Часть 5. Хочешь, я помогу тебе расслабиться?

***

— Тебе нужно поговорить с Джисоном, — безапелляционно заявляет Чанбин, понимая, что надо уже этот цирк заканчивать. — С чего бы вдруг? — Чан вздрагивает, но от ноута не отрывается. — Полностью поддерживаю эту идею, — лениво тянет рядом сидящий Чонин. Вот теперь Чан поднимает взгляд и смотрит на него осуждающе. — Что? Уже давно пора бы. — Я не собираюсь это делать, — Чан фыркает и только сейчас обращает внимание на внешний вид Чанбина, — а где розовые шмотки? — Не отвлекайся, — Чанбин поворачивает голову в сторону входа, проверяя, пришел ли тот, кто ему нужен, — так вот — сколько слухов про романы Джисона ты слышал за этот год? — Кто на него теперь клюнет? — фыркает Чан, но его глаза опасно сужаются, а лицо становится задумчиво-хищным. — Пока никто не клюнул, верно, — соглашается Чонин, — но, если завтра кто-то все же у него появится, тебе как? Ок будет? Просто дружески напоминаю, что с предыдущим парнем он провстречался очень долго. — И что? — Да не заводит он романы на одну ночь, Чан! — рявкает, не выдержав Чанбин, опираясь рукой на стол и нависая над своим ужасно раздражающим другом, — пойди поспрашивай, если ты еще нет — сколько интрижек было у Хан Джисона с момента, когда ты послал его на той знаменательной вечеринке? И сколько интрижек было между расставанием с его бывшим и той вечеринкой? Это так глупо и так очевидно, но ты вдруг узнаешь и наконец поймешь, что ты был первый к кому он подошел. И пока что последний. Но время идет, Чан, уже очень много времени прошло. И то, что вы оба забились в свою скорлупу и не идете на контакт с другими, не значит, что, например, завтра он наконец не решит перестать страдать. — Такие, как он, не страдают. Чанбин-а, разве твой Сынмин страдает по тебе? Чанбин вздрагивает, а потом слышит шум позади себя. Знакомый низкий рокочущий говор Феликса, слегка истеричный заразительный смех Хенджина, веселый хохот Джисона и тягуче-сладкий голос Сынмина. Они все вместе заходят в столовую, и Чанбин изгибается лишь сильнее, выпячивая задницу и надеясь, что на него обратят внимание. — Сынмин — не твоя проблема, хен, так что даже не заикайся о нем. Джисон — твоя проблема. Пока что. Не будь упрямым ослом и поговори с ним. Сделай этот шаг и для себя, и для него. Если за целый год тебе не стало легче, и ты не успокоился, разве это не повод эту проблему наконец решить? Чанбин становится прямо, расправляя плечи. Чонин с ухмылкой легко кивает куда-то за спину Чанбина, и тот снова поворачивается, чтобы посмотреть. Сынмин таращится на него таким взглядом, будто впервые увидел. И в его глазах голод. Чанбин фыркает и заводит руку назад, касаясь собственной задницы и лениво проходится пальцами по правой ягодице, оглаживая, прежде чем залезть в задний карман и достать оттуда телефон. Сзади слышится звон металлических палочек. — Разве Сынмин не кинул тебя? — в голосе Чана злость, он тоже смотрит на интересующий Чанбина столик, ввинчивается туда взглядом, хоть лично его интересует вовсе не Сынмин. — Нет, это я попросил, чтобы он подумал, хочет ли быть со мной, после всех тех подозрений, которые я на него обрушил. — И он, конечно же, не захотел? — горько усмехается Чан и снова утыкается взглядом в ноутбук. Невидящим взглядом. — Я работаю над этим. Чанбин поворачивается, видя, как Сынмин встает, шумно отодвигая стул, и уходит, бросив друзьям, что ему нужно в уборную. Чанбин ждет ровно десять секунд и идет следом. В мужском туалете в это время толпятся люди, но Чанбин смеряет недобрым взглядом стайку парней помладше, и их словно ветром сдувает. — Выглядишь впечатляюще, Со Чанбин, — устало говорит Сынмин, брызгая себе в лицо водой, — я бы не узнал тебя, если бы не Чан с Чонином. И кудряшки. Чанбин смотрит в зеркало и встречается взглядом с отражением Сынмина. Тот выглядит уставшим и измотанным, но Чанбин знает, что это не только из-за него. Просто они готовятся к финальному матчу, так что Сынмин не вылезает с тренировок. — Я носил розовое ради тебя, вообще-то, — Чанбин делает один маленький шаг за другим и следит за реакцией. Сынмин насторожен, но не возмущается, — и надену снова, если попросишь. — Давно таким покладистым стал? — глаза Сынмина широко открыты, он шумно сглатывает, разглядывая отражение Чанбина в зеркале. Его взгляд ласкает обтянутую тонкой черной майкой грудь, открытые руки, плотно сидящие черные джинсы. Чанбин поправляет очки в толстой черной оправе и слегка ерошит густые непослушные волосы. — Так я оделся тоже ради тебя. В надежде, что тебе будет приятно, и твой взгляд немного отдохнет от яркой бейсбольной формы, которую ты постоянно видишь перед глазами в последнее время. Чанбин подходит ближе, не решается прижиматься, но все же аккуратно кладет руки на чужие плечи. Основание шеи Сынмина прямо перед его глазами, так что он слегка наклоняется и касается носом линии роста волос, вдыхая запах давно знакомых духов. — Я не хочу тебя торопить, Сынмин, просто… я вырядился так, чтобы привлечь внимание. И я хотел сделать какой-нибудь глупый подкат, чтобы поднять тебе настроение. Но ничего не смог придумать. Чанбин неловко смеется, а потом видит, как Сынмин так же неловко переминается с ноги на ногу, сжимает губы и резко отводит взгляд в сторону. — Хочешь, я помогу тебе расслабиться? — Я и не напряжен, — низко выдыхает Сынмин и вздрагивает, сам откидываясь назад и касаясь Чанбина всей поверхностью спины. — Вранье. Ты хоть отдыхаешь вообще? Перестал ходить на пары, только в столовой тебя и вижу. — Перед финалом всегда так, — Сынмин прикрывает глаза, и Чанбин проходится губами по его вытянутой смуглой шее. Они оба задыхаются от этого, а потом Сынмин распахивает глаза, разворачивается и смотрит с вызовом, — с каких это пор тебя интересует бейсбол? И ты что, следишь за моим расписанием? Похвально, конечно. Для человека, который даже на игру ни разу не соизволил прийти, хотя я с десяток раз звал. Чанбин видит, что Сынмин возбужден. Это обстоятельство, на которое он даже не рассчитывал, играет ему на руку. Он хватает Сынмина за предплечье и тянет в кабинку. Сынмин так удивлен его напором и инициативой, что ничего не говорит, просто открыв рот, смотрит, как Чанбин встает перед ним на колени, стягивая тренировочные штаны и белье. — Мне бы в душ, я ведь с тренировки пришел, — слегка прочистив горло, выдыхает Сынмин, а Чанбин лишь фыркает. — Я ходил на твои игры, Сынмин-а. Он разглядывает ровный, увитый венами член и проводит широкую влажную полоску языком по стволу. — Эта ложь вовсе не обязательна. Я бы заметил тебя, если бы ты хоть раз пришел. Я искал тебя каждый раз. Чанбин молчит на это, прикрывает глаза и погружает головку внутрь. Он ласкает ее языком, а потом толкает за щеку, и Сынмин тихо стонет и кладет тяжелую руку ему на голову. — Разве ты не этого боялся? Что поползут сплетни? Что я трахаю тебя в туалете универа в перерывах между тренировками? Для поднятия настроения и удачной игры? Разве не это тебя отталкивало от меня? Чанбин мычит, не зная, что можно на это ответить, вытаскивает член изо рта, целует и облизывает, делая влажным и скользким, а потом насаживается так глубоко, как только может. Они не разговаривают. Сынмин не пристает к нему. Не сыпет шуточками и сомнительными комплиментами. Не подходит. Не касается. Только смотрит. Издалека, жадно и голодно. Чанбин не знает, что между ними еще возможно, а что больше нет. Но он хочет доставить Сынмину удовольствие, и пока тот не против и пинками не гонит его от себя, Чанбин не собирается останавливаться. Рука на голове, зарывается в длинные пряди на макушке и слегка сжимает. — Я… Сынмин запинается, тушуется и качает головой, а Чанбин замедляется и смотрит на него вопросительно. — Можно мне..? Чанбин медленно моргает, обозначая согласие, и Сынмин хватает его крепче и плавно скользит внутрь сам. Он прижимает Чанбина к себе, держит всего секунду и отпускает, выскальзывая изо рта и все же удерживая за волосы на месте. — Пожалуйста, Сынмин, не прогоняй меня, — Чанбину кажется, что Сынмин сейчас просто уйдет. — Я и не собирался, — Сынмин качает головой и двигает бедрами так, что головка проезжается сначала по щеке, а потом и по губам, и Чанбин ловит ее и целует. — Мне плевать, что скажут, если тебя интересует это. Мне и раньше было плевать, что сказали бы другие. Я боялся того, что скажешь мне ты. — Но я никогда не говорил ни тебе, ни о тебе плохо, — Сынмин поджимает губы и смотрит прямо в глаза, видимо ожидая споров, но Чанбин открывает рот и высовывает язык, предлагая прекратить спорить. Сынмин и правда плавно скользит внутрь, тяжело рвано выдыхает, когда Чанбин не дает двинуться глубоко, втягивая щеки и начиная с усердием сосать. — Это не очень-то хороший способ решить конфликт. Секс должен быть для любви, а не для… Сынмин задыхается, когда Чанбин расслабляет горло и сам насаживается глубже, несмотря на удерживающую его голову руку. Сынмин хрипит и разжимает пальцы, боясь причинить вред, а Чанбин давится и пытается взять как можно глубже. Свести с ума. Заставить перестать думать. Для него это слишком много и идеально не выходит, но Чанбин старается с усердием, пока его лица не касаются шершавые пальцы. — Хватит, ты делаешь себе больно. Это не возбуждает. Чанбин замирает на секунду, а потом упрямо на коленях придвигается ближе, чтобы одной рукой обхватить задницу Сынмина, сжав пальцы на ягодице, а второй сжать мошонку. Сынмин стонет и откидывается назад, вплетает пальцы в волосы, но больше не держит, а просто мягко прочесывает, лаская. Теперь Чанбин двигается сам, так как ему удобно, и он правда старается, прикладывает усилие, хочет доставить Сынмину удовольствие. Тот кусает губы, прячет лицо во второй руке, ерошит собственные волосы, а потом кончает и рванным выдохом, напрягаясь всем телом и толкаясь глубже. Его тело расслабляется, он тихо бьется затылком о стену и тяжело вздыхает. Чанбин поднимается на ноги, обнимает его, прижимая собой к стене и не давая выбраться. — Я не решал конфликт, просто хотел, чтобы ты расслабился, — Чанбин целует Сынмина и отмечает про себя, что тот все еще жадно напорист и требователен, а значит, он еще не успокоился и не простил. — Теперь я вообще не хочу никуда идти, — жалуется Сынмин, мелодично смеясь, а потом глядя в глаза серьезно, — хотя бы на эту игру приди, Чанбин. Это правда важно. — Я же уже говорил… — Пожалуйста. Я смотрел расписание твоих олимпиад, узнал у Чонина расписание твоих занятий, а у Уена — походов в качалку. Это должен быть свободный день. Пожалуйста, приходи. — Когда ты это все успел? В груди разливается тепло. Сынмин не подходил близко, но все еще был где-то рядом. Узнавал, выспрашивал, переживал. А Чонин, зараза, даже не сказал, что Сынмин им интересовался. Сынмин молчит в ответ, а Чанбин молчать не может. — Без твоих подкатов, стало тоскливо. И без твоих рук на моей заднице, кстати, тоже. — Ты же сказал, что не собираешься давить, — фыркает Сынмин. — Нет, но… я тоже хотел что-нибудь остроумное придумать, но… — Я, конечно, не штанга, но ты мог бы прижать меня к своей груди, — слабо улыбаясь, совсем тихо выговаривает Сынмин. Чанбин замирает, а потом прижимается к нему губами снова и целует, сминая его мягкие полные губы, прихватывает нижнюю, оттягивая, и скользит внутрь языком. — Вот, так мне нравится гораздо больше. Сразу же день кажется таким теплым, ярким и радостным, — шепчет Чанбин, прижимаясь к Сынмину лбом и гладя его по лицу и шее. — Мне надо идти, Бин, — мягко отстраняет его от себя спустя пару десятков секунд Сынмин, — правда надо. Сынмин натягивает белье, приводит себя в порядок, моет руки, а Чанбин безмолвно следует за ним, не решаясь уйти первым. Он так и остается стоять на месте, когда Сынмин доходит до выхода и, повернувшись, тихо говорит: — Я бы сказал, что розовое идет тебе больше, но на самом деле… тебе идет любой цвет. Шикарно выглядишь, Со Чанбин. Он уходит, а Чанбин остается стоять посреди мужского туалета с совершенно глупой улыбкой. До него только сейчас доходит, что здесь могли быть еще люди, кто-то мог что-то слышать или даже видеть. Чанбин ежится, а потом вздыхает. В конечном счете, какая разница, если он собирается сделать так, что весь универ абсолютно точно будет знать — они с Сынмином вместе, он принадлежит ему. Каждый человек вокруг будет знать, что он — детка Ким Сынмина.

***