редко, — действительно чем-то другим. Бывали мутации настолько глубокие, что организм менялся уже не только внешне. Бывали существа с другой нервной системой, изменённым обменом веществ, почти полностью перестроенными органами. Моран таких видел и признавал, что иногда слово «человек» становилось вопросом скорее философским, чем медицинским. Но большая часть? Больные люди. Люди с повреждённой кожей. Люди с лишней конечностью. Люди с неправильно сформировавшимися костями. Люди, которым просто не повезло родиться не в том месте, не от тех родителей или попасть не под тот лабораторный норматив в неудачный год. Захария видела мутантов с раннего детства и до знакомства с Изобилием вообще не знала, что должна относиться к ним как-то особенно. Среди песчаных кочевников они попадались постоянно. Кто-то прятал лицо, кто-то нет. Некоторые путешествовали с караванами, некоторые торговали, некоторые умирали от болезней раньше остальных. Её мать одинаково презирала практически все живые существа и потому какой-то специальной неприязни именно к мутантам не проявляла. В крепости культистов Тени в Золотых Землях разделения было ещё меньше. Возможно, потому что человек с третьей рукой там действительно не являлся самым странным зрелищем. Особенно после праздников. Культисты употребляли такое количество грибных настоек, галлюциногенных эликсиров и веществ неизвестного происхождения, что Захария в детстве долго считала светящихся насекомых возле северной стены отдельным местным видом, пока однажды не выяснила, что никто, кроме трёх особенно старых культистов и самой Захарии, их вообще не видел. Даже Каладот. Шелоб, например, был очевидным мутантом. Изо лба у него рос впечатляющий загнутый рог. Это совершенно не мешало ему занимать какую-то руководящую должность. Чем именно руководил Шелоб, Захария до сих пор представляла смутно. Впрочем, это было нормально для руководящих должностей в культе Тени. Обычно человек сначала начинал чем-нибудь руководить, а потом окружающие постепенно выясняли чем. Пределы полномочий определялись преимущественно наглостью руководителя и его способностью не умереть от общественного недовольства. Мутанты просто были. Захария о них практически не думала. Потом она попала в Орден и выяснила ещё одну занятную вещь. Техноманты тоже были мутантами. Для самого Ордена это почему-то представляло собой великий секрет. После посвящения Захария ещё долго испытывала по этому поводу глухое недоумение. Серьёзно? Люди, которые способны вырабатывать организмом столько электричества, что могут питать оборудование, считали необходимым тщательно скрывать от окружающих тот факт, что их физиология немного отличается от обычной человеческой? Захария подозревала, что любое достаточно высокопоставленное лицо Изобилия, потратившее на этот вопрос больше трёх минут, прекрасно знало правду. Впрочем, для этого даже не надо было быть высокопоставленным лицом — надо было только иметь логику и хоть какую-то заинтересованность в вопросе. Скотт, например, наверняка знал — у него имелась и логика, и любопытство, и огромный переизбыток медицинского образования. Она посмотрела на собственные руки. Сегодня на ней были старые гражданские перчатки с открытыми пальцами. Привычные техномантские она ради маскировки оставила в комнате. Учитывая, что её узнали первые же Воры в переулке, предосторожность теперь выглядела несколько бессмысленной. Тут возникала ещё одна неприятная деталь. Сама Захария техномантом не была. Следовательно, мутантом она тоже не была. Это утверждение прекрасно выглядело ровно до того момента, пока она не вспоминала, что всё ещё могла швыряться молниями не хуже техномантов. Она нахмурилась. Нет. Это было другое. Захария переступила с ноги на ногу. Звучало отвратительно похоже на то, что мог бы сказать человек, объясняя очередную таблицу с процентами. Захария нахмурилась сильнее. Разница всё-таки была. Настоящие техноманты генерировали электрический заряд внутри собственного организма. Заряд накапливался, его требовалось регулярно сбрасывать, иначе последствия могли быть довольно неприятными, вплоть до смерти. У Захарии всё происходило иначе. Ток не рождался внутри. Он возникал уже снаружи, почти у самой кожи — настолько близко к кончикам пальцев, что со стороны различие было практически невозможно заметить. Но Захария его чувствовала. Не своё, не из тела, приходящее откуда-то извне и одновременно откуда-то значительно глубже. Что-то старое, к чему мутации первых техномантов не имели никакого отношения. Каладот в своё время пытался научить её обращаться с этим так, будто учил дышать. Захария тогда злилась. Он говорил, что всё естественно. Что она слишком много думает. Что их способности — не инструмент и не механизм, который надо заставить работать. Достаточно просто протянуть руку — и захотеть. Она протягивала. Иногда после этого что-нибудь загоралось. Захария снова посмотрела на ворота. Если подумать, в Часовне техномантов существ куда менее человеческих, чем большинство заключённых Загона, было наверняка существенно больше. Просто они хорошо одевались. Эта мысль совершенно не помогла. Она сделала один шаг вперёд и остановилась снова. История того, как Изобилие пришло к нынешнему положению мутантов, была довольно смутной даже по меркам Изобилия. Никто точно не знал, когда именно всё начало меняться. Скорее всего, после Беспорядков и окончательной потери связи с Землёй. До этого корпорация хотя бы формально существовала внутри куда большей системы и обязана была кому-то отправлять отчёты. После обрыва связи высший менеджмент Изобилия постепенно превратился в государственный аппарат. А корпоративный менеджмент, получивший монополию на насилие, оказался очень специфическим видом правительства. Менеджеры Изобилия всегда отлично умели повышать эффективность, распределять риски и снижать нагрузку на систему. Проблема заключалась в том, что люди иногда тоже начинали проходить по графе нагрузки. Мутаций становилось больше, медицинская инфраструктура деградировала, купола старели, а лекарств не хватало. Число людей с хроническими заболеваниями и врождёнными изменениями росло, а система здравоохранения уже не могла вытянуть всех. Сначала появились особые отметки в документах. Потом обязательные обследования. Затем стерилизация. Официальная причина выглядела вполне рационально: снизить передачу опасных генетических изменений следующим поколениям. Человеку могли оставить гражданство, работу, квартиру, вообще почти всю прежнюю жизнь — но если лабораторный показатель превышал определённую границу риска, детей ему иметь уже не позволяли. Некоторым особенно ценным специалистам делали исключения. Иногда. Для государства. Потом, после очередной оптимизации кто-то, вероятно совершенно сознательно, обнаружил ещё более удобное решение. Если человек переставал юридически считаться человеком, на него переставали распространяться огромные куски законодательства. Гражданство. Право собственности. Свобода перемещения. Трудовое право. Медицина. Пенсии. Большая часть всего того, чем среднестатистический гражданин Изобилия пользовался, не особенно задумываясь, почему вообще имеет на это право. В документах человек превращался почти в объект особой категории имущества. Примерно как животное. Кошкой владеть было можно. Собакой тоже. Мутантом — формально существовало огромное количество ограничений, разрешений и специальных правил. На практике государство обладало почти полной монополией. Нормальный житель Верхнего Офира не мог просто сходить в государственное учреждение и завести себе домашнего мутанта вместе с котом и очистителем воздуха. Да и хотел бы вряд ли. Даже в Трущобах личное рабство считалось чем-то довольно диким. Но организованные группы, мастерские, банды и отдельные предприниматели находили способы. А государству способы искать вообще не приходилось. Мутантов отправляли туда, где обычным рабочим пришлось бы либо платить слишком много, либо постоянно рисковать тем, что однажды они потребуют ещё больше — хотя бы за вредность. Шахты, химические производства, очистные комплексы, опасные зоны ремонта. Места, где срок жизни работника иногда являлся частью производственного расчёта. Кормить было дешевле, чем платить зарплату. Лечить часто не требовалось вовсе. Новый рабочий обходился дешевле старого. Захария снова вспомнила слова Морана на той кухне. Он тогда говорил быстро и зло, постоянно стряхивая пепел в надколотую кружку. — Ты думаешь, они каждого проверяют? — спросил он. Захария помешивала ложкой свой безнадёжный суп. — Должны. Моран хмыкнул. — Конечно. А ещё они должны выдавать каждому заключённому чистое бельё два раза в неделю. — В лабораториях ведь можно всё определить? — Можно. Но лаборатория стоит денег. Он затянулся. — Специалист стоит денег. Реактивы стоят денег. Время стоит денег. А у соседа есть заявление, что у тебя странное пятно на шее, и два человека из департамента биоугроз уже приехали. Он улыбнулся без особого веселья. По словам Морана, во время чисток людей давно гребли прежде всего по внешним признакам. Пятно на коже, необычная форма ушей, слишком короткие пальцы, слишком длинные пальцы, неправильные глаза. В каких-то случаях это действительно была мутация. Иногда заболевание. А иногда — вообще ничего. На департамент биологических угроз Моран злился слишком лично. Захария так и не выяснила почему. Подозревала, что когда-то они забрали кого-то из его семьи. Иначе было трудно объяснить, почему при каждой возможности Моран с таким энтузиазмом ломал сотрудникам департамента пальцы. Он вообще не отличался любовью к государственным служащим, но тут наблюдалась явная специализация. В пользу его версии говорило хотя бы то, что официальный допустимый процент мутаций действительно двигался туда-сюда примерно как обменный курс квот к общемарсианской валюте — солару. В один год девять. Потом восемь и семьдесят пять сотых. Потом опять чуть выше. Сейчас, кажется, восемь с половиной. Биология почему-то удивительно хорошо реагировала на экономическую ситуацию. По мнению Морана, механизм был простым. Государство решало сразу две задачи. Получало дешёвую рабочую силу, которую можно отправлять на тяжёлые и вредные производства, обеспечивая ровно настолько, чтобы она продолжала работать. И одновременно разгружало медицину. Людей, которым требовалось дорогое лечение, становилось меньше. Не потому, что они выздоравливали. Их просто переставали считать пациентами. Часть действительно оказывалась обычными больными. Они какое-то время работали, быстро теряли остатки здоровья и умирали. Часть имела внешние мутации, практически не влиявшие на здоровье: изменённую кожу, лишние пальцы, деформированное ухо, хвост, другую структуру глаз. Именно такие люди могли прожить долго и составляли значительную часть государственной рабочей силы. Настоящие глубокие мутанты встречались реже. По словам Морана, в самом Изобилии их становилось всё меньше хотя бы потому, что продолжать род при такой системе было затруднительно. Существовала принудительная стерилизация. Причём работала она тоже удивительно избирательно. Если специалист был ценным, если семья имела связи, если начальник не хотел терять сотрудника, повышенный показатель мог закончиться отметкой о генетическом риске и операцией. Человек продолжал работать. Если же человек был никому особенно не нужен, государству иногда оказывалось выгоднее не предупреждать проблему заранее. Потом его ребёнок тоже становился ресурсом. Моран считал, что полную обязательную стерилизацию всех носителей мутаций Изобилие не вводило именно поэтому. Система уже слишком сильно зависела от тех, кого официально считала биологической угрозой. Если прекратить появление новых мутантов полностью, через поколение исчезнет огромный пласт почти бесплатной рабочей силы. А платить обычным рабочим за шахты, химические цеха и очистку опасных зон пришлось бы куда большие деньги, и режим этого не пережил бы без серьёзного экономического кризиса. Поэтому десятилетиями Изобилие поддерживало странное равновесие. С одной стороны — запрет мутаций, стерилизация, проверки и департамент биоугроз. С другой — система, которой новые мутанты были экономически необходимы. Государство одновременно боролось с проблемой и следило, чтобы проблема не исчезла окончательно. Захария тогда спросила Морана, откуда он вообще всё это знает. Он стряхнул пепел с сигареты. — Я живу в Трущобах с рождения. — Я тоже тут родилась, но ничего такого не знаю. — Врёшь, принцесса. Когда я впустил тебя в квартиру, ты не узнала ультразвуковой душ и спросила, почему из него не течёт вода. Захария тогда промолчала. Она упрямо врала Морану, что родилась в Офире, не собираясь посвящать его в подробности своей семейной истории. Возможно, потому что он долго бы смеялся, узнав, что сначала отец Захарии похитил её у матери, потом у отца её похитили другие культисты, а потом у этих культистов — случайные пустынные пираты. Моран бросил долгий взгляд на пакет с армейской едой. — Ты это есть собираешься? — Да. — Не надо. — Почему? — Новый завари. Этот я съем. Воспоминание исчезло так же неожиданно, как возникло. Она поняла, что всё это время сжимала руку в кармане. Никакого особенного ужаса перед мутантами Захария не испытывала. Ей не нравилось другое. Она слишком хорошо знала, что находилось внутри. Не конкретных людей, а сам принцип. Человек мог вчера иметь работу, жильё, имя в документах и право ругаться с соседом из-за воды. Сегодня лаборатория — или человек с формой департамента — решал, что показатель теперь составляет восемь целых четыре десятых процента. И после этого слово «человек» в его документах исчезало. Очень удобно. Захария ещё несколько секунд смотрела на ворота, и наконец пошла вперёд. Один из мужчин у входа заметил её, выпрямился и бросил сигарету под ноги. — Покупать или смотреть? Захария остановилась перед ним. — Пока смотреть. Ворота Загона открылись.