Вернутся к фанфику

давай целоваться

15 марта 2026, 16:27
Воздух в Отделе тайн и так никогда не отличался свежестью, но сейчас он будто загустел, стал каким-то застоявшимся болотом. В ушах стоял низкий гул, от которого ныли зубы и хотелось постоянно чесать затылок. Я чувствовал эту вибрацию подошвами ботинок — мелкую, противную, как будто само здание Министерства пыталось выплюнуть нас отсюда. Я опять завел старую пластинку про то, что план — откровенное говно, и что Реддл со своим «впитыванием» магии просто ищет изысканный способ самоубийства. — Гарри, за последние два дня в Министерстве еще минус два человека, — Том стоял к арке почти вплотную, разглядывая пустоту с таким интересом, будто там крутили бесплатное кино. — Причем из другого крыла. Улавливаешь, к чему веду? Конечно, я понимал. Это значило, что паразит больше не сидит в своей песочнице. Пульсация расползалась по этажам, как чернильное пятно по салфетке. Скоро здесь всё начнет схлопываться, и нас накроет первыми. — Я просто говорю, что это ненормально, — буркнул я. Руки дрожали, и я поглубже запихал их в карманы аврорской куртки, чтобы Том не заметил. Бесит. Нельзя так трястись, когда тебе к тридцати уже ближе, чем к тринадцати, но тело не слушалось. Тревога была какой-то липкой, она забиралась под одежду вместе с этим гулом. — Ты не можешь быть уверен. Никто, блять, не может быть в этом уверен. — Всё будет в порядке, — Том, спокойный как удав, наконец обернулся. И это его спокойствие бесило меня еще больше, чем дрожь в теле. Он выглядел так, будто мы собрались обсудить заголовок в «Пророке», а не потенциальный взрыв его ядра. — Со мной ничего не случится. В худшем случае — просто не получится. Ядро целое, душа в сохранности. Чего ты застрял? Мне хотелось рявкнуть, что я застрял, потому что он несет херню. Нельзя просто так взять и впитать в себя выброс магии, которая косит людей десятками — это не стакан воды выпить. Но я видел, как у него начинают дергаться желваки. Реддл злился. Воздух между нами натягивается, становясь тонким и острым, как леска; еще одно слово — и я сломаю этот наш странный кособокий мир, который мы вчера склепали. Один мой выпад, и Том снова выставит иголки, а я опять стану «глупым Поттером», который ничего не понимает. Я заставил себя промолчать, постарался сглотнуть панику, которая стояла комом в горле, потому что откровенно боялся давить на него сильнее. Боялся, что если сейчас сорвусь, то завтра мне уже некого будет спасать (и не с кем будет идти на обещанное свидание). Я выгреб из сумки тяжелые, потемневшие от времени амулеты, которые приволок с собой из дома Блэков. Следом пошли банки с краской и большой фолиант. Книга была такой старой, что от нее пахло не просто пергаментом, а чем-то кислым и почти гниющим. Наверное, целостность фолианта держалась исключительно на магии, которая не давала страницам рассыпаться в труху. Руки все еще подводили; когда я попытался подцепить крышку банки, металл издевательски звякнул и крышка соскользнула на пол. — Хочешь, я сам всё сделаю? — голос Тома прозвучал совсем рядом, тихий и какой-то непривычно мягкий. Он уже снимал пиджак, бросив его прямо на пыльный пол, и принялся за пуговицы рубашки. Движения у него были уверенные, почти ленивые, и мне совершенно не нравился этот контраст с моим состоянием. — Нет, — отрезал я, стараясь не смотреть на то, как полоска бледной кожи становится всё шире. — Я хочу быть рядом, если тебе станет плохо. Я окунул кисточку в краску — вязкая, ярко-красная жижа пахла медью и полынью — ожидая, пока он закончит раздеваться. Любое движение Тома отдавалось у меня где-то под ребрами. Шуршание ткани, щелчки пуговиц — в тишине звуки казались оглушительными. Я смотрел на его руки и чувствовал, как к горлу подкатывает странная смесь из тревоги и какого-то неуместного, горячего возбуждения. — Белье надо снимать? — Том спросил это совершенно буднично, а в глазах, клянусь, был вызов. Он замер, глядя на меня в упор, и я кожей почувствовал, как он упивается моей неловкостью. Я шумно выдохнул, глядя на него. Том стоял передо мной в одних боксерах — высокий, очень бледный в полумраке, с четко прорисованными ребрами. Свет от ламп падал сбоку, подчеркивая каждую косточку, каждую мышцу, которая перекатывалась под кожей. Мне на секунду захотелось ляпнуть «да». Снять с него вообще всё, чтобы не осталось ни одной преграды, ни одного клочка ткани. Хотелось вытащить откуда-нибудь прожектор — в этом блядском Отделе было слишком темно, — чтобы я мог просто смотреть, смотреть, смотреть. Запоминать каждую черточку, каждый изгиб его тела, пока он еще здесь, пока не превратился в громоотвод. Но я только мотнул головой, отгоняя наваждение и стараясь сфокусироваться на работе. — Нет, в книге написано, что руны нужно нанести только на спину, ноги и грудь. Том едва заметно усмехнулся — одними только уголками губ, но в этом жесте было столько снисходительного превосходства, что мне захотелось ткнуть его кисточкой прямо в нос. Он сделал шаг вперед, бесцеремонно вторгаясь в мое личное пространство, и послушно сложил руки за спиной. Теперь я кожей чувствовал исходящее от него тепло, смешанное с запахом крепкого кофе и какой-то едва уловимой ноткой дождя. — Ну давай, артист, твори, — бросил он. Я начал медленно. Пальцы сжимали черенок кисти так сильно, что сводило суставы; я боялся, что линия прервется и вся эта доисторическая мазня пойдет коту под хвост. Кончик коснулся его груди, и я увидел, как по бледной коже тут же пробежали мелкие мурашки. Вел кисть меж ребер, оставляя кроваво-красный след прямо над солнечным сплетением, а Том не шевелился, но я слышал, как его дыхание стало чуть глубже. Это было странно. Я должен был думать о спасении Министерства, о том, что скоро этот человек может просто сгореть у меня на глазах, но вместо этого я ловил ритм его сердца. Красная вязь древнего письма обрамляла ключицы, сползала к животу. Каждый раз, когда мягкий ворс касался кожи, меня чуть потряхивало — не то от страха, не то от неуместной близости. Я опустился на колени, чтобы продолжить. Тяжелый запах краски забивал ноздри, кружил голову. Я вел рунную вязь от самых ступней, медленно поднимаясь к коленям, а потом выше, по внутренней стороне бедра. Моя рука находилась всего в паре сантиметров от края его белья. Я чувствовал, как бешено колотится мой собственный пульс в кончиках пальцев, и мне казалось, что Том тоже это слышит. В этом зале было так тихо, что он не мог не слышать. Казалось, если я сейчас подниму голову, то просто сгорю под его взглядом. — Долго еще? — Том чуть склонил голову, глядя на меня сверху вниз. Его голос стал гуще, в нем появилась какая-то вязкая, бархатистая вибрация. Мне внезапно, до дрожи в коленях, захотелось, чтобы он этим голосом мне что-нибудь приказал. Просто чтобы я перестал быть ответственным за этот момент, чтобы он забрал контроль себе. Так, Поттер, ну вот это уже лишнее. Я все-таки поднял взгляд и тут же наткнулся на его улыбку — холодную, легкую, едва ощутимую. Он смотрел на меня с таким видом, будто всё происходящее — и мой дрожащий голос, и влажные ладони — было частью его грандиозного плана по моему смущению. Стоять на коленях перед почти голым Реддлом в пустом зале Министерства было… ну, скажем так, крайне неприлично. В голове на секунду мелькнула совершенно идиотская мысль: выкинь кисточку, замени на язык. До одури хотелось оставить на бледной коже след, пометить по-своему, вспомнить, какой он на вкус — горький от кофе, или холодный и терпкий, каким кажется. Но я только в который раз тряхнул головой, отгоняя картинку, и резко поднялся с колен. Кровь прилила к лицу так, что уши запульсировали. Я поспешил зайти ему за спину, чтобы Том не видел моего позорного румянца. Я продолжил вязь. Краска ложилась идеально, линия скользила меж лопаток, вырисовывая острые углы вдоль позвоночника до самой поясницы. Том стоял неподвижно, как мраморная статуя, но я чувствовал, как от его кожи исходит почти лихорадочный жар. Закончив со спиной, я снова опустился на пол — нужно было дорисовать последние штрихи вдоль лодыжек. Где-то на середине правого бедра я окончательно поплыл. Сопротивляться было бесполезно — это была какая-то химическая реакция, которую я не мог контролировать. Рассудок просто отключился, оставив только инстинкты. Перед тем как провести финальную черту, я не выдержал и прижался губами к внутренней стороне его колена. Всего на секунду — короткий, почти невесомый поцелуй, от которого по залу пронесся его прерывистый, резкий выдох. — Держи себя в руках, — хмыкнул я, стараясь придать голосу максимально деловой тон. Я провел последнюю руну и отстранился, любуясь своей работой. Выглядело это жутко и красиво одновременно — кровавый узор на белом мраморе. — Щекотно, — глухо отозвался Том. — У тебя всегда встает от щекотки? — не удержался и ехидно усмехнулся в ответ, поднимаясь на ноги. Я демонстративно занялся банкой с краской, с силой закручивая крышку, лишь бы не смотреть ниже его пояса. Боже, Поттер, тебе же уже не семнадцать, остудись, возьми себя в руки. Том в ответ только улыбнулся — самодовольно и сыто. Он выглядел так, будто уже победил во всех войнах сразу, стоя посреди Отдела тайн в одних боксерах и с совершенно недвусмысленным стояком. Его это, кажется, вообще не смущало. — Ты точно уверен? — я спросил это, кажется, уже в шестой раз за последние три часа. Слова вылетали на автомате, просто чтобы заполнить эту гудящую, высасывающую все силы тишину. Мне нужно было, чтобы он злился, язвил — делал хоть что-то, подтверждающее, что он все еще здесь, со мной, а не в своих суицидальных планах. Реддл только закатил глаза — привычный, почти успокаивающий жест, если бы не мертвенная бледность его лица. Он взял со стола один из амулетов, покрутил его в длинных пальцах, проверяя цепочку. — Встретимся на той стороне, да? — бросил он совершенно буднично, будто мы договаривались пересечься в пабе после смены. Мне это с-о-в-е-р-ш-е-н-н-о не понравилось. Под ложечкой противно засосало. — Сука, не шути так, — прошипел я, чувствуя, как ладони снова позорно потеют. Я схватил второй амулет так крепко, что металл впился в кожу, оставляя глубокие вмятины. Реддл сделал шаг, потом еще один. Медленно, будто прощупывая босой ногой дно незнакомого омута, он пересек невидимую границу, за которой пульсация из простого гула превращалась в физическое давление. Я шагнул следом, преодолевая внезапную тошноту, и протянул ему раскрытый фолиант. Книжка ходила ходуном в моих подрагивающих руках. Том глубоко вдохнул, расширяя грудную клетку так, что прорисованные мной руны натянулись и ожили. Казалось, он запасается кислородом перед погружением на самое дно. Он надел амулет на шею — тяжелый металл глухо стукнул о его грудь, прямо по красным линиям, — и начал читать. Его голос был тихим и низким. Это не было похоже на обычное заклинание; скорее на шелест сухой травы или на шипение древнего змея в густых зарослях. В этом полумраке, расписанный красной вязью, Том выглядел как какой-то сумасшедший языческий бог. Он начал чуть раскачиваться в такт словам. Воздух вокруг него уплотнялся, становился гуще, будто превращаясь в невидимый кисель, через который свет проходил с трудом. Я чувствовал, как вибрация от пола переходит на мои подошвы, поднимается выше, заставляя внутренности ныть. Но Том… Тома начало трясти по-настоящему. Сначала это было похоже на легкий озноб, будто ему просто стало холодно в одних боксерах в этом склепе. Но с каждой секундой дрожь становилась все сильнее и сильнее, переходя в судорожную вибрацию. Его пальцы вцепились в края книги так, что древний пергамент жалобно хрустнул. Заклинание не прерывалось, он цеплялся за него как за нить, но голос стал хриплым. А потом его ноги просто подогнулись. Том тяжело опустился на колени прямо в центр нарисованного круга, и я услышал, как его коленные чашечки глухо стукнули о камень. Я дернулся было к нему, сердце подпрыгнуло к самому горлу, но замер. Нельзя. Если я сейчас нарушу контур, все, что он впитал, сдетонирует прямо в нас. Магия вокруг него теперь напоминала рой разъяренных ос — воздух искрился и кусался. Руны на его коже начали менять цвет. На моих глазах они из ярко-красных становились антрацитовыми, угольно-черными, будто краска выгорала изнутри, впитывая выброс. Том низко опустил голову, его позвоночник выгнулся дугой. Я видел, как на его шее вздулись вены, а кожа стала почти серой. Стало страшно — кому я вру, я был в ужасе! Это не было похоже на триумфальное спасение мира. Это было похоже на то, как очень важный для меня человек просто ломается под весом магии, которую он в себя впустил. Том бился в конвульсиях, упираясь лбом в грязный холодный пол. Звук столкновения его головы с камнем отзывался у меня где-то в основании черепа. Его длинные руки судорожно обхватили собственные плечи, ногти впивались в разрисованную кожу, раздирая свежие руны до крови. А потом до меня донесся стон. Низкий, длинный, почти утробный, похожий на мычание боли. Я сидел перед ним на коленях, моя нижняя губа дрожала так сильно, что я прикусил ее до крови, просто чтобы почувствовать хоть что-то, кроме этого липкого, парализующего ужаса. Я был зол, я был напуган. В голове пульсировало только одно — желание выдернуть его из этого чертова круга, схватить за плечи и трясти, пока он не придет в себя. Но я почти отчаянно это подавлял, впиваясь ногтями в собственные ладони. Если магия уже вошла в контакт, любой мой рывок мог просто выжечь Реддла изнутри. Оставалось только смотреть. Стон начал затихать, переходя в рваный хрип. Плечи дрожали всё меньше, а потом и вовсе замерли. Том перестал шевелиться. Он просто лежал, уткнувшись лицом в пол, бледный и неподвижный, как выброшенная на берег коряга после шторма. — Эй? — мой голос прозвучал чуждо и тонко в этой внезапно наступившей тишине Том не ответил. Даже пальцем не повел. — Том? — чуть громче, но в ответ — только гул в ушах, который постепенно становился тише. Будто паразит наконец насытился и затих, переваривая добычу вместе с ее носителем. — Ну, пожалуйста… Я почувствовал, как внутри всё начинает осыпаться. Не в силах больше находиться около этого блядского круга, я отполз назад, к стеллажу. Спина уперлась в холодное, пахнущее пылью дерево, и я обхватил руками колени, пытаясь сжаться в точку, хотелось исчезнуть. До слуха донесся жалкий, тонкий скулеж — звук абсолютного, тупого отчаяния. Я не сразу сообразил, что это я сам. Звук был таким мелким по сравнению с той дырой, что разрасталась в груди. Мне казалось, что сердце больше не гоняет кровь — оно просто замерло тяжелым холодным комом где-то в районе желудка. Земля больше не вращалась. Солнце, которое где-то там, наверху, должно было освещать улицы Лондона, просто выключили, как старую лампу. Одно дело — ненавидеть Тома, проклинать его, годами игнорировать его письма, но знать при этом, что он где-то там существует. Что он всё такой же невыносимый, живой и высокомерный. И совершенно другое — больше не слышать его дыхания. Понимать, что я больше никогда не услышу это его тягучее «львенок» и не увижу ту самую холодную улыбку, которая так бесила и так была нужна. Огромная, раскаленная железная рука схватила мои внутренности и сдавила их так сильно, что в глазах потемнело. Это было неправильно. Так не должно было быть. Том Реддл не мог просто взять и не осилить какой-то там ритуал. Это же Реддл! Я сидел на полу и смотрел на его неподвижную спину, на почерневшие руны и понимал, что просто не могу потерять его снова. Не сейчас, когда я только его нашел. Длинная бледная рука медленно отпустила плечо и поползла вперед, по пыльным камням, пока не наткнулась на носок моего ботинка. Я резко вскинул голову. Спина Тома, исчерченная теперь уже не красными, а какими-то темно-бордовыми, выжженными линиями рун, едва заметно вздрогнула. Вдох. Тяжелый, рваный, но живой. Меня будто пружиной подбросило. Оцепенение смыло волной адреналина. Я рванулся вперед, схватил его холодную ладонь и буквально рывком вырвал из круга, наплевав на инструкции и предосторожности. Тело Тома было прохладным и влажным от пота, выступившего из-за боли. Он попытался поднять голову, сделал неловкое движение, чтобы встать, но силы явно закончились — он просто завалился на бок, наваливаясь на меня всем весом. Его голова легла мне на плечо, и я почувствовал кожей его горячее дыхание. — Ну всё, не реви, — слабо улыбнулся Том. Он с трудом поднял руку и почти невесомо смахнул капельку слезы с кончика моего носа. Его пальцы были ледяными, но все равно живыми. — Всё хорошо. Я ничего не мог ответить. Я только скулил — тихо, по-идиотски — и сжимал его в таких крепких объятиях, что руки сводило судорогой. Казалось, если я отпущу его хоть на сантиметр, если позволю хотя бы тонкой прослойке воздуха протиснуться между нами, он снова превратится в ту неподвижную куклу на холодном полу. Я буквально впечатывал его в себя, пытаясь своим теплом разогнать тот могильный холод, который от него веял. Реддл смотрел на меня как-то растерянно и совершенно осоловело. Его зрачки были расширены, съедая радужку, а на губах блуждала странная, нездешняя улыбка — так улыбаются люди, которые только что увидели ангела или очень удачно приложились головой о кирпич. — Ты такой красивый, ты знаешь? — прошептал он, будто открывая мне какую-то величайшую тайну мироздания. Я замер, шмыгнув носом. Мозг, настроенный на трагедию и похороны, забуксовал. — Что? — Очень красивый, — повторил он, не сводя с меня этого странного, туманного взгляда. В этом не было привычного сарказма или игры — он смотрел на меня с каким-то детским, кристально чистым восхищением. — Ты с ума сошел? — я прижал его к себе еще крепче, чувствуя под ладонью, как его сердце наконец начинает выравнивать ритм, переходя с бешеной чечетки на спокойный шаг. — Ты всегда был таким красивым? — продолжал он, полностью игнорируя мои слова и слабо перебирая пальцами край моей куртки. — Сошел, — выдохнул я ему куда-то в макушку, чувствуя, как железная рука, сжимавшая мои внутренности последние десять минут, наконец начинает медленно разжиматься. Том будто оглох; он, чуть сменил позу и взял мое лицо в ладони. Его пальцы все еще были холодными, но касались они так бережно и внимательно, будто он впервые в жизни видел человека и пытался понять, как тот устроен. — Ты такой… ох, такой невероятный, ты знаешь? — выдохнул он мне почти в губы. Я замер, боясь даже дышать. Том гладил мои щеки, проходился по бровям, задерживался на уголках губ. Его ладони скользнули выше, зарываясь в мои вечно лохматые волосы, а потом спустились по шее, заставляя меня мелко вздрогнуть. — Просто замечательный, Поттер, — он резко поджал губы, пытаясь сдержать рвущуюся наружу улыбку, а потом… начал хихикать. Я окончательно перестал что-либо понимать. Просто сидел, позволяя ему ощупывать себя, и чувствовал, как в голове со скрипом проворачиваются шестеренки. Минутку. Хихикать? Том Реддл? Тот самый Том Марволо Реддл, воплощение пафоса и ледяного контроля, сейчас сидит на полу Отдела тайн и по-девичьи хихикает? Я со звонким хлопком приложил ладонь к его лбу, проверяя, не закипели ли у него мозги от передоза магии. — Ты… ты головой, что ли, поехал? Реддл, сколько пальцев видишь? — Нет, всё хорошо, — отозвался он, продолжая светиться изнутри каким-то совершенно нездоровым, лучистым счастьем. Теперь уже я начал судорожно ощупывать его — плечи, руки, ребра, — пытаясь понять, что пошло не так. Может, амулет закоротило? Может, Паразит напоследок решил превратить его в блаженного? — Ты странный, так не должно быть, — бормотал я, чувствуя, как паника сменяется полнейшим абсурдом. — Как ты себя чувствуешь? Где болит? Том чуть наклонился вперед, не переставая улыбаться своей новой искренней улыбкой. — Замечательно. Нет, правда, львёнок, просто замечательно себя чувствую. Он пододвинулся еще ближе, почти вплотную, и совершенно по-хозяйски положил ладони мне на колени. Его глаза блестели так, будто он только что выпил литр Феликс Фелициса и полирнул его сверху ящиком шампанского. — Давай целоваться! — выпалил он, сияя как начищенный галлеон.

***

Я мерил гостиную Тома шагами, едва не сбивая углы мебели. До этого дня я ни разу не был в его доме, но сейчас мне было абсолютно плевать на интерьер, на то, насколько тут просторно или как дорого обставлены эти блядские комнаты. Потому что Том Реддл — великий и ужасный, мать его, темный маг в отставке — сидел на своем диване с огромной кружкой чая и улыбался как законченный придурок. Что-то пошло не так. Нет, серьезно, механизм явно сломался. Том изменился так резко, что у меня до сих пор перед глазами стояли картинки, где он бьется в конвульсиях на полу Отдела тайн. Это было неправильно. Он не должен быть таким. А какой он сейчас? В целом, выглядит счастливым. А с чего ему вообще быть счастливым? С того, что он сожрал магического паразита и едва не откинулся? С того, что он сейчас похож на хиппи под кайфом? Я косился на него, ожидая, что вот сейчас он выплюнет какую-нибудь колкость или хотя бы привычно сузит глаза, но нет. Он просто грел руки о кружку и смотрел на меня с таким обожанием, будто я — воплощение Мерлина в аврорской куртке. Хлопнула входная дверь. Звук был таким резким, что я невольно дернулся к палочке. По коридору раздался глухой, стремительный цокот каблуков — так ходят люди, которые привыкли, что им все должны уступать дорогу. В гостиную буквально влетел Абраксас Малфой. Ну привет, блядский какаду. Пять лет не виделись, и я бы с удовольствием подождал еще столько же, прежде чем снова лицезреть эту физиономию. Малфой выглядел так, будто аппарировал прямиком из кошмара: мантия перекошена, лицо бледнее обычного, а в глазах — чистая паника. — Где он? — выплюнул Малфой, даже не удостоив меня приветствием. Он вообще меня не заметил, его взгляд метался по комнате, пока не споткнулся о диван; из-за спинки дивана медленно показалась длинная бледная рука, обозначая свое присутствие в пространстве. Абраксас, обошел диван и замер, скептично осматривая сидящего в пушистом одеяле Тома. Вид у того был, мягко говоря, неформальный. — Привет, Абракс! — Том улыбнулся так широко и искренне, что у меня снова внутри что-то предательски ёкнуло. Малфой только удивленно поднял брови — так высоко, что они почти скрылись под челкой — и перевел тяжелый, требующий объяснений взгляд на меня. Я в ответ только пожал плечами. А что я должен был сказать? «Извини, я случайно превратил твоего кореша в лучик солнца»? — А чего он такой… разрисованный? — Малфой кивнул на ворот одеяла, из-под которого виднелись почерневшие хвосты рун на шее Тома. — Я пытался его помыть, — буркнул я, чувствуя, как лицо снова начинает гореть от неловкости. — Но он начинает хихикать. Брови Малфоя взлетели еще выше, кажется, преодолевая земное притяжение. — Он что? — Хихикает и лезет целоваться, — отчеканил я, стараясь, чтобы мой голос не сорвался на истерический смешок. — Том? — переспросил Абраксас с таким видом, будто я только что сообщил ему, что Реддл решил стать магловским клоуном. — Да. — Вот он? — Малфой ткнул набалдашником трости в сторону Реддла, который в этот момент с интересом разглядывал отражение света в своей чашке. — Блять, Малфой, я на каком-то другом языке говорю?! — не выдержал я. Психанул, признаю. Но последние полчаса в компании обновленного Реддла стоили мне лет десяти жизни. Абраксас сделал осторожный шаг вперед, как к опасному, но очень интересному зверю, а потом опустился перед диваном на корточки. — Реддл? — позвал он вполголоса. — Малфой? — в тон ему ответил Том, не переставая улыбаться этой своей новой и совершенно невыносимой улыбкой. Абраксас непонимающе посмотрел на меня. Я посмотрел на него в ответ. В этой комнате сейчас было два человека, которые ничерта не понимали, и один Том, которому было слишком хорошо, чтобы утруждать себя здравым смыслом. — Абракс, — Том чуть наклонился вперед, заговорщически шепча, будто выдавал государственную тайну. — А зачем ты пришел? — Поттер сказал, что ты не в порядке. — Ох, мне так повезло с лучшим другом, кто бы знал! — Том блаженно откинулся на спинку дивана, едва не выронив кружку. Малфой медленно поднялся, выпрямился во весь свой аристократический рост и повернулся ко мне. Лицо у него было такое, будто он только что съел лимон, посыпанный солью. — Он не в порядке, Поттер. — Спасибо, Шерлок, а то я сам не вижу! — огрызнулся я и, не в силах больше выносить этот сюрреализм, развернулся и вышел из комнаты. Мне нужно было срочно умыться ледяной водой или выпить чего-нибудь покрепче чая. Желательно — и то, и другое сразу. Малфой, шурша мантией, последовал за мной, явно не собираясь оставлять меня в покое. На кухне мы с Малфоем проспорили минут двадцать. Абраксас предсказуемо требовал «немедленно всё исправить», а я пытался донести до его платиновой головы, что в учебниках по ЗОТИ нет главы «Что делать, если ваш дружбан превратился в восторженного идиота». В итоге сошлись на том, что на ночь оставим его под моим присмотром, а завтра с утра я потащу его в Мунго — пускай целители разбираются, что там за магическая интоксикация бахнула ему по мозгам. Малфой ушел обратно в гостиную, а я остался на кухне. Мне нужно было это короткое одиночество, чтобы просто выдохнуть и перестать чувствовать себя участником балагана. Я поставил чайник и выгреб из шкафчика заварку. Руки всё еще подрагивали, но я старался себя успокоить тем, что Том жив. Глупо, нелепо, но жив. Через несколько минут в прихожей хлопнула дверь — Абраксас отчалил, видимо, не в силах больше выносить это зрелище. А следом за этим за моей спиной раздалось тихое, несмелое шарканье домашних тапочек. Я залил чай кипятком, наблюдая, как в чашке закручиваются чаинки, и медленно обернулся. Том стоял у самого входа на кухню, переминаясь с ноги на ногу. Он сильнее закутался в одеяло, выглядывая из-под него, как какой-то провинившийся школьник, и смотрел на меня совершенно потерянно. Весь его недавний азарт и хихиканье куда-то испарились, оставив только эту странную грусть в глазах. — Ты на меня злишься? — тихо спросил он. Голос у него был совсем не реддловский. Я замер с ложкой в руке. — Что? Нет, конечно нет. С чего ты взял? — Ты злишься рядом со мной? — уточнил Том, делая крошечный шаг вперед. Я сглотнул. Блять, кажется, его чувствительность сейчас выкручена на максимум, и он считывает мой шок и остаточную панику как чистую агрессию. С другой стороны, когда это Том Реддл обращал внимание на состояние людей? — Да. То есть нет. Нет, я не злюсь, Том, правда, — я постарался придать голосу максимально спокойный и мягкий тон, хотя внутри всё скручивалось. — Всё хорошо. Просто день был длинным. Том промолчал, задумчиво покусывая щеку изнутри — старая привычка, которую я замечал у него только в моменты крайней неуверенности. Он подошел ближе, шурша одеялом по полу, и осторожно принял из моих рук новую чашку чая. Наши пальцы на секунду соприкоснулись, и я почувствовал, что он всё еще холодный. Что ж, ну хотя бы больше не лезет целоваться. — Вернись на диван. А еще лучше — в кровать, — я осторожно подтолкнул Тома к выходу из кухни. Я понятия не имел, где в этом доме спальня и спит ли это чудовище вообще когда-нибудь больше трех часов, но, откровенно говоря, если бы Реддл сейчас оказался в горизонтальном положении, мне стало бы немного легче. Просто чтобы он перестал мелькать перед глазами этой своей новой, пугающей уязвимостью. — Ты пойдешь со мной? — Том остановился в дверном проеме, сильнее кутаясь в одеяло. — Да, я посижу рядом, пока ты не уснешь. — А полежишь? — Том, — я нахмурился, чувствуя, как внутри снова вскипает привычное раздражение, смешанное с удушающей нежностью; Реддла хотелось сейчас посадить на коленки и не отпускать, не отпускать, не отпускать — вообще. Спальня была обставлена с тем же перфекционизмом, что и остальной дом, и я невольно подумал, что от этого минимализма и сдержанных цветов мне хочется поиграть на венах, как на скрипке. Я подтолкнул Тома к широкой кровати, но он замер прямо перед ней и резко развернулся ко мне. — Я не буду лезть целоваться больше, — он смотрел на меня своими невозможными темными глазами сверху вниз. В полумраке его зрачки казались огромными, а вид был такой, будто он сейчас просто рассыплется или, что хуже, расплачется. — Если не буду, ты останешься? Я молчал, потому что понятия не имел, что сказать. Что вообще люди говорят, когда видят перед собой Тома Реддла на грани слез из-за того, что его могут оставить одного в пустой комнате? Том поджал губу — резкий, почти детский жест — и полез в постель, едва не расплескав на одеяло горячий чай. Он забился в подушки, всё еще не выпуская чашку из рук, и продолжал следить за каждым моим движением. Я присел на край кровати, чувствуя, как матрас глубоко проседает. Протянул руку и просто убрал мокрую прядь с его лба. — Эй, ты чего? — Не хочу, чтобы ты снова ушел, — буркнул он, не поднимая головы. Несколько слезинок капнули прямо в чай, и Том проводил их взглядом, будто это были не его слезы, а какой-то побочный химический процесс. — Боже, я здесь, змейка. И буду здесь, когда ты проснешься. Я стащил ботинки и залез на кровать с ногами, устроившись перед ним в позе лотоса. Нам обоим по двадцать три года, мы прошли через такое дерьмо, что на троих хватит, а сейчас сидим на белых простынях и занимаемся какой-то херней. — Видишь? Я тут. Ну чего ты плачешь? — от того, насколько сюрреалистично это звучало в адрес Реддла, мне захотелось рассмеяться. — Блять, да не знаю я, — огрызнулся он, с какой-то злой досадой вытирая щеки кулаком. Выглядело это так, будто его самого бесит эта внезапная влажность. — Я хочу тебя обнять, а когда думаю об этом, мне становится грустно. Я опешил. В спальне было так тихо, что тиканье часов в углу начало бить по мозгам. — Грустно? — Грустно, — Том кивнул, а потом наконец поднял голову. Он посмотрел на меня своими черными, блестящими от влаги глазами. В них не было привычного льда или желания меня придушить. Там была только пустая, звенящая растерянность человека, у которого внезапно вскрыли все настройки и забыли вернуть пароль. — Грустно? — повторил он еще раз, уже тише; он будто пробовал это слово на вкус, вертел его так и эдак, искренне не понимая, как такая простая штука может так подкосить.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!