Часть 6. Самый важный матч

***

Сынмин выглядит нервным и дерганным, его движения резкие, угловатые, выдают его нервозность. Это слишком серьезный матч. А он отчаянно шарит глазами по трибуне, силясь высмотреть большое мягкое розовое облачко. Его нигде не было видно, и Сынмин тяжело вздохнул, наконец отворачиваясь от зрителей и пытаясь сосредоточиться на разминке. — Мы должны думать об игре, Сынмин-а, — Хенджин с силой хлопнул его по плечу, а потом провел рукой по своим короткостриженым высветленным волосам, словно хотел по привычке зачесать челку назад. — Знаю. — Ликс сказал, что с кем-нибудь подерется, если вы так и продолжите с Джисоном ходить как в воду опущенные. Ты знаешь Ликса — кому-то придется бронировать койку в больничной палате. — Хорошо хоть, что вы с Ликсом влюблены друг в друга, да? — Сынмин фыркнул, — меньше драмы внутри нашего тесного кружка. — Ты не ерничай, а слушай меня. Чан у меня вообще теплых эмоций не вызывает, но твоя любимая кудряшка… ходит ведь теперь перед тобой, метет хвостом, красуется. Прям как раньше ты перед ним. Что тебе еще нужно? — Не знаю, — Сынмин вздохнул и опустил голову, — как будто чего-то простого. Какого-то жеста, чтобы я точно знал, что он… Хенджин вдруг ухмыльнулся, глядя за спину Сынмина, подкатил глаза и хлопнул его по плечу еще раз. — Давай, Сынмин-а, самый тупой подкат из твоей коллекции. Прямо сейчас. Сынмин оборачивается и ничего не видит, все еще ища яркое худи, футболку или рубашку. А потом вспоминает Чанбина во всем черном, в обтягивающей майке, моргает и присматривается уже иначе. Он видит Чанбина у кромки поля, тот замечает взгляд, натягивает в смущении кепку чуть ли не до подбородка, но все равно машет в знак приветствия. — Давай, Сынмин, он обожает, когда ты шиложопый и веселый. Ты ведь такой и есть. Вот и будь таким. Отношения должны приносить радость, а не боль и вечную грусть. Вылезайте уже из этого болота, хорошо? Сынмин отмахивается от Хенджина, выдирает биту из его рук и несется к кромке поля, указывая ею на темную фигуру. — Эй, Со Чанбин! — орет он во всю мощь своего голоса, — у тебя есть только два варианта! Либо ты снизу, либо я сверху! Чанбин спотыкается, неловко упираясь в довольно ржущего Чонина. — Если мы выиграем, я поцелую самую красивую детку на этом стадионе! — не унимается Сынмин, и Чанбин чувствует уже позабытое чувство стыда, смешанное со смущением и мандражом. Его потряхивает от слов и поведения Сынмина. И улыбка расцветает на лице с такой силой, что сдерживать ее не представляется возможным. — Так и знал, что ты ведешься на его подкаты, как глупенькая школьница, — фыркает Чонин, пихая его сзади в плечо, — иди уже давай. Детка — это ты, если вдруг не понял. У Сынмина других нет, он на других не смотрит. — Не могу сказать, что это выглядит привлекательно. Его поведение. — Чан идет самым последним, кутается в черную толстовку и недовольно ворчит. — Хен, ты чего скажи приперся, если не собираешься получать удовольствие? Или завидуешь тому, что Сынмин у Чанбина такой языкастый? Так Джисон тоже поболтать не дурак, но ты его как заткнул год назад, так он никак прийти в себя не может. Чан вздрагивает и молчит в ответ, а Чанбин усаживается на место и во все глаза смотрит на Сынмина. Теперь тот разминается намного активнее, подпрыгивает и кружится на месте и все время кидает взгляд в сторону трибун. Чанбин машет ему снова, чтобы обозначить свое место, и Сынмин вдруг улыбается и машет в ответ. Это ощущается… Чанбин видит, что на него оборачиваются, смотрят с любопытством, а потом теряют интерес. Всем плевать, кто он и как связан с Сынмином. Или Чонин прав, и они все и так знают, что они с Сынмином не просто друзья. Чанбин вдруг думает, что они с Сынмином кто угодно, но не друзья. Это слегка печалит, но Чанбин думает, что если поступит правильно и будет достаточно убедителен, то сможет получше узнать Сынмина, чтобы быть ему и другом, и любовником. А может быть и кем-то еще более близким. Чанбин, широко раскрыв глаза и перегнувшись через перила, смотрит, как Сынмин идет делать первую подачу. Он почти не дышит, разглядывая чужое сосредоточенное лицо, нахмуренные брови, и закушенные губы. И вдруг Сынмин улыбается. Его напряженная поза смягчается, замах кажется легким и изящным, а бросок — полным силы и энергии. — Черт, он реально хорош, — комментирует рядом сидящий Чан, а Чанбин орет, подскакивая вместе с толпой на стадионе, приветствуя самого лучшего питчера их университета.

***

Чанбин догоняет четверку парней в ярких куртках и трогает Сынмина за локоть, предлагая поговорить. Они обгоняют остальных и идут теперь впереди на несколько метров. — Поздравляю, — улыбается Чанбин, — ты был прекрасен. Как и всегда. — Ну да, — Сынмин качает головой и идет, глядя просто вперед, даже на секунду не поворачивая головы в сторону Чанбина, — сегодня игралось легче, чем обычно. — Я ходил на твои игры, Сынмин. На каждую после той, что совпала с моей олимпиадой. — Я не видел тебя. Я бы заметил тебя, если бы ты хоть раз пришел. Я искал тебя каждый раз. — Я приходил на матчи в обычной одежде. Прятался за остальными, старался уйти сразу же, чтобы остаться незамеченным. — Но зачем? — Сынмин кажется таким грустным, что Чанбин не понимает, в чем дело, — зачем поддерживать так? Ведь смысл в том, чтобы тот, кто ждет, знал, что ты пришел. — Еще одна моя ошибка, — соглашается Чанбин, — не хотел, чтобы ты мнил о себе слишком много. — А сейчас? — А сейчас плевать на все. Посмотри на меня, Сынмин. Сынмин скашивает глаза и хмурится. Чанбин приоткрывает полы кожаной куртки, демонстрируя, что под ней на нем только тонкая черная сетка. — Это… что? И когда ты…? — Переоделся в машине Чана. Сегодня ведь вечеринка, да? Мы все идем, чтобы развлечься, поздравить нашу замечательную команду и круто провести время. Хотел выглядеть под стать. — Выглядишь… — Сынмин тяжело сглатывает и отворачивается, — шикарно. Собственно, как и всегда. — Я еще помню, что ты обещал со мной сделать. Подумал, что так тебе будет интереснее и приятнее. — На студенческой вечеринке? В толпе народа? Среди пьяных, сходящих с ума студентов? Ты серьезно? — Ну я подготовился. Чанбин открывает замок поясной сумки и показывает Сынмину бутыль с массажным маслом — единственное, что туда уместилось. — Не уверен, что я хочу так, — с некоторым раздражением выдает Сынмин, ведя плечами. — Хорошо, необязательно сегодня. Я бы поехал с тобой, если бы ты меня пригласил, но… сегодня вечеринка и действительно, наверное, ты хочешь получить восхищение от остальных, а не прятаться со мной по темным углам. Чанбин чувствует себя немного глупо. Он хочет обдумать и проанализировать собственные чувства, когда Сынмин резко притормаживает и смотрит в его глаза очень остро. — Я ненавижу вечеринки, — сообщает он внезапно, — победная она или утешительная, мне без разницы. Я иду туда, скорее, потому что это мой долг и у меня нет уважительной причины не прийти. Как была тогда, когда я поехал встречать тебя с твоей олимпиады. Чанбин тоже останавливается и подходит ближе, краем глаза отмечая, что друзья Сынмина тоже приближаются к ним. Как и толпа других студентов. Как и мимо проходящие люди, в одиночку или по парочкам. Они стоят посреди потока людей, окруженные со всех сторон. Видимые, заметные. — Тогда… — Чанбин сглатывает, решаясь, боясь и переживая, что прямо сейчас посреди улицы Сынмин рассмеется ему в лицо и откажет, — поехали ко мне? — Или ко мне, — низко выдыхает Сынмин. — Или к тебе, — соглашается Чанбин, и успевает уловить движение Сынмина. Тот подходит, прижимается всем телом, кладя руку на прикрытую только сеткой грудь, сдвигая куртку в сторону и слегка сжимая пальцы. Соски твердеют от его действий в секунду, и Чанбин еще успевает рвано выдохнуть, прежде чем Сынмин его целует. Чанбин слышит свист позади себя, слышит шум и выкрики и не знает, к кому они обращены. Просто довольные жизнью и победой студенты и спортсмены идут веселиться, или они смеются и кричат от того, что Ким Сынмин наконец получил свое? И Чанбин вдруг понимает, что ему плевать. Он притягивает Сынмина к себе, зарывается руками в его мягкие густые волосы и целует в ответ так крепко, что перед глазами вспыхивают яркие искры. Он вжимает Сынмина в себя, потирается об него, а тот кладет руку ему на задницу, оглаживает и легонько шлепает, и шум вокруг становится просто невыносимым, но единственное, что занимает Чанбина — в этих кожаных штанах, которые он решил надеть, чтобы соблазнительно вертеться перед Сынмином, его стояк видно за километр. Чанбин вообще не думал, что Сынмин к нему близко подойдет, так что планировал просто крутиться рядом, привлекая к себе внимание, а сейчас отчаянно стонет, когда Сынмин с его груди безошибочно ползет вниз, оглаживая выпуклость. — Я серьезно предлагаю, — вдруг очень тихо говорит Сынмин, отрываясь от его губ, но не убирая пальцев с ноющего в этих дурацких штанах члена, — уйдешь со мной? — Да, — Чанбину невыносимо от того, как Сынмин касается его, прослеживая длину и надавливая на головку. Его движения снова медленные и чувственные, он снова ласков, а от этого его тягучие касания кажутся просто донельзя сладкими и желанными. — И не прогонишь потом? — Сынмин будто издевается, но Чанбин настолько не в себе, настолько возбужден и рад, что Сынмин вообще стоит рядом с ним, что он не может разглядеть, что там за улыбкой Сынмина прячется — хитрость или беспокойство. — Сложновато будет выгнать тебя из твоей же квартиры, — хрипит Чанбин, вытягиваясь и прикусывая Сынмина за ухо, надеясь хоть так немного заземлиться, — или из общаги. Мне все равно. Увези меня уже отсюда. — Эй, хотите в утренние университетские новости попасть, да? — низкий голос Феликса совершенно точно звучит издевательски, что немного отрезвляет. Чанбин вздрагивает и отстраняется, но потом понимает, что если станет к друзьям Сынмина лицом, то они прекрасно увидят его возбуждение. — О, я представляю, — ехидно тянет Джисон, разглядывая Чанбина, — звезда сборной по бейсболу получил награду прямо на дорожке перед общагой. Класс, я считаю, фото тоже огонь может получится. — Ну ладно вам, — Хенджин берет Феликса под локоть, а Джисона хватает за шиворот, — я устал отмазывать тебя перед капитаном, Сынмин-а. Но я опять это сделаю, и знаешь почему, да? — Потому что ты меня любишь, — улыбается Сынмин, — и потому что ты самый лучший друг на свете. Все вы. — Именно, — Хенджин ухмыляется, подмигивает, обнимает Феликса и Джисона за шею и тянет их за собой следом. — Надеюсь, ты на машине, — смущенно говорит Чанбин, отходя от Сынмина и стараясь ненавязчиво прикрыть пах. Сынмин в своих свободных штанах чувствует себя явно лучше и смущения никакого не испытывает. — Детка, — вдруг тянет Сынмин, и его голос звучит слегка надменно, а глаза выдают беспокойство, — ты же понимаешь, что мы сейчас пойдем не в общагу, а ко мне домой исключительно потому, что я верю тебе. Верю, что утром все не повторится снова, как было в прошлый раз? Быстрый перепих можно и в общаге, полной народа, организовать, и мне потом оправдываться перед командой не придется за то, что опять сбежал. — То есть, ты мне до утра предлагаешь остаться? — пытается пошутить Чанбин, — круто, тогда я напоминаю тебе, что ты мне завтрак обещал. А я, уж поверь, от жратвы не отказываюсь никогда. Сынмин кивает, но выглядит все еще не убежденным, и тогда Чанбин подходит к нему и переплетает пальцы, прежде чем подтолкнуть в сторону университетской парковки. — Я не уйду, не прогоню, не буду выделываться, возмущаться, ныть и портить тебе жизнь. Я буду паинькой, Сынмин. Обещаю. — Вся моя уверенность закончилась на пороге твоей квартиры, Бин, — Сынмин снова сокращает его имя, и Чанбин довольно улыбается, чувствуя прилив нежности, — теперь твоя очередь быть смелым. — Даже не пытайся меня обмануть. Ты говоришь так специально, чтобы ослабить мою бдительность и затащить в свое логово. А потом накинешься на меня как дикий зверь. — Это твои тайные фантазии, Бин? — Сынмин весело и вполне искренне улыбается, сжимая наконец пальцы в ответ, — ладно, все для моей детки. Буду жадным и страстным. — Ты и так именно такой. Я ведь знаю. Они переглядываются, а потом оба смущенно отводят глаза. Для них это будет не впервые. Касаться, разглядывать друг друга, дарить наслаждение. Они оба знают, каково это, каково это друг с другом, но сейчас для них обоих все по-другому. Чанбин садится в машину Сынмина, чувствуя нервный мандраж, а Сынмин, наоборот, успокаивается и привычно аккуратно ведет машину, замолкая на этот десяток минут, который им требуется, чтобы доехать до его дома. — Так и знал, что ты чеболь, — вздыхает Чанбин, поднимаясь на шикарном лифте шикарной высотки в наверняка шикарную квартиру. — Да, у меня все самое лучшее, — смеется Сынмин, — но стоит признать, что самое главное сокровище здесь — это ты. — Я больше не ведусь на твои подкаты. — Еще как ведешься, ты обожаешь их, сам же сказал. — Это вранье, чтобы тебя задобрить. Они дурацкие. — У меня целый сборник есть, и я выбирал лучшие. Будешь выделываться, я буду тебя ими вообще без разбора закидывать. Они снимают обувь, моют руки и приходят на кухню. — Выпьешь чего-нибудь? — спрашивает Сынмин, глядя исподлобья, изучая. Чанбин думает, что можно было бы, конечно, выпить, но он, положа руку на сердце, хочет совсем другого. И желание, которое слегка выветрилось, пока они ехали сюда, вдруг набирает обороты с новой силой. — Я хочу не этого, — тихо говорит он, подбираясь ближе, — совершенно не этого, Сынмин. — Тогда… — Я схожу в душ, подождешь, ладно? Я предпочел бы, чтобы ты ждал меня в спальне, но диван в гостиной тоже подойдет. Я устал быть сознательным и противиться собственным желаниям. У меня два плюс два сейчас не сложатся, потому что все, о чем я думаю и чего я хочу — это ты. Сынмин улыбается и кивает, рукой указывая, в какой стороне ванная, а Чанбин не может не заметить подрагивающих от возбуждения пальцев, расширенных зрачков и бегающих глаз. Сынмин переминается с ноги на ногу, так же неловко, как делал это в мужском туалете пару дней назад, и Чанбин знает — он возбужден и набросился бы на него хоть здесь, на кухне. Но Чанбин уходит, а Сынмин остается один и нервно ходит туда-сюда, прежде чем берет себя в руки, хватает зажигалку в ящике стола и идет в спальню. Он принял душ и переоделся после игры, так что сейчас ему не нужно тратить на это время, поэтому он просто раздевается, с сомнением глядя на себя в зеркало и все же оставляя белье и тонкую майку. Вернувшийся Чанбин таращится по сторонам с открытым ртом, а потом присвистывает. — Ох, вау. — Нравится? Если нет, можем все убрать, и если не нравится запах… Чанбин подходит к горящим свечам и ароматическим палочкам. Сынмин так быстро украсил все пространство, зажег свечи, создал такой уют, что Чанбину даже неловко от того, что именно он собрался демонстрировать. В такой обстановке это кажется ужасно пошлым и неуместным. — Ты снова в одежде, — комментирует Сынмин, подходя ближе. Его руки ложатся Чанбину на ягодицы, и тот благодарно выдыхает, не решаясь в очередной раз вслух признать, как же он чертовски по этому чувству скучал. — Ты без белья, — удивленно выдыхает Сынмин, сжимая половинки, а потом перебираясь вперед и касаясь теперь уже совершенно твердого члена. Чанбину стоило больших усилий просто не подрочить себе в душе. Кончить хотелось так, что ему стало дурно, и единственное, что его остановило — это Сынмин, ждущий его в спальне. И сюрприз, который Чанбин очень хотел Сынмину преподнести. — Тебе нравится? — Чанбин усилием воли отходит от Сынмина и встает так, чтобы неровный свет пламени свечей касался его груди под черной сеткой. Сынмин смотрит жадно, а потом ругается вслух. Чанбин знает, что тому видно, как кожа блестит, натертая массажным маслом. Знает, что сейчас она кажется еще более гладкой и смуглой. Знает, что Сынмин не удержится и окажется рядом с ним в течение пары секунд. Так и происходит, Сынмин подскакивает к нему и смотрит во все глаза, проводя пальцами, пачкаясь в масле, задевая соски. — Ты правда разрешишь мне? — В качестве прелюдии. Если пообещаешь, что тебя хватит на большее. — Я вот вообще не уверен, — Сынмин смотрит как завороженный, а потом хватает Чанбина за руку и тянет за собой на кровать, заставляя упасть на спину, живо раздевается, снимая с себя остатки вещей, и садится сверху, проезжаясь голой задницей, по стоящему члену Чанбина, спрятанному под гладкой кожей штанов. Чанбин шипит от ощущений, а Сынмин посмеивается, явно так и собиравшийся поступить с ним. — Ты чертовски красивый, Чанбин-хен, — мурлычет Сынмин, трепетно проводя пальцами по животу, а потом поднимаясь к груди и сжимая на ней ладони, — не уверен, что теперь когда-нибудь буду спать спокойно. Раньше мне всего лишь снились розовые худи, а теперь… — Не уверен, что называть меня хеном в такой ситуации, уместно, — кряхтит Чанбин, ерзая под Сынмином и пытаясь потереться об него. Почему-то он уверен, что, если попросит Сынмина помочь ему снять штаны, тот расфыркается и откажет. Он явно из тех, кто любит поиграть и довести свою жертву до исступления. — Знаю, тебе просто нравится быть деткой, — Сынмин смеется, а Чанбин задушено мычит и кивает головой. Сынмин наклоняется к нему, распластываясь на нем, двигая тазом и потираясь собственным членом о выпуклость в штанах Чанбина. Он лижет языком соски, задевая ткань сетки и смеется, забавно морщась. — Блин, надо купить в следующий раз смазку с каким-нибудь вкусом. Масло красиво смотрится и не высыхает, но на вкус… а я так хотел тебя всего вылизать. Он все равно целует сосок сквозь сетку, шлепая ладонью по второму, а потом меняется, уделяя внимание им одинаково. Сынмин высовывает язык от усердия, когда чуть приподнимается, и сводит грудь ладонями, создавая глубокую ложбинку, под топорщащейся сеткой. — Я же могу ее не снимать верно? — Я ее для этого и нацепил. Чтобы ты себе ни в чем не отказывал. — А если бы я сегодня не позвал тебя к себе? — Вообще-то, это я первый позвал себя к тебе. Но если бы ты не согласился, то я до выпуска бы ходил так в универ. Или до момента, когда бы ты наконец сдался. — Я сдался. Уже давно, — тихо говорит Сынмин, и в его тоне сквозит серьезность. Чанбин знает, что им еще о многом надо поговорить, но сейчас разговоры ему кажутся лишними. Они оба здесь, в этой постели, потому что хотят друг друга. Потом у них будет куча времени, чтобы все обсудить. Целая ночь, прекрасное утро, а в идеале — возможно, дни, месяцы и годы. — Ты сделаешь это? — спрашивает Чанбин, закусывая губы и сам кладя свои ладони на грудь, то сжимая ее, то разводя в стороны. Играя и показывая себя Сынмину. Тот следит жадно, а потом ползет вперед, оказываясь бедрами у Чанбина на животе. Чанбин тут же отпускает себя и гладит Сынмина по ногам, лаская кожу и чувствуя, как под ней напрягаются мышцы. Он видит раскачивающийся между бедер крепкий член. Крайняя плоть сдвинута, покрасневшая головка поблескивает естественной смазкой, и он дрожит и слегка двигается, то прижимаясь к животу, то опускаясь ниже. — Сынмин-а, придвинься ближе. — Что? Зачем? — Пожалуйста. Хочу тебя коснуться. — Эй, нет, — Сынмин неловко смеется и будто пытается свести ноги, — я так кончу слишком быстро, я не... — Пожалуйста, Сынмин, давай же. Сынмин двигается коленями, приближаясь, возвышаясь над ним, и Чанбин, открывает рот, ловит его член и направляет в себя. В таком положении не особенно удобно, и Сынмин привстает, меняя угол, и так член свободно проходит дальше, а Чанбин закрывает глаза, позволяя, наслаждаясь тяжестью на языке. И вдруг понимает, что Сынмин пытается отстраниться. — Нет, ну серьезно, Бин. Чанбин ухмыляется про себя, кладет руки ему на задницу и толкает к себе ближе, заставляя войти глубже. Сынмин стонет, запрокидывая голову назад, а потом толкается еще и еще, и Чанбин наслаждается его отчаянием, его трясущимися бедрами, его сжатыми в кулаки ладонями. В конце концов, Сынмин опускает голову низко-низко, смотрит так, что Чанбин замирает, а потом Сынмин кладет руку Чанбину на горло и сжимает. Чанбин распахивает глаза, не решается двигаться и Сынмин выходит из него, чуть отстраняясь и съезжая обратно на живот. — Давай, сожми своих малышек, — не своим голосом приказывает Сынмин, и Чанбин слушается, покорно кладя руки на грудь и сжимая ее для Сынмина. Тот приподнимает сетку, натягивая ее выше, чтобы ему было удобно, и ныряет под нее членом, утыкаясь в ложбинку, а потом проталкиваясь между грудей Чанбина. Сынмин двигается медленно, завороженно следит, как член трется о гладкие мышцы, как головка появляется сверху, вылезая за сетку, стонет от того, как масло делает скольжение таким гладким и приятным, а шершавая сетка натирает нежную кожу, принося едва ощутимый, но такой приятный дискомфорт. Чанбин приподнимается, склоняет голову и снова открывает рот в надежде, что Сынмин сжалится и коснется его. Сынмин издает какой-то звук, очень сильно похожий на рычание, но двигается так, что Чанбин не достает. — Ну пожалуйста, Сынмин-а. Сынмин двигает тазом, быстрее, а потом толкается особенно сильно и замирает, а Чанбин наконец достает до него, кружит языком по раскрасневшийся головке, дразнит маленькую щель на кончике, а потом обхватывает губами и слегка посасывает всю головку. Сынмин лишает его этого удовольствия слишком быстро, и Чанбин протестующе стонет. Ему определенно нравились члены и раньше, но сейчас он просто сходит с ума от желания получить этот конкретный член себе в глотку. Их секс в туалете вспоминается сейчас слишком ярко, и Чанбин сглатывает, а потом и всхлипывает понимая, что до собственного члена не достать, а Сынмин слишком занят игрой с его грудью, чтобы уделить ему хоть каплю внимания. Впрочем, его стенания не остаются незамеченными. Сынмин бросает на него быстрый взгляд, а потом заводит руку назад и сжимает Чанбина через штаны с такой силой, что тот воет и дрожит в ответ. — Пожалуйста, Сынмин, пожалуйста. Трахни меня уже как-нибудь. — А я сейчас чем занят? — Сынмин, кончай издеваться. — Могу просто кончить. — Сынмин! — Ты переедешь ко мне? — Чего? — Чанбин распахивает глаза и привстает на месте. — Тогда я тебя трахну. — Но такие серьезные вещи не решаются вот так! — Окей, тогда продолжим. Сынмин толкается снова, и Чанбин вопреки своим словам и возмущением перекатывает грудь в ладонях, чтобы ему было приятнее. — Пожалуйста, Сынмин, я согласен обсудить этот вопрос утром. Серьезно обсудить. Сынмин фыркает и замедляется, отпускает сетку, а потом и вовсе наклоняется и помогает Чанбину ее снять. Он целует грудь, разминает ее пальцами, слегка пошлепывает соски и улыбается. — Вы были великолепны, малышки. Жаль, что ваш жадный хозяин не дал нам развлечься на всю катушку, но… думаю, у нас еще будет шанс. Сынмин зыркает на него так, что Чанбин тут же поднимает руки вверх, признавая, что не собирается это утверждение оспаривать. — Ты снимешь с меня эти штаны сегодня или нет? — стонет Чанбин. Ему кажется, что его член уже просто горит огнем, а когда Сынмин снова проезжается по нему задницей, готов и вовсе взвыть. — Ты сам решил, что это будет выглядеть сексуально. — Оно так и выглядело. — Вот именно. Поэтому не жалуйся. Сынмин с ухмылкой сползает вниз и касается губами ствола прямо через ткань штанов. Чанбин скулит и прикрывает лицо руками, понимая, что его пытки сегодня не закончатся. А потом возбужденно вздрагивает, осознавая, что, возможно, теперь так будет всегда. Сынмин же лижет шов штанов, совершенно не брезгуя и не заботясь о том, что это уличная одежда, прочерчивает языком очертания члена, а потом аккуратно сжимает на нем зубы. — Тут больница, надеюсь, недалеко? Я же умру от перевозбуждения, — беспомощно жалуется ему Чанбин. — Хорошая смерть, не находишь? А я даже еще штаны с тебя не снял. Сынмин все же расстегивает ширинку и с трудом стаскивает штаны, стягивая их поочередно с ног и отбрасывая в сторону. — Смазка под подушкой, подай, пожалуйста. Чанбин не глядя шарит там рукой и предает Сынмину большой флакон с белой желеобразной смазкой. Тот открывает колпачок, выливает себе на пальцы вязкую субстанцию, а потом наваливается сверху, второй рукой толкая бедро Чанбина в сторону, заставляя принять более открытую позу. Сынмин целует его, мягко проводя языком по губам, улыбается, а потом трется носом о нос. Его движения аккуратные, медленные, но Чанбин все равно замирает, когда Сынмин касается его дырочки и кружит пальцами вокруг. — Тише, расслабься, — шепчет Сынмин, прикусывая его нижнюю губу, — ты растягивал себя? Чанбин кивает слегка нервозно, а потом, тушуясь, отвечает. — Не знаю, насколько хорошо я справился, так что… — Не волнуйся, я прослежу, чтобы все было идеально. Тебе необязательно стараться в одиночку. Это могу делать я. Или мы вместе. Вдвоем. Одновременно. Чанбин скулит, представляя свои и чужие пальцы, растягивающие его вход, проталкивающиеся внутрь, и дергается, когда Сынмин пытается погрузить в него первый палец. — Эй, шшш, — Сынмин вновь его целует и вновь только поглаживает, не спеша проникать внутрь, трет пальцами складочки, заставляя Чанбина извиваться и двигаться навстречу, — что такое, Бин? Тебе некомфортно? Мне сделать что-то особенное? — Нет, все в порядке, — Чанбин качает головой, а потом ахает, когда Сынмин все же проникает в него. Его пальцы длинные и он скользит одним плавно, до самого конца, а потом вытаскивает и пытается протолкнуть сразу два. Чанбин растянул себя достаточно, чтобы Сынмин смог это сделать, но все равно сжимается, мешая Сынмину, и тот вдруг хмурится, вообще убирает руку от промежности Чанбина и заглядывает в глаза, глядя умильно и как-то испуганно. — Бин… я ведь даже не спросил. Ты с парнями-то спал вообще до этого? Чанбин кивает и тянется к Сынмину сам, вовлекая в поцелуй и разводя ноги шире, приглашая. Сынмин касается его снова, осторожно, бережно, дразнит всего одним пальцем, прокручивает его внутри и сгибает, касаясь простаты. Чанбин вскрикивает и дергается, сводя бедра и сжимая Сынмина, и таращится в глаза удивленно. А потом почти беззвучно выдает: — Я спал с парнями раньше. Но не так. — Боже мой… — Сынмин качает головой и уже хочет отстраниться, как Чанбин хватает его за загривок и притягивает обратно, выдыхая в самые губы: — С тобой я хочу так. Я хочу этого, Сынмин. Хочу быть твоей деткой. Довериться. Я хочу принадлежать тебе, и я хочу этого именно так. — Тебе страшно? — осторожно спрашивает Сынмин, поглаживая его по боку, пытаясь успокоить, — если да, то нам необязательно сейчас это делать. — Мне не страшно, — фыркает Чанбин, — я в ужасе. И я хочу этого так сильно, что ощущение, будто я расплачусь от разочарования, если ничего не выйдет. — Расслабься. Это самое главное правило. Когда ты понял, что хочешь этого? — Сынмин отвлекает его поцелуями и своим тихим томным голосом, а сам проникает двумя пальцами и разводит их внутри, давя на колечко мышц. — Сразу как увидел тебя с этой идиотской битой на плече и твоей ухмылкой. Ты назвал меня куколкой, а я уже мысленно стоял перед тобой на коленях. Задницей к тебе. Я задумывался об этом и раньше, но это желание было абстрактно. А когда увидел тебя, то понял — вот он. — Это любовь с первого взгляда, Со Чанбин? — Сынмин коротко целует его в губы, а потом прикусывает подбородок. — Это стояк с первого взгляда, Сынмин-а, уж прости. Сынмин хихикает и его пальцы внутри дрожат, а потом давят с новой силой. — Если хочешь, можешь помочь мне, — просит Сынмин, а Чанбину кажется, что у него сейчас будет тахикардия, — надави своим пальцем. Не бойся. Чанбин тянется вниз, касается себя несмело, сглатывает слюну и проталкивает свой палец рядом с пальцами Сынмина и давит в другую сторону. — Вот так, ты молодец, чаги-я, — Сынмин целует его и не перестает растягивать, и Чанбин едва может дышать, когда Сынмин кладет вторую руку на его член, чуть меняя позу. — Ничего страшного, если ты кончишь, ладно? Ни в чем себе не отказывай. — Я хочу тебя внутри. Сегодня, сейчас, так что… Сынмин проталкивает третий палец, и Чанбин прикрывает глаза, сдаваясь. Он не может пошевелиться, лишь тихо гудит и дрожит, когда Сынмин начинает двигать пальцами внутри. Это ощущается странно, их кажется слишком много, и Чанбин убирает собственный палец, вздыхая с облегчением, но весь изгибается, когда Сынмин вновь касается простаты. — Давай, — хрипит Чанбин, слепо глядя перед собой. Он думает, что должен чувствовать боль, стыд, неуверенность, но вместо этого чувствует только желание. Ему нравится. Эта мысль ошеломляет. Ему нравится вот так, именно так, и ему хочется больше и глубже. Ему хочется, чтобы это был Сынмин. Сынмин тянется под ту же подушку и достает оттуда пачку презервативов. Он справляется с ними очень быстро, разрывая упаковку и раскатывая один по члену. Выдавливает вязкую белую смазку и распределяет ее по члену, заставляя Чанбина смущенно пискнуть от мысли, на что именно это похоже. — Каждое неприятное ощущение — и ты говоришь мне, хорошо? — Сынмин выглядит максимально серьезным, притираясь головкой о растянутый вход, и Чанбин именно в этот момент чувствует себя идиотом. Он на полном серьезе полагал, что вот этот человек способен поступить с ним жестоко? Чанбин кивает, а Сынмин подхватывает его ноги под бедра, отрывая от кровати, закидывая вперед, открывая себе лучший доступ. Он давит членом на дырочку, и Чанбин глубоко вздыхает и старается расслабиться. Он чувствует растяжение, чувствует, как сантиметр за сантиметром его заполняет чужая плоть, ощущает, как Сынмин периодически сдает назад, а потом снова плавно скользит вперед. — Как ты себя чувствуешь? — Жду, когда ты устанешь, навалишься на меня и трахнешь, — фыркает Чанбин, чувствуя, как Сынмин касается его лобком, а его яйца мягко шлепают его по заднице. — Вряд ли это будет сегодня, — смеется Сынмин, — может, на следующей неделе. Тут, знаешь, как с бейсболом — каждодневные тренировки повышают сноровку. — Ой, замолчи уже, — Чанбин смеется, а потом закусывает нижнюю губу, когда Сынмин аккуратно скользит в нем, медленно и чувственно, вглядываясь в выражение его лица, не расслабляясь ни на секунду, — ты сам-то хоть удовольствие получаешь от такого темпа? — Я получаю удовольствие, просто глядя на тебя и осознавая, что я внутри. Не говори ерунды, конечно же, мне все нравится. Ты же был сверху, должен знать, каково это. «Я никого из них не любил. Я ни к кому из них не чувствовал то, что чувствую к тебе», — хочется ответить Чанбину, но он молчит, вглядываясь в Сынмина. В его сосредоточенное лицо, в его напрягшиеся вены на шее, в его лоб, покрытый легкой испариной. В его пальцы, впивающиеся в ноги Чанбина до синяков. — Хочешь, поменяем позу? — Сынмин вдруг притормаживает, выходит и выливает на пальцы еще смазки и касается Чанбина, размазывая влагу по промежности, а потом толкаясь внутрь и смазывая внутри. Чанбин лишь кивает, а Сынмин просит его лечь набок. Чанбин думает, что он пристроится сзади, но Сынмин остается сидеть в той же позе, просит Чанбина поджать к себе колени в позе эмбриона и проводит членом Чанбину между ягодиц. — Если хочешь, я буду двигаться быстрее, но, если станет хоть немного больно… серьезно, Чанбин, это не стоит того. Просто скажи мне, если что-то будет не так. Чанбин кивает, а потом ахает, когда Сынмин входит — намного легче, чем до этого, сдавливает ягодицу и отводит наверх, открывая себе обзор. Чанбин чувствует стыд, но все равно наблюдает за Сынмином, за его плавными ритмичными движениями, за тем, как он жадно впивается взглядом в свой член, исчезающий в растянутой дырочке. В такой позе все действительно чувствуется иначе, и через пару толчков, Сынмин двигается в очередной раз, а Чанбина насквозь прошивает странное чувство. — Прикоснись к себе, давай. Чанбин послушно тянется между своих ног и быстро работает рукой, высоко мыча на каждое новое движение. Это ощущается так ярко, как никогда раньше, он чувствует, как ноги сводит судорогой, а пальцы на ногах подгибаются. Чувство заполненности больше не кажется внедрением чего-то постороннего, теперь это просто растяжение, такое приятное и правильное, что Чанбин виляет задом, пытаясь насадиться сильнее. Сынмин понятливо увеличивает темп, и Чанбин сжимает себя, а потом делает несколько резких движений и кончает. Он прикрывает глаза, переживая свой оргазм, скуля не переставая оттого, что Сынмин все еще двигается, и эта стимуляция теперь ощущается немного странно, слегка болезненно, но все еще хорошо. Он выдавливает из себя последние капли, подрагивая, когда Сынмин толкается глубоко и замирает, тяжело дыша. — Я принесу салфетки, — выдыхает Сынмин, — дай мне минуту. Чанбин откидывается назад и лениво поглаживает себя, размазывая сперму, не в силах ни о чем думать. У него нет в голове ни одной мысли, поэтому он удивленно вздрагивает, когда чувствует, как Сынмин осторожно пытается его вытереть, пройтись салфетками по животу и рукам. — Я могу и сам, — хрипло выдает Чанбин и с удивлением смотрит на собственную трясущуюся руку. — Лежи уже, — хмыкает Сынмин, — забота о своей детке — моя первостепенная задача. Будешь возмущаться, потащу тебя в ванную. — Не дотащишь, — лениво выдыхает Чанбин и переворачивается на живот, выпячивая задницу, — я весь в смазке, Сынмин-а. Вытри и тут, пожалуйста. Он думает, что Сынмин разорется и просто шлепнет его за такое предложение, но потом вздрагивает, когда между ягодиц аккуратно скользит рука сначала влажной, а потом и сухой салфеткой, вытирая смазку. Чанбин замирает, пораженный таким проявлением заботы, а потом дрожит, когда чувствует чужое горячее дыхание на себе, и скользящий между разведенными ягодицами язык. Сынмин дразнит его, лижет, а потом толкается внутрь растянутого отверстия языком, и Чанбин со стоном чувствует, как у него яйца поджимаются от действий Сынмина. — Когда я говорил, что вылижу тебя всего, я вообще не шутил, ты ведь понял, да? Сынмин со смешком отстраняется и нежно шлепает сначала по одной, а затем и по второй ягодице, и отходит, чтобы выкинуть грязные салфетки и принести плед. — В честь нашего первого раза разрешаю в душ не ходить. Потом данное мероприятие будет строго обязательным, — занудно декларирует Сынмин, а Чанбин не может пошевелиться, лежа в его объятиях и лишь слегка потираясь щекой о горячую кожу. Чанбин чувствует сонливость и не чувствует желания что-то говорить или обсуждать. Он вдруг понимает, что слова между ними лишние, что он и так видит, что Сынмин чувствует. Он столько раз ошибался, смотрел не туда, неправильно, все время пытался найти подвох, но сейчас его взгляд кристально ясный. Сынмин влюблен в него. Тут не нужно быть гением математики, чтобы это просчитать и вывести правильный ответ. Сынмин был самой простой задачей, из всех, что попадались Чанбину в этом новом для него городе. И он так облажался. — Ты дрыхнешь, да? — ворчит Сынмин, пытаясь устроиться поудобнее, — ну типичный мужик. Потрахались и баиньки. А разговоры до утра? А признания в любви? А томные поцелуи? Где это все, Со Чанбин, я же думал, что ты романтик. — Я люблю тебя, — послушно выдыхает Чанбин, приподнимается, клюет Сынмина в губы, а потом ложится обратно, — правда люблю. Но к тебе не перееду. — Да в смысле?! — возмущение в тоне Сынмина такое забавное, что Чанбин похихикал бы, но он зевает и совсем сонно гудит: — Слишком рано. Может быть, через месяц или два. Давай обсудим, проговорим все, о чем молчали, а там посмотрим. И ты мне еще цветы и свидания должен, мы как-то пропустили этот этап. Так что направь энергию в мирное русло — не спорь со мной, а поухаживай. — О, моя детка хочет, чтобы ее носили на руках, — тут же оживляется Сынмин. — Переломишься. Нет, кофе в постель и между парами будет достаточно. — Какой ты капризный. — Ты обещал мне завтрак. — Это без вопросов, завтрак будет королевским, сам приготовлю. — Это-то и пугает. — Да хорош, я отлично готовлю. Мы с Ликсом всего-то пару раз чуть кухню в общаге не спалили, а так, в целом, все замечательно получалось. Хенджин с Джисоном жрали и не ныли. — Ну еще бы, — Чанбин фыркает, изворачивается в чужих объятиях, прижимается крепче, и расслабленно выдыхает. — Я тоже тебя люблю, — тихо шепчет Сынмин, видимо думая, что Чанбин все же уснул, — знаю, что ты сомневался, но… ты никогда не пожалеешь, что доверился мне, Бин. Для меня это не праздное развлечение, хоть и кажется, будто я несерьезен и ищу только развлечений. Так и есть во многом другом, но с тобой у меня все серьезно. И я приложу все усилия, чтобы ты не пожалел. — Я тоже не хочу, чтобы ты жалел о том, что однажды обратил на меня внимание, — отвечает ему Чанбин, и Сынмин вздрагивает, а потом хихикает. — Такие мы сладкие, ну. Толком даже не потрахались, а уже столько обещаний. — Не знаю, мне все понравилось. — Еще бы. Я отличный любовник. — Ты отличное трепло, Сынмин, спи давай, завтрак завтра готовить вставать рано. Телефон Сынмина вдруг пиликает где-то на столе, и он уже хочет подняться, чтобы взять его, но Чанбин стонет и вцепляется в него мертвой хваткой. — Сынмин, пожалуйста, все завтра. — Ладно, — Сынмин улыбается целует его и прижимается близко-близко, щекоча кожу своим дыханием и засыпая рядом.

***