Глава 3

      Чонгук останавливается, когда замолкает музыка, и тяжело дышит. Упирается ладонями в колени и расслабляется, ссутулив плечи. Третий час тренировки отдается во всем теле приятной усталостью, ноги гудят, сердце колотится как ненормальное, но при этом в голове ясность. А еще предвкушение встречи пульсирует в груди теплом.       Он поворачивается на едва заметный скрип двери и тут же улыбается, встречаясь с теплым карамельным взглядом. Прошла целая неделя с той ночи, что парни провели вместе. Почти до самого утра они лежали без сна на большой чоновой кровати и болтали ни о чем. Точнее, болтал Чонгук, а Тэхён по большей части слушал. Но это и не важно. Им нравилось вот так, совсем рядом, настолько близко, что кожей чувствуешь тепло чужого тела.       А еще они целовались до потемнения в глазах и жжения в легких. Свою эмоциональную слепоту Ким с лихвой компенсировал исключительной заботой и желанием искупать Гука в наслаждении. А Чонгук в ответ делился с ним своими ощущениями — восхищением, искренней радостью, неистовой страстью — пока не уснул, пристроив голову на плече Тэхёна, а тот еще долго глядел в потолок, неторопливо перебирая непослушные пряди.       И каждый из них больше всего боялся, что новый день изменит все. Но нет. Даже когда Ким ушел, они продолжили общаться. В чате, по телефону, по видеосвязи. Всю следующую неделю. Пожелания спокойной ночи, больше напоминающие долгие разговоры двух людей, что не могут надышаться общением после длительного молчания. «Доброе утро», прилетающее на телефон с каждым днем все раньше, будто они играют в «Кто первый?». Переглядки, понятные только им при встрече в коридорах или на уроках, если вдруг они оказываются на разных концах классных комнат. И конечно же, совместные прогулки после занятий или посиделки в уже знакомом кафетерии.       Даже Хосок больше не удивляется постоянному присутствию Тэхёна в их с Гуком жизни. Поначалу немного тревожится, но после понимает, что Ким вовсе не так плох, как казалось Чонгуку поначалу. А учитывая, что практически все свободное время Хоби предпочитает проводить в кафе возле школы, пытаясь закадрить того самого хмурого бариста, так и вовсе через пару дней перестает придавать значение тому, что их в компании уже трое.       — Ты закончил? — Ким приваливается плечом к стене и смотрит на отражение Гука в зеркале.       — Ага, только в душ быстро сгоняю и можем идти, — отвечает он и вылетает из зала с рюкзаком наперевес. Но не забывает ткнуться губами в щеку Тэхёна, прежде чем покинуть помещение.       — Жду тебя на улице, — бросает парню вслед Ким, но уходить не спешит. Напротив, приближается к зеркалу и внимательно изучает свое отражение. Растягивает губы в подобии улыбки, что с каждым разом удается ему все лучше. Теперь она уже не столь вымученная и напряженная, более искренняя, но при этом умом Тэхён понимает, что до такой настоящей, как у Чонгука, ему никогда не дотянуть. Просто потому что он не понимает зачем. Нет, не так! Понимает, что улыбка — проявление позитивных эмоций, но какие они, эти самые эмоции…       Ким мотает головой, сбрасывая с себя налет мнимого счастья, и вновь становится собой — спокойным, с невозмутимым выражением лица, и лишь на дне карамельных радужек плещется едва заметная искорка, природы которой парень осознать не может. Разворачивается на пятках и спешно покидает зал.       Гук появляется на улице минут через двадцать. С зачесанными назад влажными после душа волосами, он выглядит намного младше своих девятнадцати, и Тэхён думает, что именно такой Чонгук — беззаботный подросток с искренней улыбкой — нравится ему больше всего. Не тот Гук, который бесстрашно бросился на его защиту; не тот, который поглядывал на него с опаской и старался обходить десятой дорогой. А именно такой — жизнерадостный, расплескивающий вокруг себя искры счастья всего лишь от того, что видит его.       И Киму вдруг самому хочется улыбнуться. Он понимает, что это, наверное, самый подходящий момент. Вызывает в памяти многочасовые тренировки перед зеркалом и слегка растягивает губы, стараясь не выглядеть при этом бездушной машиной. Для него это новое ощущение — проявлять хоть какие-то эмоции, тем более те, которых он не испытывает. А когда замечает блеск в почти черных глазах, и вовсе отпускает себя, мышцы его лица расслабляются, и улыбка становится мягкой и искренней.       Гук от восторга едва не пищит. Подлетает к Тэхёну и виснет у него на шее обезьянкой. Звонко чмокает в щеку, не обращая никакого внимания на косые взгляды школьников. Ему плевать. Он просто радуется: впервые Тэхён улыбается не по просьбе, а потому что сам хочет этого.       — Ну хватит, — шипит Ким, снова становясь собой привычным. — Все смотрят.       — Потому что завидуют, — констатирует Чон, но все же отпускает Тэхёна. — Два самых красивых парня не достанутся никому.       — Красивый тут только ты, — хмыкает Тэ. — А я так навсегда и останусь странным.       — Только не для меня, — становится вдруг серьезным Чонгук и кивает в подтверждение своих слов.       — Большего мне и не нужно, — шепчет Тэхён, глядя прямо в душу Гука, обнимает его за плечи и на зависть всем соглядатаям ведет к воротам.

***

      В кафе парни проводят чуть больше часа. Сначала Хосок восхищается великолепием бариста, который стал настоящим крашем для него. Ситуация усугубляется еще и тем, что Мин Юнги никак не ведется на подкаты наглого младшего, таинственно ухмыляясь и поглядывая чуть свысока. Ну конечно, ему уже двадцать три, он наверняка заканчивает университет, хотя это и не точно. А Хосок не знает о своем личном идоле ровным счетом ничего, кроме того, что тот обладает охренительной внешностью и умением варить непревзойденный кофе.       Хоби, желая подлизаться к Юнги, каждый раз заказывает новые и более изощренные виды напитков. И вот сегодня подошла очередь кофе по-ирландски. Но бариста и тут оказывается хитрее парня — с ехидной ухмылочкой просит того предъявить удостоверение личности, подтверждающее, что он уже вправе употреблять алкоголь.       В первое мгновение Хосок вспыхивает, возмущенно охая, но потом затихает и лезет в карман за правами, в которых черным по белому прописано, что Чону исполнилось девятнадцать несколько месяцев назад. А когда Мин удовлетворенно кивает, фыркает и цедит сквозь зубы:       — Так что я вполне себе совершеннолетний. Могу пить спиртное и заниматься сексом на законных основаниях.       Замечание про секс бариста будто пропускает мимо ушей, однако если бы кто-то присмотрелся к нему внимательнее, заметил бы, как заискрились черные глаза. Вот так внезапно Юнги выведал информацию, которая не давала ему покоя уже пару месяцев, с тех пор как парнишка нашел сюда дорогу. (Но это уже совсем другая история!)       — Вот же гад, хотел ткнуть меня носом, что я малолетка, — ворчит Хосок, плюхаясь на диванчик рядом с Чонгуком, и делает глоток кофе. Горячий напиток прокатывается по глотке, ухая в желудок огненным шаром. Виски добавляет пламени, щиплет слизистую до такой степени, что в уголках глаз Хоби скапливаются прозрачные слезы, и парень закашливается, не ожидая такого крепкого вкуса. Хватает чашку Гука с карамельным латте и залпом выпивает почти все содержимое. — Капец! Никогда не берите эту дрянь!       Хосоку с трудом удается отдышаться, и повторять подвиг парень не собирается. Настойчиво отодвигает от себя адскую, по его мнению, смесь и показательно морщится. Бросает беглый взгляд в район барной стойки и щурится в сторону ухмыляющегося бариста, что едва заметно салютует ему бутылкой виски.       Чонгук с особым удовольствием наблюдает за другом, пускающим в сторону собственного краша яростные стрелы, замечает смену эмоций на его лице и вдруг широко раскрывает глаза и едва не кричит пресловутое «Эврика!»       Хватает Тэхёна за руку, бегло прощается с Хосоком и тащит Кима к выходу, даже не позволив допить американо с молоком.       — Что происходит? — быстро перебирая ногами, дабы поспеть за Гуком, интересуется Тэ.       — Идея одна есть, — выпаливает Чон и переходит на бег, замечая подъезжающий автобус.       — Поделишься? — уже стоя в полупустом салоне и крепко держась за поручень, спрашивает Тэхён, но Гук отрицательно машет головой.       — Дома расскажу.       Спустя двадцать минут парни вваливаются в пустую квартиру Чона. Мама все еще в Токио, отец на дежурстве в больнице, а у Чонгука звезды в глазах от предвкушения. Он подлетает к холодильнику, открывает дверцу и шарит взглядом по наполненным полкам, а после выставляет на стол разные продукты.       — Странный набор, — произносит Ким, оглядывая четыре разных соуса от самого мягкого вкуса до огненного, лайм, начатую баночку с клубничным джемом и баллончик со взбитыми сливками. Далее в ход идет содержимое шкафчика, в котором Гук отыскивает залежи шоколадок от черного, девяностопроцентного, до молочного с карамелью. — И что ты собираешься со всем этим делать?       Тэхён не хочет ни есть, ни пить. Он хочет просто бесконечно смотреть на Чонгука, напитываться им, учиться проявлять эмоции так же, как Чон. Он весь буквально светится ими, его мимика передает малейшее переживание, и Ким завидует, потому что сам не может так же. И сейчас, наверное, самая большая мечта Тэ — испытать хотя бы малую толику того же, что и Гук. Неважно, будь то радость или грусть, может даже злость, как вчера, когда на их пути внезапно вырисовалась банда Бэкхёна, и гопота тут же принялась за свое излюбленное занятие — оскорбление Кима. Хорошо, что охранник подоспел вовремя, пока Чону не сильно досталось: всего лишь содранные костяшки да пара синяков на лице.       Но ярость, сверкавшая в его глазах, поразила Тэхёна. Он до сих пор помнит ее, даже спустя сутки. Она будто осела горечью на языке.       — Я понял, — выпаливает Чонгук, тыкая пальцем в приготовленную снедь. — Ты ведь хорошо различаешь физические ощущения: боль, тепло, холод, даже возбуждение! Что если именно через эти чувства ты сможешь научиться распознавать свои эмоции?       Ким непонимающе глядит на Гука, прокручивает в уме его слова, раскладывает их на составляющие, пытаясь прочитать между строк, но все тщетно. Он мотает головой, показывая, что не согласен с ним, и бормочет:       — Ничего из этого не выйдет. Одно дело — испытать физическую боль и совсем другое — обиду и злость. Первое можно перетерпеть, а вот с чувствами справиться практически невозможно.       — С чего ты взял? — фыркает Чон, открывая острый соус. — Многие люди отлично справляются с негативными эмоциями, подавляя их, не позволяя им взять верх…       — Но они так или иначе испытывают их, — пытается возразить Тэхён, и голос его звучит вполне уверенно, но следующее действие Гука вводит парня в ступор на несколько бесконечно долгих секунд и… Ким взрывается изнутри, когда целая ложка зелья с перцем халапеньо, оказавшаяся во рту, прокатывается по внутренностям, оставляя после себя полыхающее пламя.       Глаза Тэ тут же краснеют и наполняются слезами, во рту сразу же образовывается выжженная пустыня, как, собственно, и в желудке. Язык вообще немеет, а первая реакция — широко раскрыть рот и изображать огнедышащего дракона, что парень и делает. Машет ладонями, пытаясь охладить жар, но ничего не получается. Тогда он хватает из рук весело хохочущего Чонгука стакан воды и осушает его в пару глотков, после чего вырывает из чужих пальцев пластиковую бутылку и жадно сосет прохладную жидкость прямо из горлышка.       — Смешно тебе? — спустя минут пять и еще литр поглощенной жидкости ворчит Ким. — Лично мне не очень, учитывая, что я острое не люблю.       Тэхён говорит полушепотом, все еще задыхаясь от жгучего послевкусия, утирает слезы, облизывается и жадно хватает покрасневшими губами воздух.       — Вот это очень похоже на ярость, — произносит Чон, успокаиваясь, и проводит пальцами по щеке Тэхёна, вытирая мокрые дорожки с кожи. — Только печет вот здесь, — он кладет ладонь на грудь, где отчаянно колотится сердце. — С ней можно справиться, сдержать ее, но только если готов. А если она накатывает внезапно, то поглощает с ног до головы.       До Кима, наконец, доходит смысл, который пытается донести до него Чонгук, и он косится в сторону других продуктов. Остальные соусы он отодвигает сразу же, когда Гук сообщает, что злость и гнев очень похожи на ярость, просто немного слабее по ощущениям. Но лайма ему избежать не удается.       Тэ кривится, когда во рту оказывается сочная половинка фрукта, добивая и без того пострадавшие рецепторы горько-кислым привкусом. Он морщится, жмурится, но усердно пережевывает мякоть вместе с кожурой, пока Чонгук вещает:       — А это очень похоже на обиду, не зря ее называют горькой. Примерно то же самое я испытал в тот день, когда ты ушел из зала, практически никак не отреагировав на мой танец.       Тэхён выплевывает содержимое рта на небольшую тарелочку и набирает полный рот воды, тщательно полощет, избавляясь от неприятного послевкусия, и сплевывает в раковину. Только после этого подходит к Чону, кладет ладонь на его затылок, зарываясь пальцами в растрепанные волосы, и притягивает к себе, утыкаясь своим лбом в чужой.       — Прости, — шепчет хрипло Ким и сглатывает, вспоминая свое позорное бегство в тот день. Если Чонгуку тогда было так же, как ему сейчас после лайма, он никогда больше не допустит, чтобы Гук испытал подобное. Это оказывается даже хуже, чем жжение от острого соуса, которое вроде бы ощущается еще, но не настолько ужасно в сравнении с кислой горечью цитруса.       — А это уже — чувство вины, — чуть дергает уголками губ Чонгук и насильно проталкивает в рот Тэхёна кусочек горького шоколада. — Ну, по крайней мере, на мой вкус, — тут же поправляется парень. — Не все любят сладкое.       Ким все еще удерживает Гука близко, перекатывая на языке тающий квадратик, и едва заметно кивает, соглашаясь.       — Мне не нравится это чувство, — отвечает Ким, смаргивая прозрачную капельку, повисшую на ресницах. Относит давящее ощущение в груди к последствиям поглощенных за последние минуты продуктов и старательно отгоняет зудящее на периферии сознания нечто необъяснимое. — Есть хоть что-то позитивное?       — Конечно, — усмехается Чонгук и тянется за молочным шоколадом с карамельной начинкой. — Я бы сравнил это с радостью.       Тэхён берет губами лакомство, тут же окутывающее рот сладостью, и вслушивается в негромкий голос Чона.       — Она приятная, мягкая, не вспыхивающая внезапно, а распространяющая тепло постепенно, согревающая. И вот тогда хочется просто улыбнуться. — Чонгук демонстрирует наглядным примером, растягивая губы. — Я испытываю ее каждое утро, щурясь от солнечных лучей, — шепчет Гук и добавляет: — И читая твои сообщения.       Ким сам не замечает, как начинает улыбаться. Впервые неосознанно, инстинктивно. И даже не понимает этого, пока ладонь Чонгука не ложится на его щеку, а подушечка большого пальца не касается приподнятого уголка губ.       — А еще есть нежность, — продолжает Чон, беря со стола баллончик со сливками и, направляя наконечник в лицо Тэ, выдавливает немного воздушной массы, повисающей облаком на розовых губах. Тэхён безотчетно слизывает ее языком, теряясь в ощущениях. Контраст шоколадно-карамельного и сливочного вкусов разителен. Последний — менее насыщенный, но нравится Киму намного больше, он даже сам не может объяснить почему.       Просто знает это на интуитивном уровне. А еще знает точно, что последует за этим. Тянется вперед и касается перепачканными в сливках губами чужих, чуть потрескавшихся из-за ветреной погоды, с запекшейся ранкой после вчерашней стычки с гопотой, так доверчиво приоткрытых.       Поцелуй завлекает, медленно затягивает в воронку чувств. И пусть для Тэхёна они всего лишь физически ощутимы, эмоций Чонгука хватает на двоих. Он прикрывает от удовольствия глаза, не обращая внимания на перепачканное в сливках лицо, прижимается к Киму всем телом, обнимая за шею. Язык его слизывает воздушную сладость, обводя контуры мягких тэхёновых губ, проникает в теплый рот, скользит по зубам и встречается с несмелым языком. Гук выдыхает в поцелуй, едва слышно стонет, когда руки Тэхёна заключают его в плотное кольцо и сжимают с такой силой, что грудная клетка, плотно прижатая к чужой, физически ощущает, как отчаянно бьется сердце, запертое внутри другого тела. И ловит себя на мысли, что бьется оно в одном ритме с его собственным.       Это ли не безграничное счастье? Ни с чем не сравнимое ощущение бесконечного полета, когда паришь в облаках и знаешь, что не упадешь, не разобьешься, потому что тот, другой, прочно удерживает тебя рядом. Просто наслаждаешься красотой и купаешься в истоме.       Ким прерывает поцелуй, но лишь затем, чтобы стянуть футболку с Чонгука, и сам избавляется от своей толстовки. Он снова прижимает к себе теплое тело, скользит по спине ладонями, оглаживая упругие мышцы, проходясь кончиками пальцев по позвонкам, вызывая щекочущее ощущение. А Гук доверчиво льнет к широкой груди, покрытой созвездиями темных родинок, которые все еще мечтает изучить, просто ждет подходящего момента, не желая сводить все к физическому удовольствию. Хотя удержаться сложно. Особенно когда Тэхён целует так долго, тягуче, влажно. Перехватывает инициативу и проявляет натиск, скользя ниже, к поясу джинсов.       Впервые за минувшую с того неловкого сексуального опыта неделю Ким отваживается зайти настолько далеко, и Чонгук не сопротивляется, чувствуя, что этот шаг вперед необходим им обоим. А еще сквозь лавину собственных ощущений замечает в поведении Тэ нечто новое, доселе неведомое. Прикосновения вроде такие же, как и прежде — настойчивые, прорастающие из физического желания, но в то же время в них появляется то, чего Гук не чувствовал ранее — та самая нежность, от которой в груди разливается медовая сладость, чуть приторная, но такая приятная.       И Чонгук позволяет себе большее — отлепляется от губ, все еще хранящих сливочный привкус, и скользит языком по линии челюсти до уха, прикусывает мочку и чуть оттягивает ее. Сжимает зубы сильнее и внутренне ухмыляется, наслаждаясь вскриком Тэхёна:       — Больно!       — А вот это уже откровенное желание, — хрипло поясняет Гук. — Та тонкая, почти неразличимая грань между нежностью и возбуждением. — На этот раз зубы Чона смыкаются на чувствительной коже на ключице, оставляя след-полумесяц и вызывая еще один стон. — Это то, что я испытываю сейчас, — поясняет он, подтверждая еще одним укусом, теперь уже на плече, — острое, почти болезненное возбуждение. Когда хочется быстрее, сильнее, чтобы поскорее достигнуть пика.       — Чего ты хочешь? — спрашивает с придыханием Тэхён, отклоняясь назад и заглядывая в опьяненные глаза Чонгука.       — Всего, — без тени сомнения отвечает тот. — Хочу всего, что связано с тобой. Хочу целовать, трогать и чтобы ты прикасался ко мне. Хочу так близко, как ни с кем и никогда. Хочу… Просто хочу, — на одном вдохе выдает Гук, даже не задумываясь — поддается моменту и раскрывается перед Кимом полностью, до самого последнего желания, что распускается внутри.       — Я тоже хочу, — тихо отвечает Тэхён, но почему-то опускает руки, освобождая Чонгука из собственного плена. Еще и отступает на шаг, пока не упирается в столешницу позади себя.       — Почему? — всего одно слово, но оба понимают, о чем спрашивает Гук. Он растерян, сбит с толку, непонимающе глядит влажными глазами, сверкающими от возбуждения. Все тело натянуто звенящей струной, а в груди сердце сбивается с ритма.       Ким молчит. Лишь смотрит в пол, не решаясь открыто взглянуть в лицо человеку, который таит надежды. Но имеет ли право Тэхён шагнуть за черту, если за ней пустота? В нем пустота, которая не оставляет ни малейшей надежды на нечто большее с его, Тэхёна, стороны? Он-то надеялся, что вот такая близость, такая откровенность пробудит в его душе хоть что-то живое, хоть крохотное чувство. Но ничего нет, кроме отчаянного возбуждения, наполняющего все тело. Он просто желает обладать Чонгуком. Физически, но не более. А заслуживает ли такого Гук? Нет! Ответ на этот вопрос однозначен. И это едва ли не единственное, в чем Тэхён уверен.       — Пойдем, — Чон игнорирует безразличие Тэхёна, старательно отгоняет противоречивые мысли. Берет за руку и настойчиво тянет парня в свою комнату. Запирает дверь, на случай, если отец вернется раньше, и буквально силой вталкивает впавшего в ступор Кима в ванную. Раздевается сам, без тени смущения — слишком много чувств, заглушающих слабый голос разума. Следом освобождает от одежды партнера, и оба, держась за руки, ступают в кабинку.       Теплая вода расслабляет. Тэхён прикрывает глаза, подставляя лицо упругим струям, а тело — заботливым ладоням.       — Просто не думай ни о чем, — шепчет Чонгук, с трудом сдерживая дрожь в голосе. Ему страшно, что то зыбкое, что есть сейчас между ними, растворится, утечет точно так же, как мыльная пена в сливе, закручиваясь воронкой. И просто использует шанс, который выпал.       Чон тянется губами к чужим, влажным, покрасневшим от поцелуев, доверчиво приоткрытым. И вместе с тем чуть толкает Кима, заставляя упереться спиной в кафельную стену. Плитка холодит разогретую водой и прикосновениями жадных ладоней кожу и отрезвляет. Тэхён распахивает глаза как раз в тот момент, когда Гук целует настойчиво, ненасытно, врывается языком в его рот, атакуя. И не может оторваться от великолепного в своей красоте зрелища — возбужденный Чонгук это лучшее, что ему довелось видеть. Вот такой, бесстрашный, уверенный в том, чего хочет, настойчиво идущий к своей цели напролом, несмотря на бездействие Кима, что, кажется, гораздо хуже открытого сопротивления. Чонгук, ведомый желанием пробить бетонную стену тэхёнового равнодушия. Влюбленный Чонгук.       Ким срывается. Хватает Гука за плечи и отрывает от себя, заглядывая в опьянённые от возбуждения глаза, кажущиеся бездонными океанами, в которых можно утонуть без надежды на спасение. Но только не Тэхёну. Он прочно удерживается на поверхности, потому что хочет увидеть Чонгука, бьющегося в экстазе. За минувшую неделю он заходил намного дальше в своих мечтах, нежели даже совместный душ. Продумывал, что и как сделает, чтобы доставить Гуку удовольствие. И не понимает, почему вдруг тело деревенеет, а мозг генерирует десятки сценариев развития их отношений, в каждом из которых финал один. И он не в пользу Кима. Куда подевалась уверенность, что присутствовала еще несколько минут назад, когда он отдался поцелую с головой? Тэ отчаянно пытается вернуть то безрассудство, которое заглушило доводы сухого рассудка. И только тихий голос Чонгука спасает:       — Не останавливайся, пожалуйста.       В одно мгновение парни меняются местами. Теперь Чон прижат к кафелю, нагретому уже теплом чужого тела, а губы Тэхёна касаются мокрой кожи. Шея, плечи, ключицы, грудь. Тэ целует везде, куда может дотянуться. А дальше подключаются руки. Они скользят по гладкой коже, пальцы проходятся по плоскому животу, бесстыдно опускаются на тазовые косточки, сжимая до белых пятен, прежде чем добираются до возбужденного члена. Стоит Тэхёну сжать стояк в своей ладони, Чонгука будто током пронзает. Он выгибается и толкается бедрами в чужой кулак, а руками цепляется за широкие плечи.       Он отпускает себя на свободу, вырывается из условностей, которые сковывали прежде, не думает ни о чем, просто отдается на волю Кима, что действует уверенно и четко. Будто знает о теле Гука все. Рука набирает все больший темп, подушечка большого пальца ласкает головку, размазывая смешивающуюся с водой естественную смазку, чуть сильнее сжимает, чтобы лучше чувствовать пульсацию. А губы тем временем выцеловывают теплую кожу, что от прикосновений покрывается мурашками.       Чонгук стонет. Больше не сдерживает себя. Цепляется пальцами за плечи Тэхёна, будто только в нем видит опору, словно они одни остались в целом мире. Губы на выдохе шепчут одно лишь имя, и оно эхом отскакивает от кафельных стен душевой кабинки. Тело Гука дрожит в преддверии неминуемо подступающего оргазма. Рука его сама тянется к стояку Кима, но тот ловко перехватывает запястье Чона и плотно прижимает к стене над головой. Гук распахивает глаза, удивленно смотря на Тэ, а тот, чуть отклонившись, так же пристально глядит в самую чонгукову душу, стремительно подводя его к той самой черте, за которой мир рассыпается на миллиард сверкающих осколков.       Вспышка, за ней еще одна, и еще. И все пространство вокруг Чонгука заливается ярким светом. Он тонет в этом зареве, едва удерживаясь на ногах, пока тело забывается в волнах экстаза. Дыхание вырывается рваными толчками, смешивается со стонами, что повисают хриплым шепотом на губах. Тэхён едва успевает подхватить его, чтобы не дать осесть на пол. Припечатывает своим телом к стене, удерживая на месте, и прижимается губами к шее, где под кожей судорожно бьется голубая жилка.       — Почему ты не позволил мне?.. — чуть отдышавшись, спрашивает Гук, все еще наслаждаясь отголосками испытанного оргазма и мягкими касаниями губ и ладоней.       — Не хотел, чтобы ты отвлекался на всякие мелочи, — фыркает Ким и жмурится до белых пятен под веками. Он все еще безумно возбужден, все тело буквально трясет изнутри от неудовлетворенного желания. Но физическое удовольствие — ничто по сравнению с тем, что он видел пару минут назад.       — Ты - это не мелочи, — возражает Чонгук, но все без толку. Тэхён отстраняется, смывает с них обоих остатки мыльной пены и гуковой спермы, закутывает Чона в махровый халат и уводит в спальню.       Сушит черные смоляные волосы феном, от чего Гук становится похож на пушистого щенка. Укладывает парня в постель, а сам идет в кухню и наводит порядок, расставляя по местам продукты и подбирая сброшенную тут одежду.       Когда Ким возвращается в спальню, Чонгук уже размеренно посапывает, свернувшись клубочком и подложив ладони под щеку. Тэ опускается на пол прямо возле кровати, не отводя взгляда от умилительной до щемящей боли в груди картины. Где-то на задворках памяти всплывает нечто похожее, и на этот раз Тэхён сопротивляться не может. Он падает все глубже в прошлое, оказываясь в просторной комнате с темно-синими стенами и россыпью разноцветных планет на них. И будто со стороны смотрит на себя самого — мальчика лет десяти, что так же безмятежно, как Чонгук сейчас, спит, подложив под голову ладошки и сладко причмокивая губами во сне.       А из-за двери доносятся негромкие голоса родителей. Мамин — ласковый, звонкий, переливчатый, как весенний ручеёк, и низкий, бархатный голос отца. Они о чем-то беседуют, смеются, затихают… И в этот момент со всех сторон начинает сползаться густая тьма. Она опутывает Кима прочными нитями, стягивает тело до пронзительной боли, пробирается под кожу, проникает внутрь и прочно поселяется там, где должна быть душа…       — Тэхён, — взволнованный голос Чона пробивается сквозь толщу лет, вырывая парня из вязкого болота прошлого. — Тэ, проснись.       Тэхён растерянно моргает, озираясь по сторонам. Комнату освещает тусклый ночник, но даже этот свет кажется Киму ослепительным. Он жадно хватает воздух, но его все равно катастрофически мало, будто он растворяется, не достигая легких.       — Все хорошо, это был просто сон, — шепчет Чонгук, стирая со щек влажные дорожки. Ошеломленно глядит на ресницы, слипшиеся острыми стрелами от слез, и понимает, что Тэ плачет. Впервые с момента их знакомства по-настоящему плачет. Не от того, что его избили, не от острого соуса, а от увиденного в кошмаре.       Гук отодвигается на середину кровати, освобождая место, и стоит Тэхёну лечь рядом, опутывает его конечностями, прижимая как можно ближе к себе. Баюкает, словно младенца, успокаивает, поглаживая по спине, и шепчет нелепые глупости, а когда это не помогает, начинает тихонько напевать колыбельную, которую когда-то мама пела ему самому. Не останавливается, пока Тэхён не затихает. Но даже тогда не засыпает, опасаясь, что Киму снова приснится кошмар. До самого рассвета лежит, обнимая доверчиво прижимающееся к нему тело и охраняя покой того, кто прочно поселился в его сердце.