Часть 3. Выбор

***

Чанбин меланхолично разглядывает спину Сынмина, когда идет за ним следом, ведомый за руку к университетской парковке. Чанбин не возмущается, что они просто пропускают пары. И вслух не удивляется, когда Сынмин ведет его к своей машине. — Думал, у тебя мотоцикл. — Да, но я перестал ездить на нем в универ еще на первом курсе, когда понял, что привлекаю слишком много лишнего внимания. — Неужели? Тебе не понравилось всеобщее внимание? Поразительно. А на сходку ботаников-математиков зачем тогда на нем приперся? — Эй, не говори это в таком уничижительном тоне. Ты ведь тоже был среди них. — Так я и есть как они. Я переехал в Сеул, чтобы учиться в лучшем университете и развивать свой талант. И да, я заучка-математик, если ты до этого не заметил. — Я заметил твои кудряшки и хрюшку с кроличьими ушами на рюкзаке, — бурчит Сынмин, заводя двигатель, — дальше все как в тумане. Чанбин весело фыркает, разглядывая, как Сынмин сосредоточенно ведет. Как и в прошлый раз он едет образцово аккуратно, соблюдая все правила и руля максимально безопасно. Он такой дерганный и неусидчивый каждую секунду времени, но сейчас так спокоен, что Чанбин отчего-то чувствует гордость за него. В Сынмине много привлекательных черт. И много милых вещей, из-за которых в него можно влюбиться. Чанбин, не стесняясь, разглядывает его, а Сынмин, замечая это, довольно улыбается, щуря глаза. Он всегда так делает. У него тысяча разных улыбок, большинство из них бесячие, но сейчас он донельзя доволен собой, поджимает губы и становится похож на игривого щенка, получившего угощение. — Ты милый, — не сдерживается Чанбин и тяжело вздыхает. Он называет милым человека, который при первой встрече назвал его куколкой, а при второй нагло облапал. Чанбин должен был послать его в первый же день, а вместо этого уже который месяц танцует с Сынмином этот странный танец. Чанбин полагает, что сегодня они станцуют последний круг, сделают поклон и разойдутся навсегда. Сынмин паркуется с какой-то идеальной точностью, и Чанбин, покряхтывая, вылезает из машины и ведет его к себе. — Ух ты! — Сынмин с самым искреннем восторгом разглядывает его небольшую квартиру-студию. Здесь слишком мало места, зато окна до пола и все пространство залито золотистым солнечным светом. — У меня беспорядок, я не планировал, что кто-то придет, — смущенно отзывается Чанбин, зная, что на самом деле планировал, но Сынмин отмахивается от него, садясь за барную стойку, отделяющую маленькую кухню от гостиной. — Мне нравится твоя кровать, — Сынмин кивает на условный второй этаж, который, по сути, является частью гостиной, отделенной от нее лестницей-полками, — не очень-то там много поз можно придумать, верно? В основном те, где надо тесно прижиматься друг к другу. Мне это определенно нравится. — Сынмин, это очень сильно фамильярно и очень сильно раздражает, — Чанбин вздыхает, подходя к нему ближе, и Сынмин тут же стекает со стула, глядя вновь настороженно. — Мне просто очень сильно нравится думать о тебе, прижимающемся ко мне раскаленной влажной кожей. Готов поспорить, ты горячий, как печка, и спать с тобой жарко. Но знаешь, я бы с удовольствием в этой кровати с тобой не только бы трахался, но и… — Ты, если напросился сюда, то хорош праздно болтать, — раздраженно рявкает Чанбин, прерывая чужой поток слов. Сынмин замирает с широко открытыми глазами, будто удивляется чужой впервые звучащей грубости, а потом резко бросается вперед. Чанбин до конца не верит, что он это сделает, до конца думает, что все это наигранно, ждет подвоха, но Сынмин впечатывается в него, отплетает руками, целует жадно и с напором. Он стонет, ерзает, притирается, хаотично трогает Чанбина руками, то зарываясь пальцами в длинные пряди на макушке, а потом прочесывая короткие волосы на загривке, то вцепляется пальцами в плечи, то обнимает, сжимая задницу. Он жадный, требовательный и громкий. Чанбин хочет анализировать его поведение, но не может, сдается чужим рукам и губам, и вдруг понимает, как это потрясающе. Целоваться с Сынмином горячо и сладко и, отпустив ситуацию, перестав ждать подвоха и просто наслаждаясь им, Чанбин наконец чувствует накатывающие волны возбуждения. Сынмин трется об него, и он уже твердый, его реакция такая яркая, быстрая и однозначная, что Чанбину просто нечего ему предъявить. Сынмин целует его, прикусывает губы, хихикает, томно извиняется и зализывает ранки языком. Он что-то постоянно шепчет, зовет Чанбина то хеном, то деткой, и это раздражающе очаровательно, и Чанбин наконец обнимает его в ответ, прижимая теснее, и Сынмин разве что не пищит от восторга. Их поцелуй становится медленнее, чувственнее, и теперь Чанбин берет инициативу на себя, целует Сынмина, раскрывая его губы и толкаясь внутрь языком. Он изучает его, ласкает и дрожит от звуков, которые Сынмин издает в его руках. Сынмин позволяет себя касаться, позволяет запустить руку под просторную футболку и провести по коже, он не возражает, когда Чанбин тянет с него эту футболку и откидывает ее прочь. Чанбин разглядывает его, тяжело дыша, отмечая, жилистое, но все же худое тело. — Я думал ты больше, — удивленно тянет Чанбин, вспоминая с какой силой сжимал его Сынмин. — Разочарован? — фыркает Сынмин, медленно расстегивая ремень на джинсах. — Нет, но… ты же спортсмен, я думал, что… — Я играю в бейсбол, а не в регби, Бин, — Сынмин хихикает, явно не обиженный, — и я питчер, если ты не знал. Хотя откуда тебе, ты так и ни на одну игру не пришел. Чанбин молчит и не признается, что приходил. Прятался за толпой, одевался во все черное, чтобы не отсвечивать, и жадно следил за тем, как Сынмин играет. Он был действительно хорош. Как и Хенджин. Как и Джисон с Феликсом, редко выходящие на поле, но все равно потрясающие в своей поддержке. Они казались милыми, сплоченными и счастливыми вместе. Чанбин не думает, что там есть место для него. Ему вспоминается разговор с Чонином накануне. * — Почему ты просто не согласишься? — скучающе спрашивает Чонин. — Ты о чем? — Чанбин делает вид, что нихрена не понимает. Но он прекрасно понимает, о чем речь. — Не прикидывайся идиотом, хен. Ты жалуешься, что слишком отвлечен, что все твои мысли не о математике. И если сначала это хотя бы немного было похоже на просто невозможность сосредоточиться в силу каких-то иных причин, то сейчас ответ на все вопросы один — Ким Сынмин. — Он не настолько важен, — самому себе врет Чанбин. — Да? Но ты не отталкиваешь его. Ни разу не послал его, хотя его поведение располагает к этому. Но вы с каждым разом все ближе, он прижимается все сильнее, и вы в таком положении болтаете все дольше. Весь универ в курсе и привык, что ты его детка. — Я определенно не его детка, — ворчит Чанбин, чувствуя раздражение и на себя, и на Чонина, и на Сынмина. — Ты тайно таскаешься на его матчи. Носишь в универ только розовые шмотки, потому что он однажды сказал, что ему нравится розовый на тебе. Хотя у тебя полно вещей и других цветов, я уж это точно знаю. Ты смотришь на него тоскливо и, когда он в очередной раз предлагает поехать к нему, отвечая «нет», ты выглядишь даже больше расстроенным, чем он сам. — Я не могу просто взять и поехать к нему. — Почему нет? В конце концов, он хочет тебя, ты хочешь его. Вы потрахаетесь и, возможно, оба угомонитесь. — А что, если это все ради того, чтобы меня обсмеять? — высказывает главное свое опасение Чанбин. — Он хоть раз говорил что-то издевательское? Насмехался? Если убрать за рамки его тупые, причем явно намеренно тупые, подкаты, он хоть раз показался тебе человеком, который пытается тебя унизить? Чанбин растерянно моргнул. Сынмин был надоедливым и наглым и иногда ему хотелось запихнуть что-нибудь в рот, чтобы он перестал болтать, но при этом он все же… был внимательным. Спрашивал, в порядке ли Чанбин, если видел, что что-то не так. Никогда не лез, когда Чанбин был действительно зол или расстроен. Его прикосновения были хоть и вопиюще откровенными, но при этом он всегда был нежен. Каждый чертов раз. Куда бы не дотянулись его шаловливые ручонки, он вгонял Чанбин в краску и заставлял чувствовать стыд и желание. Но не боль. — Так почему ты не согласишься? — повторил свой вопрос Чонин, ухмыляясь с потерянного вида Чанбина. — А что, если он… — Скажи, что у него маленький член, если что-то пойдет не так или он начнет жестить. С тупыми спортсменами работает безотказно. — Он не тупой, — скрипуче прогудел Чанбин, а Чонин расхохотался на это в голос. * — Ну так что, — приводит его в чувство голос Сынмина, — не нравится, как я выгляжу? Или тебе нужно изучить меня потщательнее? Сынмин тянет джинсы вниз, и они съезжают к коленям, оставляя его в одних боксерах. Чанбин видит выпуклость, и подходит ближе, сначала сжимая Сынмина через ткань, а потом стягивая ее в след за штанами. — У тебя… красивый член, — запинаясь, выдает Чанбин, понимая, что просто не сможет соврать, даже если Сынмин сейчас прямо скажет, что все это розыгрыш. — Детка, ну наконец мы говорим с тобой на одном языке, — мурлычет Сынмин и картинно поглаживает себя. Он и правда красивый, и Чанбин кладет свою ладонь на ладонь Сынмина, чтобы двигаться вместе. Он ловит томные вздохи с губ Сынмина, целует его сам и не встречает никакого сопротивления. Сынмин плавится в его руках, подается навстречу, льнет и тихо постанывает. И у него стоит. Очень крепко. Такое не подделаешь, если не хочешь на самом деле. Чанбин знает, потому что собственный член стоит до боли и упирается в ширинку джинсов. — Бин, — выдыхает Сынмин, убирая руку со своего члена и приглашая Чанбина насладиться им по полной, а сам тянется к его джинсам и ловко расстегивает сначала пуговицу, а следом и молнию. Чанбин утопает в нем, в его желании и смелости. Не возражает, когда Сынмин отрывается, чтобы влажно облизать свою ладонь, а потом нырнуть под резинку его белья. Сынмин наконец касается его, и Чанбину становится дурно от того, как ему хорошо. Сынмин дергается и пританцовывает на месте, пытаясь скинуть с ног одежду, и Чанбин хихикает над ним прямо в поцелуй, и это все кажется таким обыденным, таким уютным. Чанбин чувствует, как в груди разливается тепло, а Сынмин хватает его за предплечье и тянет к дивану. — Я надеюсь, что ты не притащил с собой камеру и не сольешь это потом в чат универа, — бормочет Чанбин себе под нос, все еще не веря, что все это действительно происходит. — Что? Какая камера? — Сынмин удивленно на него таращится, а потом отмахивается, толкает Чанбина на диван и усаживается сверху. — Ого, я думал, ты будешь претендовать на лидерство, — фыркает Чанбин. — Какой смысл претендовать на то, что и так принадлежит мне? М? — Сынмин целует его, коротко касаясь губ, а потом влажно лижет щеку и фыркает как большой пес, — просто всегда мечтал посидеть у тебя на коленочках, Бин. Сейчас посижу, понаслаждаюсь и займусь тобой всерьез. — Какой ты болтливый, Сынмин-а, — стонет Чанбин, когда Сынмин сжимает руку на его члене. Сынмин полностью обнажен, а у Чанбина только слегка спущены штаны и этот контраст ощущается странно, но все равно заводит. Сынмин открыт перед ним, никого и ничего не стесняется и, кажется, полностью отдается этой близости. Чанбин тоже хочет его касаться. Обнять, прижать к себе ближе, пробежаться пальцами по острым лопаткам, прочувствовать жар и гладкость чужой кожи. Чанбин хочет запустить руку в его густые волосы и узнать наконец, какие они на ощупь. Чанбин столько раз видел, как волосы Сынмина смешно подпрыгивали, когда он бегает. Как щенячьи ушки. И Чанбин столько раз хотел коснуться его, погладить, но каждый раз отдергивал сам себя. Но сейчас, кажется, самое время. Когда ему еще выпадет этот шанс? Чанбин поднимает руку и кладет ее на вихрастую макушку, а Сынмин тут же отстраняется от него и улыбается, заглядывая в глаза. Чанбин перебирает пряди, наслаждаясь тем, какие они мягкие, густые и шелковистые на ощупь. — Сынмин-а, монг, — Чанбин шутит, представляя, что гладит уши большого щенка, но Сынмин смешливо фыркает, щурится и вдруг громко выдает: — Монг! — Какой послушный мальчик, — не удерживается от комментария Чанбин и стонет от того, как рука Сынмина сжимается на его члене сильнее. — Для тебя я буду самым послушным, — Сынмин так близко и смотрит в глаза так серьезно. Чанбин хочет смутиться и отвести взгляд, но он буквально загипнотизирован, прикован к Сынмину и может лишь смотреть в ответ, утопая в чужих глазах. Он не знает, что ему делать, не знает, чего хочет сам и чего следует ожидать от Сынмина. Именно поэтому он сжимает Сынмина в объятиях покрепче и заваливается набок, изворачиваясь и ложась спиной на диван и так и замирая с Сынмином на себе. — Мне нравится твой настрой, — мурчит Сынмин, подцепляет края его толстовки и тянет ее вверх. Чанбин помогает ему, снимает с себя толстовку, а потом и майку и понимает, что Сынмин все это время неотрывно смотрел ему в глаза. — Я буду изучать тебя медленно, как и обещал. Чанбин задыхается, когда чувствует поцелуи на шее. Сынмин лижет и нежно прикусывает кадык, опускается поцелуями чуть ниже, сжимает руки на груди и массирует, то разводя ее в стороны, то сжимая. — Черт возьми, — стонет Сынмин, сползая и оказываясь лицом прямо напротив груди, — какой ты красивый, боже мой. Сынмин вновь целует и кусает его, не перестает сжимать пальцами. Чанбин вообще не уверен, что кто-то когда-нибудь уделял столько внимания его телу. И он не догадывался, какая на самом деле у него чувствительная грудь, пока Сынмин раз за разом не проводит пальцами по твердым соскам, растирая их, пока он не сжимает грудные мышцы, и Чанбин не стонет от того, как хорошо это ощущается. — Можешь подмигнуть? — спрашивает Сынмин, и в его голосе столько восторженного любопытства, что Чанбин не может ему отказать. Он напрягается, и мышцы дергаются, а Сынмин радостно тянет тихое «ооо» и утыкается в него лицом. Он пищит и мычит, а когда поднимает голову, его лицо розовеет от смущения. — Нравится? — Чанбин играет мышцами активнее, и Сынмин с восторгом касается его кончиками пальцев, чтобы прочувствовать движение под кожей. Он высовывает язык и лижет сосок, а потом наклоняется ниже и засасывает его в рот и снова облизывает, кружа языком внутри своего рта. Чанбин стонет и толкается бедрами вверх, не в силах сдержать желание потереться о него, а тот тихо скулит, когда Сынмин зажимает второй, такой чувствительный сейчас, сосок между пальцев и крутит его и пощипывает. Чанбину хочется больше, больше Сынмина, больше его касаний, больше соприкосновения их обнаженной кожи. Он хочет уже избавиться наконец от штанов, попросив Сынмина помочь в этом, когда вопрос Сынмина выбивает из него весь воздух. — Интересно, смогу ли я трахнуть твою грудь? — отрываясь от набухшего и припухшего соска и любовно разглядывая свою работу, спрашивает Сынмин. — Чего? — Чанбин в шоке. И немного в предвкушении. Сынмин сминает его грудь, сводя вместе. — Вот так. Хан рассказывал, что его бывший так с ним делал. В любом случае… мне хочется сделать с тобой так много. Сынмин сползает еще ниже и снова утыкается в Чанбина головой, на этот раз в живот. — Напряги, — просит Сынмин, и Чанбин послушно выполняет его приказ. Он чувствует поцелуи и скользкие щекотные движения языка. Сынмин однажды сказал, что вылижет его всего и пока что своим словам он верен. — Так и знал, что ты такой под этими милыми плюшевыми вещами. Зачем прячешь такую красоту? Сынмин очерчивает кончиком языка линии пресса, а потом прикусывает слегка проступающие кубики. Он целует Чанбина в живот, присасывает, оставляет засосы, с десяток ярких следов, которые горят огнем и будут напоминать об этой их близости еще долго. — Ты говорил, что тебе нравится розовый, — Чанбин просто хочет, чтобы Сынмин знал это, потому что он устал держать это в себе, — я одевался так ради тебя. — Ох, детка, — Сынмин поднимает на него взгляд, стреляя веселыми глазами и улыбаясь самой очаровательно-ехидной улыбкой на свете, — я так и знал, что ты от меня без ума. Стоило ли так долго выделываться? Я бы давно мог тебя приласкать и доставить столько удовольствий. Чанбин тихо хмыкает, но молчит, и Сынмин, в очередной раз не получив ответ на свое заигрывание, только вздыхает, но все равно улыбается, а потом спускается поцелуями к лобку и основанию члена. — Эпиляция? Класс, мне нравится, — мурчит он, а Чанбин краснеет и пытается прикрыть рукой лицо. Он специально сходил в салон перед тем, как согласиться на очередной подкат Сынмина и его предложения потрахаться. И он до чертиков смущен тем, что Сынмину нравятся его старания. Сынмин аккуратно тянет штаны вниз, привстает чтобы помочь Чанбину раздеться окончательно, а потом ложится, снова оказываясь головой возле паха и заглядывая Чанбину в глаза. Чанбин видит там отблеск чего-то, что не может расшифровать. Он никогда не видел, чтобы Сынмин в чем-то сомневался или был не уверен в себе, так что сейчас тяжело поверить, что он выглядит настороженным. Чанбин хочет обдумать эту мысль получше, но задыхается, когда чувствует теплое дыхание на своем члене, а потом ощущает, как головка погружается в теплую глубину. Чанбин стонет слишком высоко и потерянно, но у него больше нет сил смущаться или пытаться себя контролировать. Ни когда Сынмин насаживается на его член, хлюпает слюной, а потом с влажным звуком выпускает изо рта, позволяя громко шлепнуться о живот. Сынмин, несомненно, играет, но он так увлечен этим, так погружен в свои старания и желание доставить удовольствие. Он сосет старательно, уделяет внимание каждому участку кожи, лаская языком, губами, руками или просто взглядом. Он иногда смотрит снизу вверх, выискивая взгляд Чанбина, и его глаза довольно щурятся, каждый раз, когда он замечает, в каком Чанбин из-за него раздрае. — Детка, мне нравится, как ты звучишь, — шепчет Сынмин, целуя и облизывая головку, — твои стоны такие красивые и чувственные. Но ты же ведь не сдерживаешься, правда? Ты ведь не пытаешься их спрятать от меня? — Сынмин… — Чанбину хочется выть от того, какой он. Его пальцы, длинные, нервные и огрубевшие, касаются все равно так трепетно и нежно. Его полные губы, мягкие и влажные, покрывают его кожу десятками поцелуев, которые горят огнем. Его язык горячий, скользкий, юркий, касается его самых чувствительных мест, даря такое наслаждение, что Чанбин всхлипывает и кладет ладонь Сынмину на голову, слегка подталкивая к себе. — Хочешь глубже? — Сынмин смотрит лукаво. — Если ты не против. Сынмин фыркает и вдруг укладывает голову Чанбину на живот, поворачиваясь к члену лицом и поглаживая его пальцами. — Я был бы не против, если бы ты использовал меня сам, — его голос возбужденно хрипит, и он облизывается так нервно, и вцепляется в бедро так сильно, что Чанбин стонет вслух и несдержанно ругается. — Я хочу тебя, — признается Чанбин, и Сынмин на это заявление радостно улыбается. Чанбин подталкивает его в затылок, придвигает ближе к себе и рукой направляет свой член Сынмину в рот. Он играет с Сынмином, постукивая ему головкой по услужливо высунутому языку, водит по губам, а потом наклоняет его голову ближе и толкает член за щеку. Сынмин позволяет делать это с собой, доверчиво прикрывает глаза и активно работает языком, стараясь доставить как можно больше удовольствия. И тогда Чанбин решается. Слегка меняет положение и подается бедрами вбок, проникая членом прямо в приоткрытый рот, двигается сам, пока Сынмин приобнимает его, чтобы удержаться на месте и позволяет себя использовать. Он ведь сам этого хотел. И Чанбин понимает, что это доставляет Сынмину удовольствие. Тот лениво сжимает свой собственный член, оттягивает его, заставляя шлепаться о голый живот, гладит большим пальцем открытую покрасневшую головку и гортанно стонет, вибрируя вокруг Чанбина и заставляя того несдержанно порыкивать. Чанбин дает Сынмину передышку, намереваясь попросить разрешения толкнуться глубже, когда тот облизывает губы и сладко выдыхает: — Кончишь мне в рот, ладно? И Чанбин толкается ему в рот, медленно входя все глубже и глубже, не встречая сопротивления или возражений. Сынмин позволяет, расслабляется, иногда сглатывая так, что у Чанбина меркнет перед глазами. Чанбин вообще не уверен, что когда-нибудь чувствовал что-то подобное просто от минета. Все с Сынмином кажется другим, все чувства острее и ярче. Чанбин не отказывает себе в удовольствии двигаться в нем, медленно, чутко следя за чужим комфортом, но все равно двигаться, неустанно, чувственно, умирать от того, как член входит в узкое горло, а потом покидает его, и головка оказывается в плену мягких губ и языка. И так раз за разом. И Чанбин вдруг чувствует это — жар и томление внизу живота, его стоны становятся рваными, хриплыми и низкими, и Сынмин вдруг сам придвигается ближе, насаживаясь почти до упора и переплетает их пальцы. Чанбин понимает, что он хочет и двигается мелкими толчками внутри, почти не выходя из горла и его хватает всего на десяток секунд такой стимуляции, прежде чем он кончает, войдя так глубоко, что Сынмин вынужден упираться носом в его лобок. Чанбин рычит и тихо ругается, он обмякает на диване, расслабленно откидываясь назад и позволяя Сынмину самому осторожно отстраниться, выпуская его член изо рта. Сынмин дышит тяжело, облизывает раскрасневшиеся припухшие губы и, улыбаясь, ползет по Чанбину вверх. Сынмин лезет целоваться, и Чанбин с фырканьем позволяет ему, вновь обнимая и гладя по лопаткам. Они и правда острые, Чанбин чувствует, как кости шевелятся под тонкой кожей, пробегается пальцами по позвонкам давит, и под томные вздохи Сынмина кладет руку ему на член. Он уже хочет предложить ему отсосать в ответ, но Сынмин дергается, вымученно стонет и кончает ему в кулак, спустя пару движений. — Извини, детка, — хихикает он, — уж очень сильно я тебя хотел. Сынмин улыбается умильно, расслабленно, тыкается носом Чанбину в щеку, снова проводит языком как большой щенок, а потом с томным вздохом укладывается Чанбину на плечо, ерзая и пытаясь улечься удобнее. Это ощущается уютно. Чанбин гладит его по волосам, наслаждаясь их мягкостью, и вздрагивает, когда Сынмин хихикает. — Ты все это время думал, что я позову тебя в общагу, да? — Мм? — Чанбин удивленно мычит, не понимая, к чему он клонит. — У меня есть квартира, Бин, я бы привез тебя туда, конечно же. — Но разве ты не живешь в общаге? — Чанбин хмурится, пытаясь вспомнить все, что ему удалось узнать о Сынмине. — Живу, да. Но… ты ведь, наверное, заметил мотоцикл, машину? У меня есть квартира, потому что моя семья… в общем, я могу позволить себе намного больше, чем абсолютное большинство студентов, — Сынмин ехидно фыркает и трется носом о его грудь. — Тогда почему живешь в общаге? — Потому что мои друзья там живут, — пожимает плечами Сынмин, — потому что мои родители, да и я сам полагали, что надо быть ближе с теми, с кем ты разделяешь свою жизнь в данный момент времени. Студенческие годы пройдут, и у меня никогда не будет больше возможности уйти в запой в общаге, устроить шумную вечеринку на несколько этажей или что-то в этом роде. Это весело и это не повторится. Но в любом случае, главное, что так я могу быть рядом со своими друзьями. Когда им грустно или когда весело, когда они болеют или им нужна поддержка. Или, когда поддержка нужна мне. Чанбин замирает, вслушиваясь в чужие тихие слова. Он знал, что Сынмин очень близок с Джисоном, Феликсом и Хенджином, но никогда не думал, что Сынмин променяет комфортную привычную жизнь на общажные вопли, постоянное веселье и неудобства только ради них. — Но тебя бы я туда не привел, конечно же, — тихо выговаривает Сынмин, и его поцелуи становятся томными и волнующими, — я бы показал тебе свой дом, приготовил бы для тебя что-нибудь. Как и обещал. Слова Сынмина звучат так тихо и успокаивающе, что Чанбин слегка подвисает и вспоминает еще один недавний разговор. * — Чан, почему ты все же так их не любишь? — спрашивает Чанбин Чана, после того как тот в очередной раз смеривает его уничижительным взглядом после приставашек Сынмина. — Я, кажется, говорил тебе. — И все-таки? Что за история с Ханом? Все знают, и никто толком не знает. Когда я приехал сюда, ты был моим единственным другом, а второй мой друг — это, по сути, твой друг, так что мой круг общения состоит из тебя и твоего друга, и тебе не кажется, что ты в некоторой степени ответственен за формируемое мною мнение относительно окружающих, — Чанбин переживает, раздражается и начинает выражаться витиевато. Чан смотрит на него в ответ нечитаемым взглядом. — Ты правда думаешь, что нравишься Сынмину? — У меня иногда проскакивает такое подозрение, да. — Тогда почему ты все еще не в его постели, м? — Чан наконец откладывает неизменный ноутбук в сторону и складывает руки на груди, — что мешает? — Ты и твое мнение о нем и его друзьях, которое мешает мне ему просто довериться, — Чанбину и самому не нравится эта причина, но другой у него нет. — О, правда, что ли? И дело только во мне? Или в том, что ты и сам это видишь? — Чан скалится и вдруг вскакивает с места и расхаживает по квартире Чанбина туда-сюда, — этот их вечный стиль — выбрать жертву и подкатить к ней. — Я не понимаю, Чан, ты можешь нормально объяснить? — Джисон сделал то же самое, — выплевывает Чан, — задолго до твоего приезда. Феликс и Хенджин тоже раньше водили всех за нос, а потом оказалось, что они трахаются друг с другом, и на них перестали обращать внимание. Ну может только самые отчаянные стараются. А Джисон на одной из вечеринок решил подкатить ко мне. И подкатил. Предлагал выпивку, мило болтал. Он казался забавным и даже интересным, и я без задней мысли провел с ним достаточное количество времени, чтобы одновременно утратить контроль и захотеть чего-то большего. Он был очень милым. Казался милым. — Он и сейчас таким кажется, — тихо бормочет себе под нос Чанбин. — Да, в нем есть это ложное очарование, — ядовито фыркает Чан, — но тогда я был довольно искренне впечатлен им и ничего не подозревал. И я бы ушел с ним, и в целом был согласен на любое его предложение. Я почти уже предложил сам. Но его кто-то окликнул, а мне захотелось в туалет, так что мы разошлись на несколько минут, а когда я вернулся, то услышал, как он зубоскалит со своими дружками. Что снимет качка-дуралея за пять минут и хорошенько его попользует, а тот потом будет за ним бегать и писать слезные сообщения. Он смеялся и остальные тоже смеялись. Сынмин сказал, что качки всегда ведутся на таких, как Джисон, а тот ответил, что с Сынмином ровно та же история. Что стоит им только похлопать глазками, как к ним сразу бегут, ошибочно думая, что они милашки. Чан замирает спиной к Чанбину и тому, к сожалению, не видно лица и отображающихся на нем эмоций. — Качок-дуралей из этой истории, как ты понимаешь, это я. Он просто поспорил на меня со своими друзьями. Причем поспорил в общем-то не сильно честно, с учетом того, что на самом деле меня полвечера обхаживал, — Чан горько усмехается, — когда он вернулся ко мне, я его отчитал. Прилюдно высказал, какой он никчемный неудачник и все, что я он нем думаю. Он выглядел таким несчастным, сконфуженным и жалким. Чан сжимает руку в кулак и наконец поворачивается к Чанбину. В его глазах гнев, горечь и совершенно не утихшие воспоминания. — Почему ты думаешь, что Сынмин такой же? — А ты разве сам так не думаешь? Что ты тоже качок-дуралей, которого Сынмин впервые увидел в универе, ткнул пальцем и сказал — «Вот он. Мне понадобится меньше десяти минут, чтобы он ползал у меня в ногах». — Но я же не… — Чанбин запинается, а Чан захлопывает крышку этого гроба: — И разве, Чанбин-и, ты уже не там? Не в его ногах? Как быстро он тебя ударит, стоит лишь тебе потянуться к нему, м? * Сынмин продолжает что-то говорить про свою квартиру и про какие-то планы, но Чанбин глубоко вздыхает, наклоняя голову, чтобы в последний раз насладиться чужим сладким запахом, зарывается пальцами в его волосы посильнее, чтобы запомнить это чувство, и говорит прямо Сынмину в полные радостного предвкушения глаза. — Мы не можем быть вместе, Сынмин. — Что? — тот дергается и тут же подскакивает на месте, — что ты имеешь в виду под «не можем»? — Ты знаешь, что, — Чанбин не хочет этого разговора, не хочет выяснения отношений и не готов выслушать, какой он никчемный, поведшийся на красивого парня идиот. Он прекрасно это знает и без Сынмина, и услышать это из его уст было бы во сто крат больнее. — Не можем или не хочешь? — с нажимом спрашивает Сынмин, и в его глазах плещется ярость, которой Чанбин там отродясь не видел. — Пожалуйста, не надо, Сынмин. И Сынмин вдруг молча кивает и поднимается с дивана. Он молча собирает свои вещи по квартире и также молча их натягивает на себя. Ему на это требуется время, так что Чанбин уже успевает обо всем пожалеть. Он хочет, чтобы Сынмин остался, хочет прикрикнуть на него и заставить лечь обратно, к себе под бок, где ему самое и место. А Сынмин вообще не выглядит победителем. На нем просто нет лица, лишь каменная серая маска, и он смотрит прямо перед собой, не отвлекаясь, методично застегивая джинсы, а потом обуваясь и завязывая шнурки. Он так и не поднимает на Чанбина взгляд, когда покидает квартиру, а Чанбин так и не может выдавить из себя ни слова. Он чертовски сильно сожалеет, что оттолкнул Сынмина и почему-то только сейчас думает, что, возможно, стоило все же поговорить. Пойти на жертвы, рискнуть всем, имея возможность остаться как обманутым идиотом, так и действительно любимым человеком. Чанбин вроде и не верит в добрые намерения Сынмина, но вспоминая его касания, его взгляды, его тихий смех и болтовню, он думает, что он действительно кругом ошибшийся идиот.

***