Глава 91. На ногах

Захария вышла на Арену под низкий удар гонга и почти сразу поняла, что колени у неё всё-таки дрожат. Совсем немного, едва заметно под тяжестью плаща и золотых наплечников, но достаточно, чтобы это раздражало. Она слишком хорошо знала, что первые бои турнира отличались от тех, которые обычно показывали постоянным посетителям ближе к середине сезона: дальше начинались договорённости, заранее подобранные пары, красивые схватки между людьми, которые прекрасно представляли, что от них хотят, сколько времени желательно продержаться и куда именно не стоит попадать противнику острым концом оружия. Иногда результат действительно был честным, иногда — не очень, но даже самые тяжёлые бои оставались в некоторой степени представлением. Первые раунды были значительно проще и потому, пожалуй, честнее. На Арену выпускали буквально всех, кто изъявил желание, подписал необходимые бумаги и сумел самостоятельно дойти от раздевалки до песка, после чего предоставляли происходящему развиваться естественным путём. Именно поэтому эти бои традиционно считались самыми массовыми, зрелищными и, откровенно говоря, самыми кровавыми: люди не знали друг друга, никому ничего не обещали и не имели ни малейшей причины беречь противника ради следующего выступления. Правила менялись из года в год, но оставались достаточно простыми, чтобы их понял даже человек, уже получивший по голове. Иногда требовалось остаться последним стоящим на ногах, иногда — продержаться определённое время, а в некоторых раундах достаточно было просто не потерять сознание до второго гонга. Захария считала разницу между двумя последними вариантами скорее философской. В этом году первый бой оказался сравнительно гуманным: нужно было продержаться на ногах пятнадцать минут. Все, кто к концу этого времени ещё стоял самостоятельно и не опирался на стену, другого бойца или собственный оторванный кусок снаряжения, проходили дальше. На песке уже находилось около тридцати человек, а новые всё ещё выходили из боковых проходов. Некоторых трибуны встречали оглушительным рёвом — знакомые лица, годами участвовавшие в боях, местные знаменитости с достаточно устойчивой репутацией, чтобы букмекеры принимали на них отдельные ставки. Других публика приветствовала свистом или вообще никак, предпочитая обсуждать еду, деньги и тех, кого собиралась увидеть позже. Трибуны были заполнены минимум на три четверти, что для первого дня считалось очень неплохо, а для человека, который собирался заработать на чужом интересе, выглядело вообще прекрасно. Захария шагнула на мягкий, сравнительно ровный песок и уже через несколько метров успела примерно трижды подумать о том, насколько плохой была эта идея. Особенно после того, как справа от неё раздался рёв и на площадку вышел двухметровый мужчина с руками толщиной почти с её голову. На шее у него висели бусы из маленьких светлых предметов, подозрительно напоминавших черепа песчаных сусликов, а над головой он размахивал совершенно настоящей боевой секирой. Публика приветствовала его особенно радостно, а Захария покосилась на секиру и мысленно пересмотрела вероятность того, что пятнадцать минут пройдут спокойно. Вероятность получилась настолько низкой, что дальнейшие расчёты можно было считать бессмысленными. Впрочем, оружие в первых турах было отдельной частью развлечения. Участники могли приносить собственное, если оно входило в разрешённый список, а этот список Захария успела изучить в раздевалке и теперь была почти уверена, что его составители руководствовались не здравым смыслом, а принципом «пока никто не умер слишком необычным способом, разрешать». Разрешённое оружие занимало восемь страниц мелкого текста. На четвёртой Захария встретила слово «томагавк» и некоторое время пыталась понять, что это вообще такое; на шестой обнаружила разновидность цепи с двумя грузами, использование которой казалось хорошим способом убить прежде всего самого владельца. Ещё ниже начинался раздел с метательными предметами, после которого становилось ясно, что человек, составлявший документ, либо очень любил разнообразие, либо искренне ненавидел медицинский персонал. Рядом висел значительно более скромный перечень запрещённого оружия, состоявший всего из трёх пунктов: гранаты, пулемёты и добавленные ниже от руки кипятильники. На последнем слове Захария задержалась особенно долго. Почерк отличался от основного текста, буквы были крупными и злыми, а слово «КИПЯТИЛЬНИКИ» кто-то подчёркнул дважды. Она до сих пор не знала, была ли это шутка, и ещё меньше хотела выяснять, какое конкретно происшествие заставило Воров однажды собраться, провести совещание и официально прийти к выводу, что кипятильники на Арену всё-таки проносить нельзя. На фоне остальных участников Кархарот поэтому выглядел почти скромно. Да, золотые наплечники отражали свет прожекторов так, что Захария временами сама ловила отблеск краем окуляров; да, плащ шуршал за спиной и красиво разлетался при каждом повороте; да, маска выглядела так, словно её владелец либо уже возглавлял культ, либо собирался основать его в ближайшие двадцать минут. Но у неё хотя бы не было секиры. Пока. В раздевалке оружия хватало без него. Те, кто не приносил собственного, могли взять что-нибудь из общей стойки, и выбор там полностью соответствовал общей философии заведения: мечи соседствовали с ломами, длинные ножи — с цепями, а в самом углу Захария заметила нечто, подозрительно похожее на строительный молот, у которого кто-то зачем-то обмотал рукоять красной тканью и тем самым официально превратил его в боевое оружие. Среди этого богатства ей случайно попался длинный стальной шест. Именно шест, а не посох: никакой электроники, никаких встроенных каналов, никаких красивых деталей — просто толстая стальная палка подходящей длины с потёртой поверхностью и несколькими вмятинами, оставшимися от предыдущих владельцев. Захария взяла её в руки и почти сразу поняла, что большего ей не нужно. Последние месяцы обычным техномантским посохом она пользовалась редко, но тело всё равно помнило то, чему их годами учили в Ордене. Стальной шест по сути отличался не так уж сильно: баланс был хуже, вес распределялся грубее, нормальной обмотки на рукояти не было, а внутри, конечно, отсутствовала электроника, позволяющая проводить разряд и усиливать отдельные движения. С другой стороны, именно отсутствие электроники сейчас было достоинством. Настоящий посох Захария могла случайно сжечь, причём достаточно легко. Слишком сильный разряд, слишком долгое удержание, неверный угол — и дорогая орденская техника превращалась в палку с запахом горелой изоляции, после чего Шон обычно начинал задавать неприятные вопросы. Стальному шесту было всё равно: его можно было бросать, ронять, бить о металл, использовать как рычаг или, если потребуется, просто приложить кого-нибудь по голове. В худшем случае он погнётся, и эта надёжность Захарии нравилась. Теперь шест лежал в руках довольно удобно, если не считать того, что металл немного скользил по перчаткам. Она перехватила его ниже, проверила баланс и постаралась не слишком заметно размять левое плечо, одновременно осматривая остальных участников. Справа стоял тот самый любитель секир и сусликов. Чуть дальше — женщина в короткой кожаной куртке с двумя изогнутыми ножами, вращавшая один из них между пальцами с таким видом, будто делала это с детства. Слева разминал шею невысокий широкоплечий мужчина с металлическими накладками на костяшках, а возле самой стены переминался с ноги на ногу кто-то в тяжёлом шлеме, полностью закрывавшем лицо. Ещё дальше Захария заметила человека с цепью и благоразумно решила не разглядывать, что именно висит на её конце: иногда знание только мешало. Публика всё ещё шумела. Со всех сторон доносились выкрики имён, предложения ставок и бессмысленные советы бойцам, причём с песка большую часть этого шума физически невозможно было разобрать. Где-то наверху уже спорили из-за денег, причём спор становился достаточно громким, чтобы Захария на секунду подумала, не начнётся ли первый бой на трибунах раньше, чем на самой Арене. Подняв голову, она одну долгую секунду смотрела в сторону вип-зоны — туда, где должен был сейчас сидеть Антон. Захария медленно вдохнула через респиратор, почувствовав привычное лёгкое сопротивление фильтра, и ещё раз напомнила себе условия. Пятнадцать минут. Не победить, не уложить всех, даже не обязательно произвести впечатление, хотя последнее было бы желательно. Требовалось всего лишь не упасть. Звучало почти разумно, именно поэтому Захария условиям совершенно не доверяла. Некоторые участники уже оценивали друг друга. Это было видно по взглядам, по осторожным движениям и по тому, как люди понемногу расходились на удобные позиции ещё до начала. Опытные не вставали в центре, старались не оставлять спину открытой и заранее выбирали тех, кого считали наиболее опасными. Несколько человек посмотрели на Кархарота дольше, чем ей хотелось. Захария медленно повернула маску в сторону ближайшего мужчины, который разглядывал её особенно внимательно, и позволила динамику респиратора тихо зашипеть вместе с дыханием. Мужчина отвернулся, что оказалось неожиданно приятно. Если всё пойдёт достаточно хорошо, первые несколько минут люди предпочтут атаковать кого-нибудь более понятного. Кархарот выглядел как человек, вокруг которого могли происходить неприятные религиозные явления, а на Арене, полной вооружённых незнакомцев, даже суеверие становилось вполне рациональной тактикой. Захария уже почти начала чувствовать себя увереннее, когда прямо перед ней на песок шагнул мужчина в грязной броне с коротким ножом у пояса и почти радостно оскалился. — Чего уставился, золотой? Захария медленно наклонила голову и ответила с максимально доброжелательной торжественностью: — Я размышляю о бренности твоего существования, сын мой. Динамик на слове «существования» неприятно дрогнул и сорвался в низкий хрип. Мужчина перестал улыбаться и несколько секунд смотрел на неё с явным сомнением. — Чего? — Ничего. Продолжай. Он явно пытался решить, оскорбили его или благословили, но в конце концов предпочёл отойти на пару шагов. Захария проводила его взглядом и решила, что Кархарот всё-таки был удачной идеей, по крайней мере до первого удара. Над площадкой вспыхнул красный сигнал, и шум трибун изменился почти мгновенно. Люди начали вставать, кто-то засвистел, с верхних рядов прокатился протяжный рёв, а на противоположной стороне Арены человек возле пульта поднял руку. Захария перехватила шест обеими руками и почувствовала, как колени снова чуть дрогнули. Теперь страх стал настоящим — не паникой, не желанием убежать и даже не сомнением в собственных силах, а ясным телесным пониманием того, что через несколько секунд тридцать вооружённых людей перестанут притворяться цивилизованными. Сердце ускорилось, и Захария ещё раз напомнила себе: пятнадцать минут, всего пятнадцать. Красный сигнал погас, гонг ударил второй раз, и на долю секунды вся площадка будто замерла. Никто не двинулся сразу, словно тридцать человек одновременно ждали, кто первым решит окончательно испортить вечер. На Арене почти мгновенно вспыхнул полноценный хаос: человек с секирой заревел и бросился вперёд, женщина с ножами мгновенно ушла в сторону, кто-то справа уже получил локтем в лицо, цепь со свистом пролетела над песком, а двое мужчин у стены одновременно выбрали одного противника и столкнулись плечами раньше, чем добрались до него. Захария осталась стоять на месте и несколько секунд просто смотрела на происходящее, совершенно забыв, что сама вообще-то тоже участвует в бою. Перед ней один человек пытался выбить у другого из рук короткий меч, левее кто-то уже катался по песку, сцепившись с противником, а ещё дальше тот самый громила с секирой размахивал оружием с таким энтузиазмом, что публика ревела каждый раз, когда лезвие проходило особенно близко от чьей-нибудь головы. Захария медленно повернула голову вправо. Там кому-то уже разбили нос. Она повернула влево. Там женщина с ножами каким-то образом успела оказаться у другого бойца за спиной и теперь очень деловито била его рукоятью под рёбра. Захария снова посмотрела вправо. Кто-то упал. Слева кто-то заорал. Прямо перед ней двое столкнулись так сильно, что один из них отлетел почти на метр и едва не сбил третьего. Всё это выглядело настолько нелепо, шумно и одновременно организованно в своей полной неорганизованности, что Захария на пару секунд действительно впала в ступор. Она просто стояла посреди песка, держала стальной шест обеими руками и поворачивала голову то вправо, то влево, будто рассчитывала обнаружить где-нибудь табличку с объяснением, что именно здесь считается нормальным поведением. Именно поэтому первого человека, который решил на неё напасть, она заметила почти слишком поздно. Это оказался тот самый мужчина в грязной броне, с которым она уже успела обменяться несколькими словами перед гонгом. Видимо, вопрос о бренности существования всё-таки задел его сильнее, чем Захария предполагала. Он бросился прямо на неё, замахнувшись ножом. Захария рефлекторно шагнула влево, и удар прошёл мимо. Мужчина по инерции пронёсся ещё полшага вперёд, и Захария почти бездумно развернула шест, ударив его по плечу со спины. Звякнул металл брони, противник дёрнулся и рефлекторно шагнул вперёд, пытаясь удержать равновесие. Этого оказалось достаточно: длины шеста хватило с запасом, и Захария быстро опустила шест, подставив его поперёк под ноги. Мужчина зацепился голенью, выругался коротко и очень выразительно и рухнул в песок. Захария несколько секунд смотрела на него сверху, потом сама себе удовлетворённо кивнула и негромко пробормотала через респиратор: — Один. Захария едва успела произнести это вслух, как вокруг снова что-то заорало, звякнул металл и мимо неё пронёсся человек, которого преследовал кто-то с короткой дубинкой. Она машинально проводила обоих взглядом, повернула голову в другую сторону и обнаружила, что за те несколько секунд, которые понадобились ей на первого противника, общий уровень безумия вокруг успел заметно вырасти. Кто-то уже потерял оружие и теперь пытался отбиваться голыми руками, кто-то, наоборот, подобрал с песка чужой нож и явно был этим чрезвычайно доволен, а человек с секирой успел оказаться почти в центре площадки и теперь орудовал ею так широко, что разумные участники самостоятельно освобождали вокруг него пространство. Женщина с двумя ножами двигалась гораздо экономнее: несколько раз Захария замечала её совершенно в разных местах, причём каждый раз рядом с ней кто-нибудь либо уже лежал, либо собирался. Сама Захария всё ещё больше наблюдала, чем дралась. Это оказалось неожиданно возможно: хаос был настолько равномерным, что никто не мог долго заниматься одним противником. Люди сталкивались, расходились, переключались на того, кто оказался ближе, а иногда просто передумывали на полпути, увидев кого-нибудь значительно удобнее. Довольно быстро Захария поняла, что братья Фар были правы: Воры действительно нагнали на первый тур буквально всех подряд. Это становилось заметно уже не по одежде, оружию или физической форме, а по движениям. Слишком широкие замахи, слишком много силы в каждом ударе, слишком много крика и слишком мало понимания того, зачем вообще кричать во время драки. Почти каждый второй человек на площадке будто искренне рассчитывал выиграть один-единственный бой одним-единственным очень сильным ударом, а если не получится — повторить тот же самый удар ещё раз, только сильнее. Напавший на Захарию следующим мужчина как раз оказался из таких. Он был невысоким, тяжёлым и вооружён чем-то средним между дубинкой и обрезком металлической трубы. Приближаясь, он орал так громко, словно сам звук должен был помочь оружию добраться до цели, а потом занёс трубу над плечом почти от самой спины. Захария некоторое время смотрела на этот замах с лёгким недоумением: он занял вечность. Когда труба наконец пошла вниз, она просто отступила на полшага, пропуская удар перед собой, а затем толкнула противника шестом в бок. Мужчина пошатнулся, попытался развернуться слишком резко, и Захария подцепила его лодыжку концом шеста. Он сел на песок с таким оскорблённым выражением лица, будто Тень лично обещала ему совершенно другую судьбу. — Два, — пробормотала Захария и сразу отошла, потому что тот уже пытался подняться. Следующий появился почти случайно. Кто-то толкнул высокого худого парня ей прямо навстречу, тот решил воспользоваться близостью Кархарота и, даже не восстановив равновесие, махнул коротким молотом сбоку. Захария подняла шест, приняла удар ближе к концу шеста и сразу почувствовала, как плохо парень держит оружие: отдача вывернула ему запястье сильнее, чем ей. Она перехватила шест, ткнула нижним концом под рёбра и, когда противник согнулся, слегка толкнула его в плечо. Тот упал лицом вперёд, и Захария, посмотрев вниз, решила, что «слегка» всё-таки было несколько оптимистичной оценкой. — Три. Это уже начало напоминать работу — не хорошую и даже не особенно разумную, но хотя бы знакомую. Четвёртый человек попытался схватить её за плащ, и это оказалось ошибкой прежде всего потому, что Захария терпеть не могла, когда её хватали сзади. Она резко развернулась, натягивая ткань между ними, увидела удивлённое лицо какого-то молодого мужчины, который, похоже, рассчитывал просто дёрнуть Кархарота на себя, и без особого размышления ударила шестом поперёк его предплечий. Тот разжал руки, а Захария продолжила движение и уже обратным концом задела его по колену. Не сильно, но достаточно точно: нога подвернулась, мужчина с коротким ругательством рухнул набок, а через секунду на него едва не свалился ещё один участник, отступавший от чужого меча. Захария отошла подальше от обоих и негромко сказала: — Четыре. Теперь она начала понимать, почему на Арене так любили первые туры, и причина была вовсе не в обилии хороших бойцов — как раз наоборот. Большинство людей вокруг явно не были профессионалами, много лет проведшими на Арене или на мероприятиях ещё менее законных. И даже привычки убивать у них, судя по движениям, в основном не было. Они просто дрались так, как привыкли драться в обычной жизни: грубо, с избытком силы, без экономии дыхания и с надеждой, что всё закончится раньше, чем появится необходимость думать о следующей минуте. Мужчина, бросившийся на неё сейчас, подтверждал эту теорию особенно убедительно. Захария услышала его задолго до того, как пришлось поворачиваться. У него не было оружия, зато имелись огромные кулаки, и первый удар прошёл примерно там, где её голова находилась секунду назад. Второй Захария отбила шестом, а третий удар мужчина даже не успел нормально начать, потому что уже заметно сбился с дыхания. Она отошла ещё на шаг. Он полез следом. Захария наблюдала. Замах, вдох через рот, ещё один замах, слишком широкий для разделявшего их расстояния. Плечи были подняты, а дыхание сбилось окончательно. В Ордене за такое дыхание Мелвин заставил бы её повторять базовую стойку до тех пор, пока она не начала бы ненавидеть собственные колени. Мужчина снова пошёл вперёд, и Захария, почти испытывая неловкость за происходящее, пропустила кулак мимо плеча, развернулась и коротко ударила шестом в середину спины. Тот сделал несколько торопливых шагов вперёд, попытался остановиться, но Захария уже поставила конец шеста ему перед ногами. Песок встретил его лицом. — Пять. Ни одной серьёзной неприятности до сих пор не возникло, и это уже начинало тревожить. Захария осторожно огляделась, ожидая, что сейчас мир непременно исправит ошибку, но пока он почему-то не спешил. Воры, похоже, в этом году особенно старательно добирали участников из всех мест, где находились люди с достаточно плохим финансовым положением и достаточно хорошим мнением о собственной способности драться. Вот уж действительно кризис добрался даже сюда. Ещё немного, и Итан начнёт выдавать участникам скидку в баре за приведение друга. Хотя, подумала Захария, может, уже и выдавал. На Арене было очень много людей из Трущоб. Некоторые лица казались просто знакомыми, потому что она наверняка видела их на рынках или возле дешёвых забегаловок, но нескольких Захария узнала совершенно точно. А потом среди остальных она заметила Дерека. Большого шахтёра было трудно с кем-нибудь перепутать. Он стоял почти у противоположной стороны площадки и в данный момент удерживал одного человека за воротник, пока второй почему-то пытался бить Дерека по спине деревянной дубинкой. Шахтёр на удары почти не реагировал. Совсем недавно Захария видела его разговаривающим с тремя Ворами, так что, похоже, шахтёра всё-таки уговорили. Она успела подумать об этом, разворачиваясь, и почти автоматически встретила очередного слишком ретивого участника концом шеста прямо в лоб. Мужчина охнул, остановился и, кажется, на несколько секунд забыл, зачем вообще к ней подходил. Захария помогла ему вспомнить направление, толкнув шестом в грудь. Тот отступил, и она решила его не преследовать. Даже без профессиональной подготовки жители Трущоб оставались жителями Трущоб, а это обычно означало, что человек с подросткового возраста умел использовать в качестве оружия вещи, которые нормальному гражданину даже не пришло бы в голову поднимать с земли. Именно поэтому Захария старалась не делать выводов о безопасности противника только потому, что тот неправильно дышал и не держал в руках ничего, официально считавшегося оружием. Недалеко от неё двое мужчин уже потеряли всякую связь с турниром и, сцепившись клубком, катались по песку, с искренним энтузиазмом пытаясь друг друга задушить. Один держал второго предплечьем за шею, второй вцепился ему в волосы и одновременно пытался достать коленом до живота. Оба давно лежали, а значит, с точки зрения правил продолжать драку не имело вообще никакого смысла. Их это совершенно не беспокоило; более того, судя по лицам, процесс обоим нравился, а трибунам нравился ещё сильнее. По ближайшим рядам прокатилась волна воплей, кто-то вскочил на ноги, кто-то засвистел, а ещё несколько человек начали одновременно что-то орать сцепившимся на песке бойцам. Громкость стала такой, что у Захарии неприятно зазвенело в голове даже через маску. Она поморщилась и сделала шаг назад, потому что прямо на неё начал отступать тот самый двухметровый громила с секирой. Перед ним двигалась женщина с ножами, и впервые Захария увидела на лице гиганта не удовольствие, а осторожность. Очевидно, ножи убеждали его лучше, чем большинство людей. Захария отступила ещё на полшага, собираясь пропустить громилу мимо, и мир вдруг замолчал, словно она оглохла от общего шума. Ещё секунду назад трибуны ревели, металл звенел, люди орали друг на друга, а затем всё исчезло так резко, что Захария чуть не запуталась в собственных ногах. От всего прежнего грохота остался только стук сердца — глухой, тяжёлый и слишком громкий. Он отдавался где-то совсем близко, будто не в груди, а непосредственно внутри головы. Захария выставила шест перед собой, воткнула нижний конец в песок и успела опереться на него, прежде чем равновесие окончательно подвело. Воздух застрял в груди, потом вырвался коротким выдохом, а вместе с очередным ударом чужого — точно чужого — сердца по шее вдруг полоснуло болью, резкой и горячей. Сразу следом пришёл испуг, и этот испуг был настолько отчётливо чужим, что Захария вскинула голову. Шум вернулся мгновенно. Трибуны снова взревели, рядом звякнул металл, кто-то заорал, и от внезапного возвращения звука у неё на секунду заложило уши. Но Захария уже смотрела вперёд, через мечущихся людей, туда, куда почему-то совершенно точно нужно было смотреть. На другом краю драки мужчина опустился на колени, одной рукой упираясь в песок, а другой зажимая горло. Между пальцев быстро проступало красное, собиралось крупными каплями и падало вниз. Захария застыла: он был слишком далеко, и слышать его сердце, тем более так отчётливо, она не могла. Мужчина качнулся. Чужой страх уже исчез, но воспоминание о нём оставалось настолько ясным, словно ещё секунду назад испуг принадлежал самой Захарии. Она смотрела слишком долго. Когда позади раздался свист, Захария резко ушла вправо прежде, чем успела понять, от чего именно уклоняется, однако ничего мимо так и не пролетело. Она быстро развернулась и замерла: женщина с ножами стояла шагах в десяти и только поднимала руку для броска. Лезвие всё ещё находилось у неё в пальцах. Женщина увидела, что Кархарот уже двинулся вправо, чуть нахмурилась и почти мгновенно изменила направление замаха, доворачивая кисть вслед за новой позицией цели. Захария смотрела на её руку, на нож, потом туда, где лезвие должно было уже пролететь секунду назад, и впервые за весь бой перестала думать о том, сколько минут осталось до гонга. Сначала ей показалось, что перед глазами просто мелькнуло что-то красное — случайный отблеск прожектора, блик на чужом оружии или след от слишком резкого движения. Потом воздух внезапно наполнился густым сладким запахом цветов, знакомым настолько хорошо, что Захария узнала его раньше, чем успела испугаться. Запах был совершенно невозможен среди песка, пота, крови и металлической вони Арены, и последняя связная мысль оказалась почти возмущённой: пахнуть так просто не могло, потому что на ней был хренов респиратор с фильтром. Глаза неожиданно защипало и заслезились. Захария моргнула, на мгновение прикрыв веки, а когда открыла их снова, прямо перед лицом с резким свистом пронеслась ослепительно-красная вспышка. Она вскрикнула и шарахнулась в сторону, почувствовав, как жар полоснул по виску. Что-то светлое взметнулось перед глазами и упало вниз, и Захария успела машинально посмотреть вслед, совершенно не понимая, почему на полу лежит длинная обожжённая прядь светлых волос. Пахло палёным, и на осмысление этого ушла доля секунды, а потом правая рука сама вскинулась вверх. Захария не сделала ничего — вообще ничего, даже не успела подумать о движении, — но в ладони уже вспыхнула такая же прямая красная полоса света и ударила навстречу чужой. Два клинка столкнулись с резким сухим треском, будто совсем рядом лопнула толстая металлическая струна. И только тогда Захария поняла, что не может пошевелиться. Тело двигалось, но не она. Пальцы держали рукоять, ноги сами приняли устойчивую позицию, плечо довернулось, дыхание продолжало идти своим ритмом, а попытка хотя бы моргнуть по собственной воле ничего не дала. Паника пришла сразу и целиком, но даже она ничего не меняла: тело продолжало существовать отдельно, будто Захария внутри него была всего лишь наблюдателем. Рот тоже открылся сам: — Ты совсем свихнулся?! Какое нахрен пророчество?! Голос был женский, почти знакомый и при этом совершенно чужой. Только теперь Захария наконец увидела человека напротив и испугалась ещё сильнее. Он был очень высоким, намного выше неё, в тяжёлых золотых наплечниках, длинных тёмных одеждах и плаще с красной подкладкой, взметнувшемся от движения. Шлем полностью закрывал лицо, оставляя лишь узкую тёмную прорезь для глаз, а в руках он держал алый клинок, похожий не столько на оружие, сколько на слишком целеустремлённую вспышку света. Силуэт оказался неприятно знакомым. На одну очень короткую и очень страшную секунду Захарии показалось, что перед ней стоит сам Арх-Кхарот: линии наплечников, ширина плеч, вытянутая фигура, плащ — всё слишком хорошо совпадало с барельефами Культа Тени. И одновременно не совпадало. Что-то было не так, но понять, что именно, Захария не могла, потому что тело, глазами которого она сейчас смотрела, совершенно серьёзно пыталось не дать этому человеку себя убить. Мужчина давил на клинок всем весом, и чужие руки дрожали от напряжения. Захария ощущала, как пальцы сжимают рукоять, но сами пальцы чувствовались будто через несколько слоёв ткани, размыто и с запозданием. — Не мешайся, бестолковое ты создание, — почти прорычал мужчина. — Я пришёл не за тобой. Женский голос мгновенно взвился в ответ: — А я пришла за тобой, старый ты хатт! С каких пор ты воюешь с младенцами?! Он резко дёрнул клинок в сторону, и следующий удар пришёл сверху. Тело Захарии ушло с линии прежде, чем она успела даже испугаться, развернулось, поймало чужой клинок на свой, отступило и сразу снова сменило позицию. Всё происходило с такой скоростью, что последовательность движений распадалась на отдельные детали: золото на плечах, алая подкладка плаща, длинные полы одежды, тяжёлые сапоги, тонкая линия света, снова золото. Мужчина бил быстро и точно, почти без лишних движений. Женщина, из чьих глаз Захария сейчас смотрела, двигалась едва ли не так же быстро, но совершенно не умела беречь дыхание: она ругалась, огрызалась на каждую реплику и тратила воздух так, будто собиралась закончить бой раньше, чем лёгкие успеют возмутиться. Захария снова поймала себя на совершенно абсурдной мысли, что Мелвин за такую работу дыханием заставил бы её час отрабатывать стойку, но почти сразу ей стало не до Мелвина. Руки начинали слабеть, а мужчина напротив, наоборот, будто вообще не уставал. Он отбил очередной удар, заставил её отступить и, продолжая теснить с раздражающей методичностью, обвинительно прорычал: — Ты отказалась от нашего великого будущего из-за собственной сентиментальности! Женщина обвинительно указала свободной рукой куда-то в район золотых наплечников. — Ты объявил сам себя верховным жрецом, хмырь краснорожий! При чём тут я? Мужчина в ответ уже не зарычал, а завопил ничуть не менее возмущённо: — При чём? Ты должна была меня поддержать! Я тебя из канавы вытащил! — Это была не канава! Захария на миг почувствовала себя почти неловко. Происходящее напоминало очень сомнительную семейную ссору, в которой домашнее насилие было возведено в ранг искусства, а обе стороны не особо следили за разговором и уже просто орали друг на друга. — Помойка! — Не делай вид, будто сделал это из добродушия! У тебя был приказ найти новое пушечное мясо, только и всего! — Просто уйди с дороги! В чём опять твоя проблема? «Рождённый от тех, кто трижды восстал против избранного судьбой, придёт на исходе седьмого месяца…» Ты стояла рядом, когда оно прозвучало! Он отбил очередной удар и закончил: — «…один лишит другого будущего, ибо двоим не пройти одной дорогой до конца». А я ничего лишаться не собираюсь! — Он недоношенный! — заорала женщина, едва уклоняясь от следующего удара. — Он родился на седьмом месяце, потому что родился раньше срока! Это не зловещий знак, это медицинская проблема! Если бы его мать доносила, твой великий враг судьбы родился бы через два месяца и всё твоё пророчество пошло бы нахрен! Мужчина с яростным звоном отбил её клинок. — Значит, орбитальная бомбардировка тебя не смущала, а один младенец смутил? Ты хоть представляешь, сколько таких же младенцев было в том городе? — А ещё там была армия из трупов! Закрой рот! Чужое тело едва успело поймать следующий удар на клинок, а женский голос почти в отчаянии взвился: — Ну оно же даже не в рифму! — Ты издеваешься?! Захария уже ничего не понимала. — Я вообще не должен был тратить на тебя своё время, — процедил мужчина. — Ты снова лезешь туда, где ничего не понимаешь. Посреди последней фразы он отпустил рукоять одной рукой и сделал жест, от которого внутри у Захарии всё похолодело. Жест был знакомым настолько, что она поняла, что произойдёт, раньше, чем с пальцев сорвалась яркая желтоватая молния. Грохот был таким, что на секунду заложило уши, но тело увернулось каким-то совершенно невозможным движением — прыжком в сторону, который Захария сочла бы нарушением сразу нескольких законов физики, если бы у неё осталось время вспоминать, каких именно. Мужчина на мгновение замер с поднятым клинком, будто сам не поверил, что она увернулась, а потом рявкнул: — Дура! Удар пришёл ниоткуда — не рукой, не оружием и вообще не чем-то, что Захария успела увидеть. Воздух словно сжался и в следующую секунду с огромной силой врезался в тело, отбросив его назад. Пол исчез, а потом появился снова. Спина ударилась обо что-то твёрдое, в голове зазвенело, изображение перед глазами поплыло кругами, и Захария всё хуже понимала, где заканчивается чужая боль и начинается её собственная. На миг ей показалось, что это она сама пытается приподняться на дрожащих руках, а мужчина в золоте и чёрном медленно, почти неспешно идёт к ней, поудобнее перехватив меч. По пути он с силой наступил на выпавшую из её рук рукоять. Раздался хруст, и металл разлетелся в стороны вместе с мелкими деталями электроники и красноватыми осколками чего-то, похожего на стекло. Мужчина остановился рядом и чуть поднял клинок, будто примериваясь. — Я ведь говорил, что тебе стоит уделять больше внимания дыханию. Но когда ты меня слушала, моя дорогая уч… Фразу оборвал очень громкий, очень близкий свист — настолько внезапный, что Захария даже не успела понять, откуда он взялся. Через грудь мужчины внезапно прошёл свет. Яркий красный клинок вышел с другой стороны ровно там, где должно было находиться сердце, и на несколько секунд всё вокруг будто снова замедлилось. Мужчина захрипел, а клинок погас и со свистом улетел назад, словно его кто-то выдернул силой. Ещё несколько секунд мужчина продолжал стоять с поднятым оружием, будто тело не успело понять, что произошло, потом пальцы разжались, рукоять выпала, прокатилась по полу и тоже погасла. Он опустился на колени, обе руки легли на грудь, и только тогда Захария увидела рану, от вида которой её почти затошнило. Клинок прошёл насквозь, прожигая доспех, ткань, плоть, кости и второй слой брони на спине, оставив идеально круглое отверстие с ровными обожжёнными краями. Через него действительно можно было смотреть насквозь. Несколько секунд мужчина оставался в сознании. Захария вдруг заметила, что стекло в прорези шлема было затемнено, но всё же оставалось достаточно прозрачным, и успела увидеть его глаза — широко распахнутые, смотрящие прямо на неё. Цвет разобрать не получилось, а потом тело качнулось и завалилось набок. Захария продолжала смотреть, чувствуя звенящую боль в спине, тяжесть в голове и странное отдаление собственных ощущений. Руки всё ещё казались чужими, дыхание — тоже, а боль постепенно будто уходила куда-то в сторону, переставая принадлежать ей. Из этого ступора её вырвал настолько неуместный звук, что она не сразу поняла, что слышит: кто-то весело, почти мелодично насвистывал незнакомую ей мелодию. Шаги остановились совсем рядом, и на лежащее тело упала длинная тень очень высокого человека. Захария отчаянно хотела поднять голову и посмотреть, кто подошёл, но глаза почему-то продолжали упрямо смотреть вниз, будто женщина, чьим телом она сейчас пользовалась, сама не могла оторваться от мёртвого. Чужие губы хрипло произнесли: — Хороший был мужик. Сверху раздался высокий мужской голос, весёлый и совершенно спокойный: — Это да. Даром что ксенофил. Фраза ударила сильнее, чем должна была, а женщина тем временем начала подниматься, чуть пошатываясь, и чья-то рука легла ей на плечо, поддерживая. Захария снова попыталась повернуть голову, но ничего не получилось: взгляд скользнул только немного в сторону, туда, где валялись обломки уничтоженного клинка, а затем дальше — к оружию мёртвого мужчины. Рукоять лежала на полу в нескольких метрах. Женская рука вытянулась вперёд. — А вот это, пожалуй, я возьму себе. Рукоять дрогнула, сорвалась с места, пролетела несколько метров на бешеной скорости и мгновенно влетела в подставленную ладонь. С тихим свистом зажглась ровная красная линия света. Захария почти не обратила внимания на то, что предмет только что самостоятельно пересёк помещение, потому что узнала рукоять: та же форма, те же детали, точно такая же, как у белого клинка из сна. Только там свет был белым, а здесь — красным. Почему? Это был другой клинок или тот же самый? Додумать она не успела. Последним осталось ощущение тяжёлой чужой руки на плече, а потом что-то резко рвануло её назад и мир провалился. Когда он вернулся, перед глазами снова был красноватый песок Арены, обшарпанные стены и свет прожекторов. Гомон голосов ворвался в голову мгновенно, будто все звуки последних минут кто-то включил разом, и Захария несколько раз моргнула, пытаясь понять, где находится. В руке было что-то тяжёлое, и, посмотрев вниз, она обнаружила молоток — тот самый тяжёлый строительный молот с короткой рукоятью, обмотанной красной тканью. Снизу раздался сдавленный хрип, и Захария мгновенно опустила взгляд и с почти неприличным облегчением поняла, что тело снова слушается. А потом заметила, что её сапог стоит на груди того самого здоровяка с секирой. Мужчина лежал на спине и смотрел на неё широко распахнутыми испуганными глазами. Захария, не убирая ногу с чужой груди, медленно огляделась. По всей Арене лежали люди. Кто-то шевелился, кто-то пытался подняться, один человек у стены сидел, зажимая нос, а слева кто-то очень подробно и с впечатляющим знанием анатомии проклинал Фрэнка. Но на ногах стоял только один человек — она сама. Голоса на трибунах начали стихать, сначала в ближайших рядах, потом целыми секторами, и через несколько секунд над Ареной повисла почти полная тишина. Захария сглотнула и попыталась вспомнить, что происходило последние несколько минут, но вместо нормальной последовательности в памяти оставались только чужие руки, красный клинок, золотые наплечники, чужая смерть и весёлый свист. Между этим и молотком в собственной руке зияла пустота. Она ещё раз огляделась, посмотрела на лежащих вокруг людей и очень тихо пробормотала: — Блядь. Перестарала… Окончание слова утонуло в громком ударе гонга, и почти сразу после него трибуны взревели.