Часть 4. Я заслуживаю быть брошенным

***

— Да, ты идиот, — подтверждает его мысль Чонин, помогая растягиваться. Он пришел отрабатывать пропущенные занятия по физкультуре с потоками Сынмина и Чанбина и теперь нещадно пилит ему мозг, заставляя чувствовать себя еще хреновее. Впервые за несколько месяцев Чанбин чувствовал себя потеряно и одиноко в ставшем уже давно знакомом универе. Сынмин не подошел к нему ни разу. Не прошел мимо, не шлепнул по заднице, не заорал на всю округу свое бесячее «детка». Чанбин думал, что так однажды и случится, но тот факт, что он сделал это собственными руками, гложет его и заставляет тихо ненавидеть себя. А тут еще и Чонин. — Я думаю, что Чан вероятно прав, — говорит Чанбин, чувствуя боль в бедре, которое пытается растянуть, и просто невыносимую боль в голове. — Да уж, конечно, Чан всегда прав, — фыркает Чонин. Он косится на удивленного Чанбина, а потом вздыхает, подходит ближе и заставляет усесться на траву. — А теперь слушай внимательно. Чан может быть сколь угодно прав, но вы с ним, хоть и попали в абсолютно идентичные ситуации, но с абсолютно разными же ведь людьми. И тут дело не в том, что кто-то вас якобы пытался обмануть, нет. Тут дело в том, что вы оба до дрожи хотите людей, которых сами же от себя оттолкнули. — Да, но ведь, эти люди изначально хотели… — Ты даже не знаешь, чего они хотели! — рявкает Чонин, — хен, приди в себя! Эта история с Чаном случилась год назад! Он до сих пор не может выкинуть Джисона из головы. Он может говорить все, что угодно, но разница между вами двумя только одна — ты хотя бы с Сынмином потрахался, с моей помощью, между прочим, а он с Джисоном — нет. И теперь он страдает. Ненавидит Джисона, всем вокруг рассказывает, какой он козел, но смотрит на него тоскливо и никого к себе не подпускает. Год целибата Бан Чана, который начался как раз после той вечеринки. — Что ты хочешь сказать? — Что вы оба не знаете, чего они хотели. Вы оттолкнули их раньше, чем они успели сделать что-то плохое. Чан сказал, что подслушал разговор и все сразу про Джисона понял. О чем был тот разговор? Кого они имели в виду? Могло ли пьяному Чану что-то привидеться? Мог ли Джисон соврать, потому что только со скандалом расстался с другим парнем и, возможно, не хотел признаваться, что ему понравился кто-то еще? А может, он и правда хотел подцепить Чана. Развлечься и забыть о нем наутро. Все может быть, но, как бы то ни было, Чан его при всех обругал, а теперь страдает. Он влюбился в Джисона, возможно, еще глупее, чем ты в Сынмина. И кому сейчас лучше, что он не позволил себя обмануть? — Он говорил, что они поступают так со всеми. — Например? Хоть один чертов пример? Хенджин с Феликсом встречались с другими, пока не стали друг с другом, и меняли пассий каждый месяц — это правда. Но я не помню, чтобы кто-то жаловался. Как правило, все сами на них вешались до и хотели продолжить после. У Джисона долгое время был парень и ни в какие тяжкие он не пускался. — А Сынмин? — тут напрягается Чанбин, боясь услышать его историю. — Что Сынмин? Зачем тебе знать про его бывших? — Чтобы… — Чанбин не находится с ответом. — Хочешь уличить его в самых плохих вещах, чтобы подтвердить свою идиотскую теорию? Чонин вдруг не на шутку злится, а Чанбин смотрит на него беспомощно, потому что чужая правота режет глаз. — Ну тогда слушай. Однажды я неудачно упал на занятиях — так же, как сейчас, приходил отрабатывать. Сынмин отвел меня сначала в трамвпункт, а потом отвез домой. Я поблагодарил его и думал, что он уйдет, но он предложил съездить мне за продуктами. Я сказал, что в этом нет смысла, ведь я могу заказать доставку, и тогда он предложил посидеть со мной, пока доставщик все не привезет и он не поможет мне его встретить и разобрать продукты или даже что-то приготовить, чтобы я не напрягался и не беспокоил травмированную ногу. Он не знал, что я живу с братом и что тот должен был через пару часов прийти. Поэтому он реально беспокоился и действительно помог. А когда я через пару дней вернулся в универ, думаешь, хоть одна сплетня про меня, уезжающего с Ким Сынмином по универу ходила? Думаешь, он хоть кому-нибудь сказал, что у нас что-то было? Многие видели, как он таскал меня на себе, а потом посадил в свою машину и увез. Был бы козлом, обязательно сказал бы, что трахнул меня, но нет. Нет. Ни единого слуха, а ведь Чан убеждает, что они только ради этого ко всем и лезут. — Это ведь ни о чем не говорит. — Да, но и то, что Джисон возможно, только возможно, хотел просто снять Чана, не говорит, что Сынмин хотел того же самого с тобой. — Он прицепился ко мне сразу, как увидел, — недовольно бурчит Чанбин, вот теперь действительно чувствуя себя глупо. — Ну и что? — орет в возмущении не выдержавший Чонин, — ты себя видел вообще тогда? Ты был весьма заметен, знаешь ли, а я за эти месяцы вообще не видел, чтобы Сынмин появлялся хоть с кем-то еще, кроме тебя или своих неизменных друзей. Раньше бывало, да, но в последнее время только ты. И пол-универа думает, что вы встречаетесь. Не что он тебя трахает, а что у вас отношения, ты просто вдумайся в это, хен! Если бы его интересовало только то, как тебя обмануть и всем об этом разболтать, он давно бы отстал, потому что все и так думают, что ты его парень.

***

Чанбин отходит от Чонина, чтобы подумать, но вдруг понимает, что не о чем тут думать. Он хочет Сынмина. Он влюбился в Сынмина, и, если тот все это затеял только ради веселой игры на спор со своими друзьями, Чанбин хочет услышать это от него лично. Он больше не хочет додумывать за Сынмина. — Привет, я могу с тобой поговорить? — спрашивает Чанбин, когда подходит к толпе бейсболистов, разминающихся отдельно. — Нет, блять, ты не можешь, — рявкает вдруг Феликс, вскакивая с места и загораживая собой Сынмина, а потом довольно грозно надвигаясь вперед, — можешь сходить нахуй, к примеру, вот, что ты можешь сделать. Чанбин смотрит на него ошалело. До этого он видел Феликса только улыбающимся и задорно смеющимся. Из всех друзей Сынмина он казался самым милым и не способным на такие выпады. Но сейчас он прет вперед так, что его хватает за руку Джисон и пытается остановить. — Ну хватит, Ликс, прекрати, он пришел поговорить не с тобой, так что… — Он его друг! — тут же взвивается Феликс, а Чанбин, к сожалению, сразу понимает, о ком идет речь, — я, блять, тысячу раз говорил, что это ничем хорошим не закончится, что он такой же, блять, идиот, не способный на чувства, что нет в нем ни теплоты, ни такта, ни привязанности. Чанбину горько осознавать, что то, что они с Чаном думали об этих парнях, вдруг внезапно оборачивается тем, что эти самые парни тоже за хороших людей их не считали. Друзья Сынмина не одобряли его выбор, но он все равно шел напролом, все равно ходил хвостиком, ни на секунду не оставляя его в покое. Чанбин вдруг вспоминает замешательство и настороженность в глазах Сынмина, прежде чем тот наклонился и взял его член себе в рот. Сынмин переживал и тоже боялся. Он тоже думал, что Чанбин может оттолкнуть, но все равно не отступил. Чанбин чувствует себя еще паршивее, чем прежде. — Ликс, прекрати, хватит оскорблять Чана, — неловко тянет Джисон. — А ты прекрати его защищать! Столько времени, прошло, а ты до сих пор… — Сынмин, пожалуйста, — просит Чанбин, пытаясь из-за других людей заглянуть ему в лицо и ставя мысленную пометку поговорить с Чаном, — удели мне пять минут. Пожалуйста. Сынмин кивает и тут же разворачивается и бредет в сторону, и Чанбин быстро следует за ним, не дожидаясь, пока Феликс и набычившийся, но молчавший до сих пор Хенджин, кинутся с ним в драку. — Что ты хотел сказать? — спрашивает Сынмин, даже не глядя ему в глаза. Он держится на расстоянии, не распускает руки и не шутит. Чанбина это ранит, потому что он никогда таким безэмоциональным Сынмина не видел. — Я думал, что ты поспорил на меня с друзьями, — Чанбин знает, что надо быть честным, но вслух это звучит сейчас просто немыслимо. По реакции Феликса он и так понял, что нет. — Нет, я не спорил, — кивает Сынмин его мыслям. — Я боялся довериться тебе, потому что Чан сказал… — Чан идиот, обидевший Джисона, — пожимает плечами Сынмин, — в тот вечер Джисон подошел к нам предупредить, что уедет домой не с нами, а Хенджин, просто болтая, сказал, что на Джисона обычно обращают внимание только девчонки-первокурсницы, а с мужиками у него не очень. А Джисон сказал, что, если он захочет, любой мужик очаруется им и уйдет с ним. Он не имел в виду Чана. Он вообще никого конкретного не имел в виду. Они просто пьяные мерились с Хенджином хуями и спорили, кто из них самый популярный альфа-самец в универе. Если тебе интересно, я тогда сказал, что Джисон сладкий, как девчонка, и всегда нравится большим парням. Он в отместку сказал, что я точно такой же, и что стоит мне пару раз состроить глазки, любой качок будет ползать в моих ногах. Чан не имел к этому разговору никакого отношения, мы даже не знали, с кем Джисон собрался уехать. А потом Чан устроил этот перфоманс, и вот мы узнали. — Чан и правда понравился Джисону, верно? — вздыхает Чанбин, понимая, как все глупо получилось. — Да, и ты представить себе не можешь, сколько раз Джисон пытался с Чаном объясниться. Сколько раз унижался, вымаливая прощение за то, чего не делал, сколько выпрашивал возможность просто рассказать, как все было на самом деле. А на самом деле не было никак — он просто перекинулся с нами парой слов, вклинившись в наш пьяный разговор, и пошел к Чану, а тот все принял на свой счет и решил, что он тут звезда программы. Естественно, это было не так. — Почему ты не рассказал мне это раньше? — спрашивает Чанбин. — Потому что, если бы я только заикнулся о Чане или этой истории, ты бы сразу решил, что я оправдываюсь. Знаешь, как я охуел, когда понял, что вы друзья? — в голосе Сынмина проскальзывает гнев и неудовольствие, а Чанбин будто пытается найти в его словах хоть какой-то подвох. — Но ты так сразу начал ко мне клеиться, да и еще так по-дурацки, — беспомощно тянет он, — почему ты это делал? — Я говорил тысячу раз, Чанбин, ты просто меня не слушал, — Сынмин устало вздыхает, и Чанбину кажется, что это их последний разговор, — я увидел твои кудряшки, розовый худи и игрушку на рюкзаке. Ты мне просто понравился, а парни сказали, что надо брать быка за рога и обозначить свой интерес сразу, пока никто не увел. Сынмин грустно улыбается, глядя вниз, будто вспоминая. — Я знал, что подкаты идиотские, но был уверен, что так ты меня сразу запомнишь. Вряд ли бы кто-то еще додумался назвать тебя куколкой. Так я полагал, что из всех, кто, несомненно, попытался с тобой познакомиться в тот день, я буду самым запоминающимся. Чанбин прикрывает глаза, тяжело сглатывая. Никто и не попытался. Сынмин был единственным. Единственным, кто попытался подкатить к нему в первые дни, и единственный, на кого Чанбин обращал внимание все это время. Потом, конечно, были и другие, в основном девушки, но Чанбин мягко отшивал всех. Кроме Сынмина. А тот и не думал успокаиваться. — Ты не выглядел злым или расстроенным, — все также монотонно говорит Сынмин, — только удивлялся и так забавно таращился на меня. Это было весело. А еще ты был таким отзывчивым. Бубнил что-то максимально логичное, пытался поговорить, а сам краснел, бледнел и твердел от моих прикосновений. Я думал, что нравлюсь тебе, и мне нравилась та игра, в которую мы играли. Мне было приятно оказывать тебе знаки внимания, это останется хорошим воспоминанием. — Сынмин… — Если все это время ты верил рассказам Чана и полагал, что я тебя использую, зачем ты продолжал подыгрывать мне? Ни разу не послал, никогда не злился? Согласился объяснять эту клятую математику. — Ты прекрасно ее понимал и без меня, — улыбается Чанбин и пытается подойти ближе, но Сынмин на каждый его шаг делает два назад. — Да, понимал, но слушать тебя было приятно. Мне нравилось видеть тебя в твоей стихии, видеть огонь в твоих глазах, когда ты говорил о правилах и цифрах. Я просто хотел быть ближе, делал, что мог. Ведь приходить на мои игры ты не соглашался. Теперь, собственно, понятно почему. — Сынмин, послушай… — Не надо, Бин, — Сынмин смотрит на него так болезненно, что Чанбин понимает, что не сдержится, что еще одно слово и один несчастный щенячий взгляд, и он схватит Сынмина в охапку и будет держать, пока они оба не расплачутся и не выскажут друг другу все свои претензии и страхи, — не делай мне еще больнее, чем есть. Я надеялся, что ты увидишь во мне нечто большее, чем друга парня, который якобы пытался обмануть Бан Чана. Но ты не увидел, так что вряд ли нам стоит продолжать этот разговор. — Мне нравились твои глупые подкаты. Чанбин делает шаг вперед, а потом еще один, и Сынмин не успевает отойти. — На самом деле, мне нравилось, как ты меня лапал. Не сразу, конечно же, но спустя время — да. Чанбин хватает его за руку и тянет на себя. — Я поверил словам Чана, но пытался убедить себя, что все не так и ты не такой. Я вообще не видел тебя таким, Сынмин. Сынмин сопротивляется и пытается вырваться, но Чанбин применяет силу, прижимая его к себе. — Ты мне нравился. И сейчас нравишься. Я пригласил тебя к себе, зная, что будет и думал, что ты меня оттолкнешь в самый последний момент. Я думал, что все закончится плохо, но все равно согласился на это, потому что я просто тебя хотел. Сынмин вырывается и просит его отпустить, но Чанбин не слушает, вжимаясь носом в его шею и вдыхая знакомый цветочный запах. — Я оттолкнул тебя сам, и это самый идиотский поступок в моей жизни. Ты задача, которую я решил неправильно, Сынмин, но я проиграл не олимпиаду, а свое счастье. Даже если сейчас ты плюнешь мне в лицо и уйдешь, я просто хочу, чтобы ты знал — ты мне нравишься, я влюбился в тебя и терзался от собственных чувств, которые все равно были сильнее, чем чужие разговоры. Мне следовало поговорить с тобой. Мне надо было задавать все эти вопросы раньше. Надо было, но я ошибался раз за разом и мне очень, очень жаль. Сынмин вдруг затихает в его руках, переставая брыкаться и замирает, весь напряженный, твердый. — Я не знаю, что еще тебе сказать, Сынмин, чтобы ты меня простил или хотя бы понял, — Чанбин заглядывает в его темные глаза, кажущиеся сейчас огромными омутами без единой искорки света, — но я хочу быть твоей деткой. Я, собственно, и был ею все это время. И так глупо это упустил. Сынмин смотрит в глаза, и вдруг жует губы, закусывая их и жмурясь, будто пытается сдержаться. — Я не такой человек, Чанбин, я не поступил бы так, — в нем боль и отчаяние, и Чанбину плохо от того, как он звучит, — я все делаю ради веселья, это правда, но какое веселье в том, чтобы кто-то страдал, можешь мне сказать? Зачем, по-твоему, я делал все это, чтобы что потом? Бросить тебя на глазах у всех? Трахнуть без согласия? Унизить? Оскорбить, причинить боль? Какой из этих пунктов ты считаешь веселым? Глаза Сынмина красные и воспаленные, и он отводит их в сторону, сдаваясь и расслабляясь, будто у него больше нет сил сопротивляться. — Ты не простишь меня, да? — понимает Чанбин, поглаживая Сынмина по лопаткам. В последний раз. Понимая, что его надо отпустить прямо сейчас, чтобы не доводить ситуацию до абсурда и не причинить еще больше боли. — Конечно же, я тебя прощу, — Сынмин поднимает руку к лицу и закрывает его, прячась, — я люблю тебя, Чанбин. Я бы хотел уйти, но… я не могу. Чанбин тянет их обоих вниз, на траву, садится на задницу и прижимает Сынмина к себе, пытаясь окутать его собой и спрятать ото всех. Он смотрит вдаль и видит, как настороженно застыл Феликс, а чуть поодаль от него Хенджин с Джисоном. Они следят и готовы броситься к нему на помощь в любой момент. Чанбин переводит взгляд и видит так же сидящего на траве Чонина, а тот лениво машет рукой, качает головой и отворачивается. — Сынмин-а, — тихо говорит Чанбин, понимая, что это нужно сказать, — я хочу, чтобы ты ушел, если ты действительно этого хочешь. Я не хочу, чтобы ты страдал и заставлял себя только потому, что твои чувства так сильны, что тебе кажется, что согласиться на отношения, плохие, нездоровые отношения, всяко лучше, чем уйти, разорвав связь. Я буду счастлив, до слез счастлив, если ты останешься со мной, если дашь нам обоим шанс, но я хочу, чтобы ты выбрал себя и свой комфорт. Пожалуйста, подумай об этом, ладно? — Ты опять меня отталкиваешь, да? — голос Сынмина звучит так, что Чанбин чувствует настоящую тошноту. — Нет, я просто хочу, чтобы ты себя не заставлял. Хочу, чтобы ты меня оттолкнул, если чувствуешь, что я и правда это заслужил. Как я и сказал, все это время я видел в тебе только хорошее и влюбился. Но я все равно верил в слова Чана. Считал их логичными. Понимаешь, что это значит? Сынмин качает головой, всхлипывая. — Мое поведение недостойное. Сейчас я думаю о том, что ты достоин намного большего, чем человека, который подозревал тебя в самом худшем, не желая раскрыть наконец глаза и поверить тому, что видит. Я заслуживаю быть брошенным, Сынмин, вот что это значит. — Вот поэтому у тебя хреново выходит с математикой, — тихо фыркает Сынмин, отрываясь от него и заглядывая в глаза, — ты берешь факты и как-то неправильно их складываешь. Я не солгал тебе вообще ни в чем. Ни в том, что мне понравились твои кудряшки, ни в том, что ты мне нравишься. Я просто говорил правду раз за разом, а ты упрямо не хотел ее слышать. — Знаю, — кивает Чанбин и проводит пальцами по чужой влажной щеке. И Сынмин тянется за прикосновением, а потом смотрит в глаза затравленно. Чанбин чувствует это каким-то шестым чувством, наклоняется к нему, целует и оказывается опрокинутым на лопатки в ту же секунду. Сынмин вгрызается в него, целует не так нежно, как раньше, теперь в нем больше напора, больше злости, и сейчас его пальцы причиняют боль, сжимая кожу наверняка до синяков, будто он забывает контролировать силу. — Сынмин, хватит, если вас увидят преподаватели, будет плохо. Друзья Сынмина обступают их со всех сторон, закрывая от других, но Сынмин не останавливается, целует и целует, и Чанбину кажется, что это в последний раз. Чанбин понимает, что Сынмин прощается с ним. Что он и правда его оттолкнет.

***