excitement

      Сынмин просыпается — он почти не спал. Глаза будто силой разлепили. Рядом крепко спит Чанбин. Всю ночь он был рядом и старался помочь, но, по сути, сделать особо ничего нельзя было — разве что пытаться удерживать Сынмина в реальности.       Сынмину снова нужен душ. Зуд под кожей, словно иголки, невыносимо раздражает.       Он быстро и тихо выходит из комнаты, стараясь не разбудить мужчину.       Чанбин может проснуться в панике, но ради нескольких минут наедине с собой Сынмин готов потом выслушать лекцию.       Он знает, что по сути находится в плену. Браслет на лодыжке лишь подтверждает это. Сынмин должен был бы чувствовать себя скорее клаустрофобично.       Но он так долго разваливался на части, что теперь всё это ощущается почти так, будто они удерживают его в целости.       Помогают запихнуть всё его нутро обратно внутрь, удержать весь этот беспорядок в одном месте. В каком-то смысле это даже приятно.       Сынмин любит сидеть на дне душевой, позволяя струям воды стекать по нему.       Оставаться одному всё равно немного страшно. Галлюцинации становятся хуже, когда рядом никого нет, потому что ничто не контрастирует с ними, не напоминает, что реально, а что нет. Но Сынмин настолько устал, что ему уже всё равно.       Голова немного клонится набок, мысли бесцельно блуждают. Он не знает, засыпает ли, но ему снится сон, который не совсем похож на сон.       Чонин зовёт его. Сынмин пытается повернуть голову, чтобы услышать. — Где ты? — пытается спросить Сынмин, но рот словно набит ватой, тело тяжёлое, одурманенное и заторможенное.       Он пытается пошевелиться, найти его, но кажется, будто продирается сквозь бассейн, наполненный клеем.       Когда ему наконец удаётся найти Чонина, тот смотрит на Сынмина с тем самым выражением боли — с той болью и страданием, которые Сынмин причинил ему. — Зачем ты мне это рассказал? — спрашивает он, и горе пульсирует внутри него почти физической силой. — Чтобы сделать меня таким же, как ты? — Нет. Нет, никогда, — отчаянно отвечает Сынмин.       Сама мысль о том, что Чонин может стать таким же, как Сынмин, невыносима.       То, что Чонин был в безопасности, всегда было одновременно его погибелью и его величайшей целью. Несмотря ни на что, Сынмин никогда бы не пожелал ему такой судьбы. Никогда. — Но ты сделал это. Ты сделал меня таким же, как ты, — говорит Чонин. — Посмотри. Посмотри на меня. Видишь, что ты сделал?       Сынмин смотрит. И внезапно, без всякого объяснения, его одежда оказывается покрыта мухами.       Он снова смотрит на лицо Чонина — и цвет его глаз побелел, кожа стала бледной и начала гнить. — Нет. Нет, нет, нет...       Сынмин мотает головой. Слова застревают в горле. — Нет...       Он бормочет что-то, просыпаясь. Ужас вытаскивает его обратно в реальность, и Сынмин обнаруживает, что сидит, прислонившись головой к стене ванной.       Пальцы сморщились от воды, а где-то вдали Сынмин слышит, как Чанбин зовёт его.       Он вздыхает и берёт себя в руки, прижимая ладонь к сердцу, будто может заставить его перестать так бешено колотиться.       Через некоторое время он проводит пальцами по линиям шрама, который вырезал Джисон. Сынмин часто ловит себя на том, что делает это, чтобы убедиться, что всё действительно так.

Это приятно.

      Маленькое напоминание о том, что он нужен. Что он принадлежит им.

Что они его не бросили.

***

      После душа и очередной лекции от Чанбина Сынмин обнаруживает Феликса, свернувшегося на диване и тихо спящего. На нём мягкое жёлтое одеяло, которым его, должно быть, кто-то накрыл.       В воздухе пахнет завтраком: Минхо готовит еду для всех, а Чанбин ворчит.       Сынмин осторожно будит Феликса. Тот немного приходит в себя, и Сынмин сообщает ему, что Минхо готовит завтрак. — Иди сюда, — говорит Феликс хриплым, низким со сна голосом.       Сынмин на секунду беспокоится, но руки Феликса уже хватают его и притягивают к себе на диван, без труда устраивая их рядом. — Не сработало, да? — осторожно спрашивает Сынмин.       Феликс, должно быть, не спал всю ночь. — Он, наверное, приходил домой, — горько говорит Феликс. — Он накрыл меня одеялом. Знает, что оно моё любимое. Я держу его у него.       Сынмин кивает и позволяет Феликсу укрыть их обоих. Феликс выглядит одновременно сонным и разбитым. — Чёртов трус, — бормочет он. — Я сказал ему, что буду ждать и, если усну, чтобы он меня разбудил. Ему нужно было заехать за какими-то вещами. Наверняка дождался, пока я усну. Ублюдок.       Минхо зовёт их есть, отвлекая обоих, но Сынмин не думает, что на этом всё закончится. И он оказывается прав.       Чанбин вторую ночь подряд берёт на себя ночное дежурство, а Сынмин выполняет свой вечерний ритуал, чувствуя одновременно раздражение от этой рутины и успокоение от её привычности. — Сынмин, — Феликс входит, спрятав руки за спиной. — Чанбин.       Он кивает. Выглядит немного странно. Немного ошарашенно. — Можно мне ненадолго остаться с Сынмином наедине? — вежливо спрашивает Феликс.       Чанбин хмурится, явно насторожившись. Сынмин не может сдержать маленькую улыбку. — Зачем? — подозрительно спрашивает Чанбин.       Выражение лица Феликса на мгновение становится раздражённым, но почти сразу снова смягчается. — Я не собираюсь его освобождать или что-то такое, — говорит Феликс.       Чанбин приподнимает брови. — А почему ты вообще это сказал?       Подозрения окончательно овладевают им. Феликс расправляет плечи и поджимает губы. — Я не собираюсь выпускать его на волю, раз он заперт здесь, как животное в клетке, — лаконично отвечает Феликс. — Но я подумал: нам ведь разрешено заглядывать на животных через решётку в зоопарке, да?       Чанбин выглядит пристыженным из-за сравнения. Он смотрит на Сынмина как побитый щенок. Сынмин сдерживает улыбку. Сравнение его совершенно не задевает.       Может, это Стокгольмский синдром, но Сынмин не слишком расстроен тем, что оказался животным в зоопарке. — Только не задерживайся, а то Минхо будет сидеть у меня на шее из-за своих лекарств, — говорит Чанбин, проходя мимо Феликса и внимательно следя за ним.       Феликс продолжает смотреть на Чанбина даже тогда, когда тот выходит и быстро закрывает за собой дверь. — Ну и что ты там придумал в своей безумной голове? — спрашивает Сынмин, подавляя смех, который так и рвётся наружу.       Феликс явно не впервые влипает в неприятности. Видно, что в прошлой жизни он не раз пользовался своей смекалкой, чтобы получать желаемое. Но его поведение всё равно выдаёт вину за ложь Чанбину.       Похоже, Бродяги нечасто сталкиваются с более злой стороной характера Феликса.       Феликс смущённо поворачивается к Сынмину и достаёт пакет и какое-то масло. Сынмин приподнимает брови. — Ты был прав, когда сказал, что Чан прибежит, если ты уйдёшь, — говорит Феликс, поднимая брови. — Но тебе ведь не обязательно действительно уходить, правда? Нужно лишь убедиться, что Минхо и Чанбин не ответят на телефоны. — Ты уже такое проделывал, да? — спрашивает Сынмин.       Феликс кивает, всё ещё немного смущённый. — Папа нацеплял это на меня после тех моментов, как я начал идти против его воли. Хотел следить за мной, — Феликс закатывает глаза. — Как будто это вообще имело значение. В общем, ты в деле?       Феликс действует импульсивно — очевидно, он не продумал всё до конца. Но Сынмин не может избавиться от щекочущего чувства в животе.       От того самого бунтарского порыва, который впервые пробудился, когда Хёнджин втянул его в одну из своих авантюр.       От мысли о Хёнджине живот, правда, неприятно скручивает, поэтому Сынмин трясёт головой и продолжает: — Куда ты пойдёшь? Разве тебе всё ещё не опасно выходить после твоей... ну...       Сынмин осекается, понимая, что не знает всех подробностей о состоянии матери Феликса после того, как в неё стреляли. — Она теперь мертва, если ты об этом спрашиваешь, — говорит Феликс, практически никак не реагируя. — Мы поддерживали её жизнь. Я пытался добиться от неё ответов, но, кажется, сорвался. Я думал, что если мы поговорим, между нами возникнет какая-то связь. Что она поймёт, что я её сын, а я почувствую в ней свою мать. Но этого чувства не было. И я понял, что она того не стоит.       Феликс говорит спокойно, но в его голосе слышится что-то тяжёлое. — Она сделала столько ужасных вещей людям, которые мне дороги, лишь бы попытаться завладеть мной. Она ничем не лучше тех богатых людей, которые когда-то пытались купить мою любовь, моё тело. Она хотела меня только потому, что кто-то меня забрал. Поэтому я позволил им её убить. — Феликс, это...       Сынмин не знает, что сказать, и Феликс мягко берёт его за руку. — Не переживай. Минхо-хён запихнул меня на терапию. Он довольно сильно зол из-за многого, что произошло после того, как в тебя стреляли. Именно благодаря ему мы знаем Чонгук-си. Один из его сэнбэ был вместе с ним в том месте. Они помогали друг другу, и именно благодаря их связи мы в итоге нашли Чонина. Думаю, он немного чувствует себя виноватым. Или, может, использованным? — Думаю, «использованным» – правильное слово, — признаёт Сынмин немного подавленно.       Он прочищает горло. — Так насколько тебе сейчас безопасно после смерти матери? — Хён говорит, они сейчас будут метаться, — легко отвечает Феликс. — Искать возможность отомстить. Я к тому, что они не настолько организованы, чтобы понять, что я просто выйду без присмотра выпить кофе через дорогу.       Сынмин фыркает, увидев дьявольское выражение лица Феликса. — А потом хён будет вынужден со мной поговорить, — продолжает Феликс. — Ну так что? Ты в деле? — Это ужасная идея, — слабо говорит Сынмин.

Он делает паузу.

— Я в деле.