Глава 98. Хоть один разумный человек

В зал наконец начала прибывать помощь. Сначала появились люди охраны, часть из которых выглядела настолько же растерянно, как гости, но по крайней мере была одета и вооружена. За ними вошли несколько медиков с сумками и складными носилками; кто-то уже пытался перекрыть служебные выходы, кто-то громко требовал не трогать разбитую аппаратуру, а один особенно несчастный офицер безуспешно пытался составить список пострадавших, не понимая, в какую графу заносить людей, получивших исключительно моральные травмы. Захария почти ничего этого не замечала. Она вернулась туда, где край красного ковролина всё ещё был задран, присела и потянула его дальше. Тяжёлая ткань нехотя сдвинулась по мрамору, открывая ещё несколько широких красных линий и целое скопление символов между ними. Захария нахмурилась: вот это уже было интереснее. Она знала письменность культа достаточно поверхностно — примерно настолько, насколько за год с лишним Каладот успел насильно впихнуть ей что-нибудь в голову. Проблема заключалась в том, что Каладот обычно пытался впихнуть всё сразу: историю, старые диалекты, ритуальные обозначения, правила поведения в крепости и ещё десяток вещей, которые, по его мнению, обязан был знать любой приличный человек, а по мнению Захарии — только человек, которому больше нечем заняться. Мать иногда пользовалась теми же знаками: по её изящным рукам тянулись тонкие тёмные татуировки, почти незаметные издалека. У Каладота, как у человека, органически неспособного к минимализму, всё было значительно серьёзнее — рисунок занимал почти всю спину. Захария видела эту татуировку только однажды: старую, выцветшую, пересечённую длинным белёсым шрамом так, что часть линий вообще невозможно было разобрать. Она наклонила голову и всмотрелась в одну особенно выразительную закорючку слева от линии, уходившей под ковёр. Энергия или жизнь? Вроде бы что-то похожее было на руке у матери, хотя там, кажется, хвостик был длиннее. Захария сощурилась ещё сильнее. — Захария. Она подняла голову. Грандмастер Йен стоял рядом и смотрел на открывшийся участок пола. Одеться он так и не успел: сверху на нём по-прежнему не было ничего, зато брюки теперь хотя бы были застёгнуты, что уже можно было считать заметным улучшением ситуации. Захария машинально скосила взгляд ниже и почти сразу обнаружила ещё одну вещь, которая показалась ей почему-то глубоко возмутительной: у грандмастера был вполне отчётливый пресс. Наличие пресса в возрасте Йена представлялось ей какой-то совершенно ненужной несправедливостью мироздания. Она тут же одёрнула себя и заставила смотреть исключительно ему в лицо, после чего с некоторым запозданием вспомнила, что вообще-то понятия не имеет, сколько Йену лет. Судя по всему, грандмастер попытался организовать происходящее в зале, потом обнаружил, что вокруг и без него достаточно высокопоставленных лиц для отдачи приказов — даже если примерно половина этих лиц всё ещё торопливо застёгивала одежду, — и решил заняться чем-нибудь менее безнадёжным. Он проследил взглядом за красной линией, потом посмотрел в сторону Ниши. Та стояла в нескольких метрах и быстро что-то объясняла генералу Ларсону. Генерал слушал её не особенно внимательно: рассеянно оглядывался по сторонам, одновременно застёгивал рубашку и явно пытался определить, сколько именно собственного юбилея ему хотелось бы помнить завтра утром. Йен снова посмотрел на Захарию. — Слава Тени, на тебя это не подействовало, Захария. Хотя я пока даже не могу понять, что именно. Что произошло? Захария посмотрела на пустую сцену, потом потёрла лицо ладонью. После сегодняшнего вечера благодарить Тень за что-либо представлялось ей исключительно сомнительной идеей. — Понятия не имею, сэр, — сказала она. — Я была в углу, когда всё началось. Видимо, меня задело меньше. Йен посмотрел на неё немного дольше, чем требовалось. Захария сделала вид, что не заметила, и потёрла носком туфли ближайший символ. Эта закорючка, похожая на раздавленного жука, вроде бы означала «привязанность» — или «приземлённость», или одновременно и то и другое. Захария поморщилась. Система древних символов, которыми пользовался культ Тени, по её памяти была отвратительна и на нормальный язык походила довольно условно. Слишком многое зависело от положения знака, соседних символов и от того, что автор вообще пытался выразить. В нормальном языке можно было сказать «камень», и слово «камень» означало камень. Здесь отдельного символа для камня могло вообще не существовать. Был, например, знак, означавший нечто вроде «твёрдости», а дальше начиналось самое неприятное. Этой твёрдостью мог быть собственно камень, упрямство человека, зачерствевшая булка, сложная проблема, гора, планета как поверхность, по которой можно ходить, или ещё десяток вещей, имевших к исходному понятию отношение разной степени сомнительности. Захария однажды спросила Каладота, как при такой системе они вообще понимали друг друга. Каладот посмотрел на неё с выражением человека, которому только что задали вопрос о необходимости воздуха, и ответил, что она уже должна была понять: понимать в культе друг друга никто и не планировал. После этого Захария решила, что культисты Тени заслужили всё, что бы с ними ни произошло. Она снова наклонилась над рисунком и провела пальцем вдоль одного из ответвлений. Закорючка по-прежнему напоминала то ли «жизнь», то ли «энергию», то ли что-то связанное с удержанием, но вслух Захария благоразумно решила своими познаниями не делиться. Йен опустился рядом на корточки и несколько секунд рассматривал красные линии. — Что это за символы? Захария пожала плечами. — Не знаю, сэр. Но, похоже, это дело рук культистов Тени. Я видела одного из них здесь, в форме официанта. Он ушёл через служебную дверь как раз перед тем, как всё началось. Йен сразу нахмурился и повернул к ней голову. — Кого именно? Захария на мгновение задержалась с ответом. — Имени не знаю, — соврала она. — Но я его уже видела. Он был среди культистов в Шахтах. Про случившееся под Шахтами грандмастер знал — пусть и без подробностей, которых Захария сама предпочла бы не вспоминать, — поэтому такое объяснение не должно было показаться ему особенно подозрительным. По крайней мере, она на это рассчитывала. Йен ещё раз посмотрел на рисунок, потом в сторону служебной двери, за которой скрылся Джакор, и хмуро произнёс: — Значит, они готовили это заранее. Захария снова опустила взгляд на красные знаки. С этим, к сожалению, спорить было трудно. — Зак! Ниша звала её откуда-то со стороны колонн. Захария подняла голову, нашла певицу взглядом и начала вставать, придерживая ладонью край ковролина. — Извините, сэр. Мне нужно увести отсюда Нишу. Желательно побыстрее. Йен уже успел окончательно увлечься рисунком. Он опустился перед ним на колени и медленно проводил пальцем вдоль одной из красных линий, явно пытаясь понять логику расположения символов. Захария старательно смотрела исключительно на его руку и на пол, потому что голая спина грандмастера находилась прямо перед глазами и на ней слишком хорошо были видны несколько длинных свежих царапин, с большой вероятностью оставленных чьим-то маникюром. Эту мысль Захария немедленно признала не относящейся к служебным обязанностям и постаралась больше на спину не смотреть. Йен оторвался от рисунка, оглянулся в сторону Ниши и кивнул. — Да, конечно. Захария уже сделала шаг, когда он негромко добавил: — Загляни в часовню, как появится возможность. Она на секунду остановилась. — Да, сэр. Следующий же шаг оказался значительно менее удачным. Под подошвой что-то неприятно хлюпнуло, а порванный подол, который теперь длинной полосой свисал сбоку, одновременно во что-то влез и потянулся за ней по полу. Захария замерла, медленно посмотрела вниз и брезгливо поморщилась. Определять состав жидкости она не стала: для душевного здоровья существовали вещи, которые лучше было не идентифицировать. Она подхватила обеими руками остатки подола, приподняла их почти до колен и пошла к Нише, тщательно выбирая, куда ставить ноги. После последних двадцати минут пол банкетного зала представлял собой карту местности с участками различной степени опасности: осколки, шампанское, перевёрнутая еда, брошенная одежда и несколько пятен, происхождение которых Захария предпочитала считать неизвестным. Краем глаза она заметила Карамера Лайла. Он стоял неподалёку, придерживая за плечи жену, которую уже успел более или менее завернуть в собственный пиджак. Захария невольно посмотрела на неё с любопытством. Сесилия оказалась миловидной женщиной с длинными каштановыми волосами, когда-то, вероятно, уложенными в сложную праздничную причёску, а теперь окончательно рассыпавшимися по плечам. На вид она была немного старше самого Лайла и выглядела удивительно бодро для человека, только что обнаружившего себя голой посреди разгромленного банкетного зала. Она что-то весело говорила мужу, но вдруг подняла голову и увидела Захарию. Сесилия замолчала, широко распахнув глаза. Несколько секунд женщина смотрела прямо на Захарию с совершенно неподдельным недоумением. Потом взгляд резко метнулся к Карамеру, вернулся к Захарии и снова — уже значительно медленнее — к мужу; весёлое выражение исчезло. — Карамер? — спросила она совсем другим, неожиданно обеспокоенным голосом. Захария поспешно отвернулась. Прекрасно. Ей совершенно не хотелось знать, что именно сейчас произошло у женщины в голове. Она ускорила шаг и почти сразу наступила на ещё одну лужу шампанского. Туфля поехала в сторону, Захария выпустила подол одной рукой, взмахнула ею, каким-то чудом удержала равновесие и раздражённо подтянула ткань ещё выше. — Да чтоб вас всех… После этого она пошла дальше уже значительно осторожнее, стараясь смотреть исключительно под ноги и ни в коем случае не проверять, продолжает ли жена Лайла смотреть ей вслед. *** Виктор спускался по лестнице, уже второй пролёт подряд раздражённо споря с Константином. — Ты можешь сколько угодно делать вид, что ASC занимается исключительно бессмысленными репрессиями, но если твой профессор Доулс действительно ни при чём, его отпустят после проверки. — Конечно, — невозмутимо отозвался Константин у него за спиной. — А если не отпустят, значит, проверка доказала, что он виноват. Очень удобная система. — Ты понятия не имеешь, о чём говоришь. — Я прекрасно понимаю, о чём говорю. В отличие от тебя, я хотя бы не называю арест научного сотрудника вопросом государственной безопасности только потому, что у тебя плохое настроение. — У меня вовсе не плохое настроение. — Виктор, ты пятнадцать минут назад приковал себя наручниками к лестнице. — По совершенно объективной причине. — Именно это я и имею в виду. Виктор уже открыл рот, чтобы ответить, но вдруг остановился посреди лестничного пролёта. Константин, шедший следом, едва не врезался ему в спину. — Ты что… Он проследил за взглядом Виктора вниз, в зал, и почти сразу выразительно закатил глаза. — О, ради Тени, Виктор. Ты что, сегодня видел мало голых коленок? Виктор ничего не ответил. Внизу, среди медиков, охраны, разбитой мебели и людей, постепенно возвращавших себе одежду и достоинство, через зал шла Захария. Обеими руками она поддерживала порванный подол чёрного платья, отводя ткань в сторону, и двигалась странной, осторожной походкой, бегло осматривая пол перед каждым шагом. На первый взгляд в этом не было ничего необычного. Пол был залит шампанским, водой, соусами и ещё несколькими жидкостями, происхождение которых Виктор предпочёл не определять даже с высоты второго этажа. Техномантка, видимо, просто не хотела наступать в них и пачкать туфли. Она сделала ещё несколько шагов, отвлеклась, посмотрев куда-то в сторону, и почти сразу поскользнулась. Одна нога резко ушла вперёд, Захария взмахнула рукой, чудом восстановила равновесие, раздражённо фыркнула и снова подхватила подол обеими руками. Константин демонстративно вздохнул. — Не пялься так, Виктор. Это уже неприлично. Лучше посмотри направо, там глава Департамента биоугроз с голой гру… — Замолчи. Ты мешаешь. Константин замолчал скорее от неожиданности, чем из послушания. Виктор продолжал смотреть вниз. Что-то было не так — причём не с самой Захарией. Её поведение было совершенно банальным: она выбирала сухие участки пола, обходила осколки и пятна, иногда приподнимала платье выше, чтобы не волочить ткань по грязи. И всё же какое-то движение неприятно цепляло память. Перед особенно большой лужей она снова остановилась, высоко подняла одну ногу и на мгновение задержала колено в воздухе, прикидывая, куда лучше поставить ступню. Потом, видимо решив, что хороших вариантов всё равно нет, коротко перепрыгнула через мокрый участок. Виктор нахмурился. Он уже видел это движение — не здесь, совсем в другом месте. Перед глазами почти без приглашения всплыл фрагмент записи с камер наблюдения после одной неудачной операции в Трущобах. Изображение было плохим, с помехами и мёртвыми зонами, но некоторые моменты он пересматривал достаточно много раз. Неизвестный в чёрном шёл между лежавшими на земле бойцами спецназа, не спеша и старательно обходя лужи крови. Переступая через тело одного из бойцов, он нелепо высоко поднял ногу и одновременно придержал рукой край своего дурацкого длинного плаща, чтобы тот не испачкался. Виктор медленно выпрямился. Нет, совпадение. Люди одинаково обходят грязь, в этом не было ничего… Он вспомнил ещё кое-что: стекло, отражение — или фигуру за стеклом; запись была слишком плохой, чтобы потом уверенно сказать, что именно он тогда видел. Золотые наплечники, тяжёлый чёрный плащ и та же манера приподнимать ткань перед тем, как переступить через препятствие. Виктор очень медленно перевёл взгляд с Захарии на зеркальные панели стены за ней и замер. В отражении следом за ней шла фигура — та самая. Широкие золотые наплечники, тёмная одежда, красная ткань, металлическая маска. Она двигалась в точности вместе с женщиной, повторяя каждый шаг, но чуть утрированно, почти издевательски. Захария осторожно переставила ногу через узкое мокрое пятно. Фигура в зеркале подняла ногу заметно выше, чем требовалось, и очень тщательно перенесла её через воображаемое препятствие. Захария подтянула подол, а фигура придержала собственный плащ. Виктор не двигался. Внизу никто не реагировал: медики проходили прямо перед зеркальной стеной, охрана что-то обсуждала возле перевёрнутого стола, кто-то накрывал чужие плечи найденным пиджаком, но ни один человек даже не повернул головы. Фигура в золоте вдруг остановилась. Захария продолжила идти, а отражение — нет. Виктор почувствовал, как по позвоночнику медленно прошёл холод. Фигура повернула голову прямо к нему. Несколько секунд они смотрели друг на друга через весь зал. Потом существо снова подняло ногу — теперь уже совершенно нелепо высоко, будто намеренно передразнивая только что увиденное движение, — и очень дружелюбно помахало Виктору рукой. Виктор молчал ещё несколько секунд. На этот раз даже Константин ничего не говорил. Виктор спросил, не отрывая взгляда от зеркала: — Ты его видишь? — Кого? Виктор едва заметно кивнул в сторону зеркальной стены. — В зеркале. Он машет. Константин посмотрел на зеркальную стену, потом на Виктора и снова на зеркало. Его лицо постепенно приобрело выражение осторожного беспокойства. — Кажется, сигарета наконец подействовала. Виктор медленно закрыл глаза, несколько секунд постоял так, затем выдохнул, выпрямился и коротко встряхнул головой. — Я сошлю тебя в лагеря. Константин удовлетворённо кивнул. — Вот. Это уже больше на тебя похоже. *** Захария шла через зал к Нише, изо всех сил стараясь не смотреть ни на Карамера Лайла, ни тем более на его жену, и довольно быстро выяснила, что смотреть здесь вообще было особенно некуда. Две женщины в мятых вечерних платьях вели к выходу третью, почти повисшую у них на руках. Та рыдала взахлёб, судорожно хватая ртом воздух и почти не разбирая дороги. Чуть поодаль мужчина с белым как мел лицом что-то торопливо объяснял другому, одновременно застёгивая рубашку и размахивая свободной рукой. Каждые несколько секунд он оглядывался на плачущую женщину. Его собеседник не отвечал и стоял напротив, тяжело дыша, со сжатыми кулаками. Захария отвела взгляд, чувствуя, как сводит челюсть. Зал выглядел отвратительно и ощущался примерно так же. В воздухе всё ещё висел запах алкоголя, духов, пота, озона и чего-то горелого; под ногами хрустело стекло, вокруг торопливо собирали одежду, кто-то плакал, кто-то ругался, кто-то смотрел в одну точку с таким лицом, будто очень хотел оказаться где-нибудь ещё. Объективно ничего самого страшного вроде бы не произошло: Захария не видела тел, которые выносили бы без движения, не видела крови в количествах, после которых уже не задаются вопросом, выживет ли человек. Когда Сопротивление пыталось взорвать купол, всё было куда хуже в самом прямом смысле — были погибшие, раненые и люди, которых потом действительно приходилось выносить. И всё же почему-то сейчас казалось хуже. Не разумом — разум как раз настойчиво сообщал, что сравнение идиотское. Просто от всего произошедшего оставалось мерзкое, липкое ощущение, одновременно похожее на неловкость, гадливость и чужой стыд, к которому примешивалось непонимание, где вообще проходила граница между тем, что люди сделали сами, и тем, что с ними сделали. Захария ещё сильнее сжала губы и пошла дальше. Ниша стояла возле генерала Ларсона. Захария остановилась рядом, машинально оглядывая зал поверх её плеча. Теперь ей всё время казалось, что где-нибудь среди людей мелькнёт знакомое золото — широкий острый наплечник, край чёрного плаща или стальная маска. Она понимала, что это уже начинает становиться паранойей, но после сегодняшнего вечера паранойя неожиданно выглядела вполне разумной профилактической мерой. Ларсон в этот момент что-то говорил Нише, однако, заметив подошедшую Захарию, на секунду сбился. Его взгляд скользнул по порванному чёрному платью, задержался на лице, и генерал, видимо, решил, что перед ним одна из многочисленных помощниц певицы, которым по должности полагалось внезапно материализовываться рядом в самые неудобные моменты. Он снова повернулся к Нише. — Полагаю, вам лучше уйти как можно скорее. Не стоит вам на это смотреть, Ниша. К тому же среди гостей наверняка пробралась парочка журналистов. Ниша мрачно оглядела зал. — Боюсь, при таких условиях им было негде спрятать камеру. Ларсон поморщился так, будто мысль уже успела прийти ему в голову и совершенно не понравилась. Ниша повернулась к Захарии. — Уходим. Не дожидаясь ответа, она схватила её за руку и потащила в сторону выхода. Захария послушно пошла следом, всё ещё придерживая другой рукой порванный подол и стараясь не наступать ни во что особенно подозрительное. По дороге их догнали Дейв с Джеффом. Джефф каким-то образом успел потерять пиджак и теперь выглядел так, словно сбежал с очень неудачной свадьбы, а Дейв сохранял вид человека, который собирался отрицать вообще всё произошедшее до конца жизни. Последней к ним присоединилась Амелия, неся в одной руке ножку от стула. Захария пару секунд наблюдала, как Ричер шагает рядом и разглядывает добычу с почти философской задумчивостью. Амелия несколько раз покрутила ножку в ладони, явно собираясь просто бросить её где-нибудь по дороге, потом остановила движение, ещё раз осмотрела гладкое дерево и пробормотала: — Нет, красотка. Лучше ты пока побудешь у меня. После чего сунула ножку под мышку и пошла дальше. Джефф тем временем заметил, что Ниша всё ещё держит Захарию за руку, и обеспокоенно спросил: — Лейтенант, вы в порядке? Захария глубокомысленно промычала что-то неопределённое. Ниша сразу оглянулась на неё через плечо, а Амелия фыркнула. — Ещё бы блонди была не в порядке. В отличие от нас всех, она даже не попыталась раздеться до трусов. Она критически осмотрела платье Захарии, которое после падений, молнии и ковра уже с трудом напоминало тот наряд, в котором та вошла в зал. — По крайней мере, намеренно. — Вообще-то я тоже не пытался, — заметил Дейв. Джефф немедленно повернулся к нему. — А что это тогда было в коридоре, а? Дейв резко посмотрел на него. — Ничего не было в коридоре. Рот захлопни. Амелия медленно расплылась в довольной улыбке. Захария подозрительно посмотрела сначала на Дейва, потом на Джеффа, однако уточнять решила не сейчас. Тем более что собственный взгляд почти сразу привлёк наряд Амелии. Ярко-красное платье за вечер лишилось значительной части прежнего лоска, а местами и подола, и теперь в сочетании с ножкой от стула в качестве аксессуара создавало впечатление, будто Ричер только что выиграла особенно агрессивный конкурс красоты. До двери они добрались без новых происшествий. Ниша первой вышла в служебный коридор и сразу куда-то стремительно зашагала, сворачивая за ближайший угол. Захария шла за ней, всё ещё пребывая в лёгком ступоре. В коридорах было светло, серо и сравнительно тихо. После банкетного зала обычные стены, технические двери и ровный потолочный свет должны были успокаивать, но почему-то не успокаивали совершенно. Теперь Захарии казалось, что из-за любого поворота вот-вот покажется край золотого наплечника. Она тут же мысленно выругалась: с чего вообще тому, что сегодня вышло на сцену под софиты и при полном зале, теперь прятаться по тёмным углам служебных коридоров? Если уж эта дрянь захочет появиться снова, она, судя по всему, найдёт способ сделать это максимально заметно и максимально неуместно. — Меня больше интересует, что это вообще было в зале, — сказала Ниша, вырывая её из размышлений. Она немного замедлила шаг и обернулась. — И на сцене. Зак? Захария подняла на неё взгляд. — Я-то откуда знаю? Я тебе говорю, я видела культиста Тени. Это всё, что я могу сказать точно. — Очень обнадёживает, лейтенант, — пробормотал Джефф. Амелия, до этого молча шагавшая рядом со своей новой табуреточной собственностью, вдруг спросила: — А куда мы, собственно, идём? Ниша остановилась и несколько секунд смотрела вперёд, потом вверх, в потолок, словно надеялась найти там указатель с правильным ответом. После этого повернула голову к остальным и с неожиданно вопросительной интонацией сказала: — Пить? Захария моргнула. — Что? Её голос совершенно утонул в радостном возгласе Амелии: — Слава Тени, хоть один разумный человек! Амелия произнесла это с таким искренним облегчением, что Захария уже собиралась заметить, насколько сомнительным выглядит употребление этой фразы сегодня, когда из бокового коридора кто-то шагнул им навстречу. Она дёрнулась раньше, чем успела рассмотреть человека, и рука почти сама пошла вверх. Золотых наплечников не было: вместо них был очень дорогой тёмный пиджак, слегка перекошенный шарф и знакомое пожилое лицо. Константин Уотчер вышел из-за угла, покачиваясь ровно настолько, чтобы это уже можно было заметить, но ещё нельзя было с уверенностью назвать походкой пьяного человека. В одной руке он держал электронную сигарету, из которой лениво тянулся пахнущий чем-то фруктовым дым. Увидев Нишу, Константин вскинул обе руки. — Ниша, душа моя! Вот ты где! А я всё тебя искал. Потом увидел, что происходит, и решил, что будет лучше, если я тебя не найду. Он сделал ещё один шаг, слегка пошатнулся и вынужден был опереться плечом о дверной проём. Ниша удивлённо моргнула. — Константин? Она наконец отпустила руку Захарии и быстро подошла к нему. — Ты в порядке? — О, дорогая, да! — с неожиданным энтузиазмом сообщил Константин. — Я давно не был в таком порядке. После чего покачнулся ещё сильнее. Ниша успела схватить его за плечо, а Захария подозрительно прищурилась. Рядом Дейв немного наклонился к ней и негромко пробормотал куда-то в район её плеча: — Готовый. — Я вижу. Константин между тем попытался выпрямиться, не рассчитал направление и начал медленно оседать вдоль дверного косяка. — Да чтоб тебя, — выдохнула Ниша. Дейв с Джеффом одновременно шагнули вперёд. Константина перехватили под руки, прежде чем он успел окончательно познакомиться с полом. Тот отнёсся к своему спасению философски, позволил поднять себя обратно и некоторое время задумчиво рассматривал сначала Дейва, потом Джеффа, словно пытался вспомнить, видел ли их когда-нибудь раньше. — Молодые люди, — наконец сообщил он. — Вы очень надёжные. — Действительно? — осторожно спросил Джефф. — Особенно ты. — Спасибо. Дейв тяжело вздохнул. Оставлять Константина в служебном коридоре Ниша категорически отказалась. Куда именно его следовало доставить, сам Константин объяснить не смог: он последовательно предложил кабинет, дом, мастерскую, позвонить какой-то Мари и один ресторан, который, по словам Ниши, закрылся лет пятнадцать назад. В итоге решение приняли за него. *** Через некоторое время Захария обнаружила себя в месте, где раньше бывала только снаружи. Несколько раз ей уже приходилось ждать Нишу у входа в этот комплекс, но внутрь она никогда не заходила и теперь с некоторым удивлением смотрела по сторонам. Гостевые апартаменты в верхнем уровне Офира выглядели так, будто человек, отвечавший за их оформление, получил приказ продемонстрировать умеренную роскошь, неправильно понял слово «умеренную» и решил никого не переспрашивать. Захария так и не поняла, принадлежала ли квартира Нише, арендовала ли она её или певицу просто поселили здесь за государственный счёт на деньги честных налогоплательщиков, потому что Ниша была красивая и знаменитая. Последний вариант почему-то казался наиболее правдоподобным. Квартира была огромной. Одну стену гостиной почти целиком занимали панорамные окна, за которыми раскинулся ночной Офир: огни верхних уровней, светящиеся линии транспортных магистралей, далёкие купола и тёмные провалы между кварталами. В обычных обстоятельствах Захария наверняка подошла бы ближе и хотя бы минут десять смотрела вниз, но сейчас ей было не до того. Большая часть помещения оказалась завалена чемоданами Ниши. Одежда занимала диван, два кресла, половину длинной тумбы и какую-то конструкцию, назначение которой Захария определить не смогла. Туфли встречались в самых неожиданных местах. За первые десять минут Захария трижды едва не споткнулась, причём в последний раз обнаружила пару серебристых туфель между журнальным столиком и декоративным вазоном с искусственным деревом. Чтобы вообще куда-нибудь сесть, им пришлось сначала очистить диван. С него сгрузили несколько платьев, меховую накидку, две сумки, коробку с украшениями, свёрток неизвестного назначения и что-то кружевное, что Дейв поднял двумя пальцами, посмотрел на Нишу и без единого слова положил обратно. Константина разместили первым. Он лёг на спину с удивительной аккуратностью, вытянулся почти по стойке смирно и через несколько минут уснул, прижав к груди одну из туфель Ниши. Как именно туфля оказалась у него в руках, никто не заметил. Ниша сначала попыталась её забрать, но Константин во сне сжал пальцы сильнее, поэтому она махнула рукой. Теперь он лежал посреди дивана, иногда негромко похрапывал и производил впечатление человека, заранее репетирующего собственные похороны. Остальные расселись где пришлось. Захария забралась с ногами в глубокое кресло и натянула на плечи пиджак Дейва. Тот накинул его на неё ещё по дороге, когда некоторое время шёл сзади, а потом вдруг издал отчаянный звук и сказал: — Нет. Я не могу на это смотреть, лейтенант. После чего снял пиджак и почти насильно завернул Захарию в него. На самом Дейве теперь почему-то было белое меховое болеро Ниши; откуда оно взялось, Захария уже не спрашивала. Болеро едва прикрывало его плечи и заканчивалось где-то около лопаток. На широкой фигуре Дейва оно выглядело настолько неправильно, что Захария несколько раз начинала смотреть на него, потом вспоминала произошедшее за вечер и решала, что меховая женская накидка на солдате вообще не входит даже в первую десятку сегодняшних странностей. Джефф сидел на краю второго кресла и выглядел слегка помятым, но в целом довольным уже тем, что снова способен отвечать за собственные действия. Амелия заняла место на ковре возле журнального столика, положив рядом ножку от стула. Ниша принесла шампанское. Захария сделала глоток и сразу поняла, что оно дороже того, которое подавали у Ларсона. Она не могла бы объяснить, почему. Возможно, потому что оно не было кислым. Возможно, потому что пузырьки ощущались как-то благороднее. Возможно, организм просто уже начинал путать алкоголь с психологической помощью. С едой оказалось сложнее: после недолгого исследования холодильной камеры выяснилось, что в холодильнике Ниши имелись банка консервированного горошка, одна плитка шоколада и количество косметики, достаточное для небольшой театральной труппы. Шоколад разделили на пять частей, а горошек никто пока открывать не решался. Амелия отпила шампанского, медленно обвела взглядом помещение и присвистнула. — Нехреновая хата. Откуда? Ниша устроилась боком в кресле, поджав одну ногу, и спокойно ответила: — Она не моя. Меня пригласили пожить здесь, пока я в Офире, чтобы не таскаться по гостиницам. У меня много друзей. Амелия хмыкнула. — Ещё бы. Какая-нибудь шишка с погонами? Ниша ничего не ответила, и Амелия довольно улыбнулась, продолжив: — Я знаю этот комплекс. Тут в основном наши вояки обитают. Те, что поскромнее и ленятся строить себе личный дворец. Захария медленно подняла взгляд к потолку. — Поскромнее? Тут в холле лепнина из мрамора. С дивана раздался сонный голос: — Подделка. Пошлость. Все посмотрели на Константина. Тот приоткрыл ровно один глаз, покосился на Захарию с выражением человека, вынужденного исправлять чужое эстетическое невежество, и почти мгновенно снова его закрыл. Через несколько секунд храп возобновился, а туфлю Ниши он прижал к груди ещё крепче. Захария некоторое время смотрела на него, чувствуя, как внутри постепенно растёт потребность объяснить хотя бы самой себе, каким образом жизнь привела её именно сюда: в роскошную квартиру неизвестного владельца, с бокалом чужого шампанского, в порванном платье и пиджаке, напротив Дейва в белом меховом болеро, рядом с Амелией Ричер и ножкой от стула, пока известный художник, некогда рисовавший пропагандистские плакаты Изобилия, спал на диване в обнимку с женской туфлёй. Объяснение не находилось. Ниша пожала плечами. — Да, офицеров здесь много. Иногда заходишь в лифт — и почти попадаешь на заседание штаба армии. Очень удобно. Захария оторвала взгляд от Константина, который продолжал изображать очень довольный жизнью труп, и подозрительно покосилась на Нишу. Та совершенно не обратила на это внимания. Она откусила один из пяти драгоценных кусков шоколада и некоторое время задумчиво жевала, глядя в бокал. — Значит, это была музыка, — наконец сказала она. — Я никогда с таким не сталкивалась. Это какой-то гипноз? Амелия фыркнула. — Гипноз через попсу? Звучит ещё безумнее, чем прошлогодний бюджет на починку роверов. Ниша очень медленно подняла на неё глаза. — Гипноз через что? Амелия отпила шампанского. — Попсу. — Музыка Ниши была только вначале, — поспешно перебила Захария, почувствовав, что разговор движется в направлении, которое совершенно не поможет расследованию. — Потом она сменилась. Там был какой-то марш или гимн. А потом… оно начало говорить. Ниша повернула голову к ней. — Ты тоже считаешь мою музыку попсой? Захария замерла с открытым ртом: это было настолько несправедливо, что несколько секунд она вообще не смогла подобрать ответ. По ощущениям ситуация напоминала тот случай, когда капитан Элиза потребовала объяснить, почему во время патруля на рынке, проводившегося ради общественного спокойствия, Дейв с Джеффом засунули кого-то головой в мусорный бак. Захария тогда тоже совершенно точно знала, что происходило нечто значительно более сложное, чем выглядело со стороны, однако объяснение почему-то с каждой секундой делало всё только хуже. Спасение пришло с дивана. — Ниша, душа моя, попса — это не оскорбление твоего творчества. Константин снова не спал, но глаз он на этот раз даже не открыл. — Совсем наоборот. Это значит, что твоё творчество настолько глубоко проникло в повседневную культуру общества, что даже такие… Он поднял руку с электронной сигаретой, лениво повёл пальцем сначала в сторону Захарии, потом в сторону Амелии и закончил: — …культурно неотёсанные личности вынуждены признавать его общественную значимость. Захария раздражённо клацнула зубами и задумалась. Терактом произошедшее назвать язык не поворачивался; оргией — можно было, но это описывало только часть проблемы. Ритуалом — возможно, однако тогда пришлось бы признать слишком много вещей, которые Захарии очень хотелось пока не признавать. Ниша фыркнула и откинулась глубже в кресле. На лице появилось выражение лёгкого удовлетворения. Захария мысленно вычеркнула один из эпитетов, которыми до этого награждала Константина Уотчера. Эта сомнительная личность явно знала, что делала, и от этого стало только хуже. Амелия тем временем перевела взгляд на Захарию. — А почему на тебя-то не подействовало? Захария почувствовала, как что-то внутри неприятно сжалось. — В смысле? — В прямом. Джеффа унесло почти сразу. Нишу накрыло. Дейва тоже всё-таки взяло, а он здоровый как крот-мутант. А этот дед, кажется, выжил только потому, что уже был занят другим способом изменения сознания. Она покосилась на Константина. — Я слышу, — сообщил Константин, не открывая глаз. — Поздравляю. Амелия снова посмотрела на Захарию. — А ты как была нормальная, так и осталась. — Я техномант. Ответ вылетел слишком быстро, и Амелия заинтересованно приподняла брови. — И? — И… — Захария на секунду замялась. — Может, поэтому. Амелия задумалась. — Я видела, как ваш грандмастер разгуливал по залу в одних штанах. Он, кстати, ничего, даром что седой. Захария медленно вдохнула. — Не знаю. Женщины-техноманты отличаются от мужчин-техномантов. Может, поэтому на меня не подействовало. Это было первое объяснение, которое пришло ей в голову и хотя бы теоретически нельзя было опровергнуть в течение ближайших трёх секунд. — Или из-за головы, — добавила она. — У меня была черепно-мозговая травма в детстве. Джефф открыл рот, но Захария посмотрела на него, и он тут же передумал. Она повернулась к Дейву. — А тебя ведь контузило, да? Дейв приподнял бровь. — Было дело. — Может, поэтому тебя взяло медленнее. — Из-за контузии? — переспросил он. — Но как это вообще могло повлиять? Джефф немедленно пришёл на помощь. — Лейтенант имеет в виду, что ты медленно соображаешь, Дейв, поэтому даже гипноз до тебя шёл полча… Он не договорил: Дейв ткнул его локтем в бок. — Ай! — Я предупреждал. Амелия задумчиво покрутила бокал. — Контузия, значит. Может, дело вообще в слухе? Все посмотрели на неё, и Амелия пожала плечами. — Ну а что? Если эта дрянь работала через звук. Вы, техноманты, всё время молниями швыряетесь и друг друга током шарахаете. От такого хочешь не хочешь, а хоть немного оглохнешь. А ты, Дейв? — Я нормально слышу. — Уверен? — Если бы я по слуху норматив не проходил, меня бы нахрен комиссовали. — Логично. Ниша ничего не сказала, только нахмурилась и быстро посмотрела на Захарию. Вот это Захарии не понравилось: такое лицо у Ниши означало, что Ниша думала. А Захарии в последнее время совершенно не нравилось, когда Ниша начинала думать, потому что певица обладала неприятной привычкой в конце концов до чего-нибудь додумываться. Учитывая, что меньше часа назад она сама сообразила нацепить сценические наушники, раздобыть пистолет и начать методично расстреливать динамики, пока половина зала занималась коллективной потерей человеческого достоинства, мыслительные способности Ниши явно находились выше безопасного уровня. Захария сделала большой глоток шампанского. Амелия, очевидно решившая, что сегодня Захария ещё недостаточно пострадала, неожиданно спросила: — Кстати, всегда хотела узнать. Техноманты правда бьются током во время оргазма? Захария ответила автоматически: — Не знаю. Тишина наступила мгновенно. От Джеффа раздался отчаянный высокий хрип, Дейв медленно поднял глаза к потолку, словно рассчитывал обнаружить там запасной выход, Ниша замерла с бокалом у губ, а Амелия моргнула. — Сочувствую. Захария поняла, что именно сказала, примерно на секунду позже. — Я не это… Амелия продержалась ещё три секунды, потом согнулась пополам и расхохоталась. Джефф зажал лицо ладонями. Дейв продолжал смотреть в потолок с выражением человека, который всеми силами пытался дистанцироваться от разговора, но белое меховое болеро сильно мешало ему сохранить достоинство. Ниша медленно опустила бокал. — Зак… — Молчи. — Я ничего не сказала. — Вот и не говори. Амелия уже почти лежала на ковре, одной рукой держась за живот, а другой всё ещё каким-то чудом не выпуская шампанское. — Не знаю! — повторила она сквозь смех. — Тень, ну ты даёшь… Захария молча насупилась, решив что любой попыткой что-то объяснить только сделает свою жизнь ещё хуже, очень медленно опустила руки и уставилась в свой бокал. Ей хотелось домой, но проблема была в том, что дома у неё никакого и не было. В казармы тоже не хотелось — там были люди. Оставалась канализация, и вот она подходила идеально: там было темно, сыро, отвратительно пахло и иногда водилась электросаранча, зато у неё имелось одно огромное преимущество перед нынешней компанией — она не умела разговаривать. По крайней мере та, которая до сих пор попадалась Захарии.