Вернутся к фанфику
Часть 11 Господи, держи мою голову над водой
27 марта 2025, 18:48Ники спит и просыпается. Он открывает глаза, и мир вокруг становится серым. Сцена меняется: его комната превращается в голые стены монастыря и обратно. Он скатывается с кровати и падает на колени. Они впиваются в жёсткий пол. С его губ, как кровь, капают молитвы с привкусом меди и пепла.
Дверь открывается — Ники знает, что лучше не смотреть. Грубая рука заставляет его бритую голову склониться ещё ниже. Ники позволяет этому случиться.
Так всегда бывает. Рутина, невысказанные приказы — послушание.
Однажды Ники проспал. Отец заставил его молиться после завтрака, пока у него не заболели колени и не охрип голос. Больше такого не случалось.
Иногда он находит время, чтобы почитать Библию, пока Ники стоит на коленях. Он повторяет отрывки снова и снова, пока Ники не поймёт. Пока это не заполнит его голову, не проникнет в его душу. Он грешник, он потерпел неудачу, он должен покаяться. Если он не изменит свой образ жизни, он будет гореть в аду, он лишился Божьей милости даже в своём юном возрасте.
— Иди поешь, — говорит Лютер спустя непостижимое количество времени. Колени Ники болят, когда он встаёт, но он всё равно послушно спускается по лестнице. Его руки ложатся по обе стороны от тарелки, спина прямая. Он не помнит, какой сегодня день.
Они молятся, едят, не разговаривают. Когда они заканчивают, Ники убирает со стола, а затем поднимается наверх, чтобы читать Библию, пока у него не заболят глаза.
Проходят часы. Проходят дни. Лучше не становится.
***
Воскресенье — день для церкви. Для богослужения и молитвы. Ники дважды возвращался, чтобы послушать проповедь Лютера, но не может вспомнить ни слова. На этот раз всё по-другому. На этот раз он действительно осознаёт своё тело и разум, когда одевается. На этот раз он чувствует, как Лютер слишком туго завязывает ему галстук. На этот раз он осознаёт, как потеют его руки, чем ближе они подходят к внушительному зданию. Они пришли рано, как всегда. Мария и Ники сидят на скамьях, пока Лютер просматривает свои записи. Когда начинают звонить колокола, он открывает тяжёлые двери и лично приветствует каждого входящего. Ники уверен, что он мысленно отмечает отсутствующих. Проповедь длинная. Ники изо всех сил старается не обращать внимания на как можно большее количество слов, но голос отца всегда требует, чтобы его услышали. Он изо всех сил старается дышать ровно, не позволяя своему разуму выйти из-под контроля. Больше всего на свете ему хочется встать и уйти, но это невозможно, поэтому вместо этого он складывает руки и молится. К тому времени, как они наконец добираются до последней песни, Ники чувствует тошноту. Выход на улицу приносит облегчение, даже когда рука Лютера сразу же ложится ему на плечо. Даже когда его галстук все еще ощущается как петля на шее. Общение после церкви почти так же плохо, как и сама проповедь. Ники слушает, как Лютер говорит о том, как хорошо он себя вёл в исправительном учреждении за последние несколько месяцев. Проповедь о том, сколько сил нужно, чтобы признать свои ошибки и исправить их. Ники не протестует. Не спорит. Он не рассказывает, что провёл два месяца со своими двоюродными братьями. Что они начали медленно восстанавливать то, что от него осталось, только для того, чтобы Лютер одним взглядом разрушил всё до основания. Вместо этого он просто кивает, пожимает руки, ведёт себя тихо и вежливо — чтобы отец мог покрасоваться перед ним. Тогда до него доходит причина, по которой он вернулся. Лютера не волнует опека над ним, его волнует ее потеря. Не потому, что он любит Ники, не потому, что он его сын, а потому, что люди знают. Люди знают, что у него есть сын. И они узнают, если он потеряет опеку. Это, по-видимому, хуже, чем иметь грешника в качестве сына.***
Господи Иисус Христос, я признаю свою греховную природу и стремление к мирским благам. Я согрешил против Тебя в мыслях, словах и делах, тем, что я сделал, и тем, что я оставил несделанным. Я не любил Тебя всем сердцем; я не любил своих ближних, как самого себя. Направь меня, Господи, на путь истинный на все дни моей жизни. Ради Твоего Сына, Иисуса Христа, помилуй меня. Прости меня, обнови меня и направь меня, чтобы я мог радоваться Твоей воле и идти Твоими путями во славу Твоего святого имени. Во имя Иисуса, аминь. Ники молится и молится, пока у него не пересыхает в горле, пока его губы не трескаются, а руки не начинают дрожать. Он молится и молится и пытается не обращать внимания на шаги отца, который снова и снова проходит мимо двери. Он молится и молится и старается не замечать, как его мать присоединяется к нему, прося прощения за своего сына, который продолжает сбиваться с пути, на который она его направила. Он молится и молится, не смея остановиться, чтобы грех снова не овладел его разумом. Он молится, молится и удивляется, почему он вообще остановился. Он молится и молится, пока не почувствует тепло Божьей милости, Его прощения. Но этого не происходит, и он молится, и молится, и молится.***
Руки его матери покрыты мукой. Наблюдая за тем, как она замешивает тесто, Ники почти может представить, что ему снова четыре года. Когда она ещё позволяла ему помогать ей печь, когда она не ругала его за то, что он хватался за её юбку. Затем он вспоминает, что всё уже не так. Что так уже никогда не будет. Между ними расстояние, которое он не сможет преодолеть, сколько бы ни шёл. Позже они ждут гостей. Людей из церкви. Мария стоит на кухне с самого завтрака, его отец так же долго был в своём кабинете. Ники притворяется, что чистит серебро, пытаясь насладиться мимолетной иллюзией тепла, которое давно покинуло этот дом. — Возьми хорошие скатерти, — говорит ему мать, не глядя на него. — Они на верхней полке в шкафу. Ники уходит без комментариев. Странно стоять в спальне родителей. Почти невообразимо, что они делят это пространство. Ники давно здесь не был. С тех пор, как ему приснился кошмар и он захотел забраться в постель к родителям. С тех пор, как Лютер отправил его плакать в одиночестве в темноте, потому что в семь лет он должен был быть мужчиной. Сильным, не плаксивым. Не боящимся темноты. Кто-то, кому не нужны его родители. В шкафу всё строго упорядочено. Платья с одной стороны, костюмы с другой. Всё выглажено и аккуратно разложено. Ники приходится встать на цыпочки, чтобы дотянуться до верхней полки, и даже тогда он едва хватает край белой ткани. Он не раздумывает и дёргает. На него сыплется белая пыль, и он подавляет желание выругаться. Его отец находится в кабинете этажом ниже. Он поспешно начинает убирать беспорядок. Хорошую ткань он откладывает в сторону, чтобы снять через минуту, остальные он пытается сложить обратно. Его стопка намного более шаткая, чем была раньше, но это лучшее, что у него есть. Так продолжается до тех пор, пока он не замечает конверты, выглядывающие из-под одного из листов. Он знает, что не должен этого делать, но всё равно берёт их. Всего их семь, и на мгновение Ники задумывается, почему они спрятаны на верхней полке маминого шкафа, а потом переворачивает их. Для: Ники Хеммика У Ники перехватывает дыхание. Он сразу узнаёт почерк Аарона. Он проверяет другие конверты и, конечно же, все они адресованы ему. Он медленно переворачивает первую. Его палец скользит по склеенному краю. Она не вскрыта. Бумага кажется старой и пыльной, как будто она из прошлого. Ники опускается на пол, вытаскивая письмо. Он опирается на спинку кровати со стороны матери. Дорогой Ники, Ты не ответил на наши последние письма, но это нормально. Ты не обязан отвечать, если не хочешь, но на всякий случай мы вложили пустой конверт с нашим адресом и на этот раз дополнительную марку. Нам бы очень хотелось получить от тебя весточку. У нас только что появилась вторая кошка. Не по нашей воле, Нил вытащил её из какого-то мусорного бака, но, похоже, она останется у нас. Мы ещё не придумали ей имя, может, у тебя есть идеи? Она рыжая и, честно говоря, немного вредная. Думаю, она ещё не привыкла к тому, что о ней заботятся. Не знаю, смотришь ли ты экси, но в этом году команда Нила вышла в финал чемпионата. Мы могли бы взять тебя с собой на игру, если хочешь? Нил был бы рад тебя видеть, и ты мог бы познакомиться с остальными «лисами». Эндрю попросил меня спросить, не появляется ли у твоего отца по-прежнему это яростное выражение лица, когда кто-то упоминает стручковую фасоль (лично я думаю, что Эндрю оставил у него шрам на всю жизнь и знает об этом. Он не сожалеет об этом) ((если честно, я тоже не сожалею, он сам напросился)). Эндрю снова собирается писать следующее письмо. Мы пытались сделать это вместе, но он ужасный бумагомарака. Надеюсь, ты не слишком возражаешь. Я знаю, что он написал это в последнем письме, но я просто хочу, чтобы ты знал, как мне жаль, что мы не смогли приехать на твой день рождения. Мы бы приехали, но твой отец не хочет видеть нас в своём доме. Я думаю, что для всех будет лучше, если мы не будем приезжать. Это не значит, что мы не хотим тебя видеть, просто всё немного сложнее. Тебе уже тринадцать, так что, может быть, мы скоро встретимся. Это отстой, мы не хотим заставлять тебя врать родителям, но, похоже, другого выхода нет. Мы бы с удовольствием взяли тебя к себе на неделю или две летом, если твой папа разрешит. Мне кажется, тебе бы понравилось в Пальметто. Эндрю мог бы отвести тебя в спортзал, который он только что открыл с другом, а я бы с удовольствием показал тебе кампус. Честно говоря, быть подготовленным намного сложнее, чем я думал. Я отказался от спортивной стипендии, чтобы нагрузка была более управляемой, но это все равно тяжело. Совет: никогда не начинай пить кофе. Ты, наверное, все равно слишком молод для этого. Хотя в тренажерном зале Эндрю дела идут отлично; никогда не говори своему отцу, но для некоторых людей уход из колледжа, похоже, действительно работает. Прости, я, наверное, снова болтаю без умолку. Эндрю говорит, что я так делаю, когда мы с тобой переписываемся. Я вложил наши номера телефонов на случай, если ты предпочитаешь позвонить. Мы будем рады получить от тебя весточку. Береги себя, Ники, Эндрю и Аарон (а также Нил, Кинг и бездомный кот) Слезы Ники капают на бумагу и размывают чернила. Он смотрит на слова, пока они не начинают расплываться перед глазами. Он отчаянно скучает по своим двоюродным братьям и Нилу и кошкам, ему больно не только сейчас, но и за себя прежнего, который думал, что он совсем один. Которому так сильно нужен был кто-то рядом. Он вытирает глаза рукавом рубашки, но слёзы продолжают литься. Его мать, его собственная мать скрывала это от него. Забрала письмо, прежде чем оно дошло до него, спрятала его там, где он не смог бы его найти. — Николас, — голос матери пугает его. Он поднимает взгляд на то место, где она стоит в дверном проеме, сжимая в руке крестик на ожерелье. — Ты это сделала, — обвиняет Ники, его голос звучит надломленно. — Ты скрыла это от меня. — Я защитила тебя от их греха, — говорит она. Её голос звучит тихо, но взгляд не отрывается от него. — Ты не должен был их найти. — Я не должен был их находить? — переспрашивает он. — Они были моими, только моими, а ты их забрала. Ты не имела права! Его голос дрожит от волнения. Он никогда не чувствовал себя дальше от матери, чем сейчас. Она никогда не была похожа на Лютера, и когда-то Ники верил, что они попали в одну и ту же ловушку. Что они были кем-то вроде компаньонов, переживающих ситуацию, которая была им навязана. Он верил, что они хотят выбраться отсюда. Он надеялся, что однажды они это сделают. Вместе. Оставив это позади и найдя счастье где-то в другом месте. Теперь он понимает, что всегда был один в этом доме, в своём несчастье. — Николас, — упрекает Она. — Этого вполне достаточно. Ники качает головой и отводит от неё взгляд. — Ты ничем не лучше его. Он вздрагивает от голоса отца. Он негромкий, но это и не нужно. Ники хорошо знает, как звучит его голос, когда он злится. — Что здесь происходит? Ники поспешно собирает письма в руки и поднимается на ноги. Его отец всё ещё выше его, но он не увеличит разрыв, если останется сидеть. Лютер опускает взгляд на письма, и его губы кривятся от отвращения. — Вынюхиваешь, — выплёвывает он. — Ты должен знать, что это нехорошо. Ники даже не пытается спорить, защищаться. Он знает, что это бесполезно. Лютер скрещивает руки на груди и качает головой. — Тебе действительно стоит вернуться в Мэриленд прямо сейчас, — заявляет он, и Ники замирает. Он не может, не может вернуться. — К сожалению, сейчас там ремонт. У Ники перехватывает дыхание, когда Лютер подходит ближе, но он только отбрасывает от себя письма. — Тебе не следовало приносить в этот дом что-то запятнанное грехом, — его неодобрительный взгляд встречается с Марией, и она склоняет голову. Он пренебрежительно машет рукой, и она останавливается только для того, чтобы взять скатерть, прежде чем оставить Ники с отцом. — Я верю, что тебе все еще нужно изучать Библию, — заявляет Лютер. — Да, сэр, — отвечает Ники и направляется к двери. Он садится за стол, закрывает глаза, чтобы быстро помолиться, а затем открывает лежащую перед ним Библию. Она не его, он оставил свою в Пальметто вместе с остальными вещами. Лютер был недоволен этим, но уже через день у Ники появилась новая Библия. Она далеко не такая красивая, как его старая, но Ники считает, что он этого заслуживает. Он безуспешно пытается сосредоточиться на словах лежащих перед ним. Он всё равно вздрагивает, когда Лютер появляется в дверном проёме. Ники оставил дверь открытой, а Лютеру не нравится, когда она закрыта. Он говорит, что она не должна быть закрыта, если только Ники нечего скрывать. Закрытые двери — это признание вины. Отец не обращает на него внимания и начинает работать с дверью. Через несколько мгновений он снимает её с петель и отставляет в сторону. — Если ты не можешь уважать частную жизнь, то сам её не заслуживаешь, — заявляет он, вернувшись. — Я жду твоих результатов на моём столе до ужина. Затем он снова уходит, но оставляет в груди Ники неприятное чувство. Он целую вечность смотрит на пустую дверную раму, прежде чем ему удаётся снова сосредоточиться на лежащей перед ним Библии. Безнадёжность не покидает его, даже когда он заканчивает свои задания с запасом времени. Даже когда он зарабатывает свой ужин на вечер.***
Ники стягивает все простыни со своей кровати и складывает их на полу. Это не очень удобно, но так он может поставить прочную раму кровати между собой и зияющей дырой в дверном проёме. Он сворачивается калачиком, прижимаясь спиной к стене, и изо всех сил старается не плакать. Теперь это почти невыносимо, ещё больнее. Теперь, когда он знает, что такое дом, какой должна быть семья, каково это — быть любимым. И всё же он не может заставить себя вернуться в ту бесконечную безысходность, в которой пребывал раньше. Скучать больно, но, по крайней мере, ему есть о чём скорбеть. О чём-то лучшем, чем это. Он скучает по тому, как Кинг сворачивается калачиком на его подушке, по тому, как Эндрю готовит, по тому, как Нил рассказывает ему о своём дне. Он отчаянно скучает по объятиям Аарона и по тишине и спокойствию дома. Здесь тишина — это лишь предвкушение того, что должно произойти. Жуткая музыка для страданий. Он скучает по своим друзьям. По непринуждённому молчанию и глупым разговорам. Он скучает по физическому контакту, как по конечности. Его кожа начинает зудеть от этого отсутствия, а голова затуманивается ложью, в которую он не должен верить. Его семья не бросила его. Его друзья не рады его отъезду. Так будет лучше. С каждым днём всё труднее и труднее верить в это. Он заставляет себя закрыть глаза и пытается думать о чём-то другом. Пытается представить, что он снова в Пальметто, в своей комнате, под тяжёлым одеялом, рядом с Кингом, а его кузены и Нил — дальше по коридору. Он представляет, как Сет приходит к ним, а Кевин остаётся на ночь просто потому, что ему нравится проводить время с Ники. Он представляет, как Жан приезжает за ними утром, а Джереми весело смеётся над недовольным видом Кевина. Он представляет, что счастлив и в безопасности, и в конце концов обманывает себя настолько, что засыпает. Это ненадолго. Кошмар крепко сжимает его в своих объятиях, кружит в мире, из которого Аарон и Эндрю так и не смогли его вытащить. Из которого он вышел из того монастыря, сломленный и не подлежащий восстановлению. Где он вынужден жить так, как одобряет его отец: жена, двое детей, преклонение перед каждым его словом. Он просыпается, задыхаясь. В горле и глазах жжёт. Он прижимается лицом к подушке, чтобы скрыть слёзы от теней, маячащих в темноте. Он не осмеливается включить лампу на тумбочке, хотя ему так хочется успокаивающего света. Если бы он был дома, то мог бы спуститься вниз и посмотреть, не отдыхает ли Нил на диване. Он мог бы написать Кевину или Сету. Он мог бы разбудить своих двоюродных братьев, если бы понадобилось. Ему не пришлось бы оставаться одному. Теперь он даже не может отправить им смс. Лютер забрал у него телефон ещё до того, как они сели в машину. Ники упрямо сидел на заднем сиденье, вне досягаемости и поля зрения отца. Всё, что было после этого, размыто. Он не помнит, как видел мать или как вернулся в свою комнату. Время растянулось и сжалось, исказилось, как размытая связь. Он помнит, что отцу не нравились его волосы. Он помнит стул, жужжание бритвы. Он помнит жгучую боль на щеке. Он помнит темноту. Это всегда с ним, всегда присутствует — затуманивает его разум, даже когда солнце высоко в небе. Кажется, он не может от этого избавиться, не может найти ни одного мгновения передышки. Ники лежит без сна в темноте, пока физически не устаёт держать глаза открытыми. Сон прерывистый и короткий. Когда он снова просыпается, на горизонте виднеется красный оттенок. Он встаёт с постели и заправляет её. Простыни плотно прилегают к матрасу, на подушках нет складок. Затем он опускается на колени и молится.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!