a good nights rest

      Эта затея забавная. Он хороший шпион — буквально всю свою жизнь этим и занимался, так что заполучить телефон Минхо, потом Чанбина и отключить уведомления с номера Чана на несколько часов для него довольно легко.       План далеко не безупречный, но зато весёлый. Сынмин уже целую вечность не испытывал особой радости. Какая-то его часть считает, что не стоит так скоро раскачивать лодку — в конце концов, они всё ещё злы на него.       В какой-то момент Минхо уходит разговаривать по телефону с Чонгуком, и Сынмин думает, что их прикрытие раскрыто — что Чан позвонил Чонгуку. Но, похоже, Чонгук просто любит быть ещё одним гиперопекающим наблюдателем за состоянием Сынмина, которое, мягко говоря, оставляет желать лучшего.       Чанбин не заметил ночью, что на лодыжке Сынмина больше нет браслета, а утром настолько обрадовался, что Сынмин проспал всю ночь, что в порыве радости поцеловал его.       На мгновение повисла тишина, и щёки Чанбина порозовели. Он явно не собирался этого делать, но от этого Сынмин тихо и довольно выдохнул.       Возможно, Сынмин ставит под угрозу весь прогресс, которого успел добиться, но наконец снова почувствовать себя полезным было приятно.       Когда дверь наконец с грохотом распахивается, ударившись о стену, это оказывается не Чан, а разъярённый Хёнджин, за которым плетётся заспанный Джисон.       Минхо быстро двигается, вставая между Хёнджином — который стремительно идёт через дом — и Сынмином, развалившимся на диване и со значительным видом закинувшим ноги на журнальный столик, потягивая чай. — Где, блядь твою, Феликс? — требует Хёнджин.       Из-за угла появляется Чанбин. — Что происходит? — спрашивает он, хватая Хёнджина за плечо, но тот сбрасывает его руку. — Он сказал мне, что спустится к вам, — медленно и многозначительно говорит Минхо, становясь между Хёнджином и Джисоном. Джисон пожимает плечами. — Сказал, что хочет помирить вас. — Ага, так это поэтому Чан сейчас обзванивает все наши грёбаные телефоны? — язвительно спрашивает Хёнджин. — Ты!       Сынмин прихлёбывает чай, пока в комнате воцаряется тишина и все поворачиваются к нему. — Ты снял браслет и помог ему сбежать? — обвиняет Хёнджин.       Взгляд Минхо падает на его ноги, а Чанбин лихорадочно ищет свой телефон. — Ты решил устроить Чонину ещё одну паническую атаку?       Этого вопроса достаточно, чтобы в кровь Сынмина хлынула злость. Он пожимает плечами, пытаясь ещё сильнее вывести Хёнджина из себя.       Вообще-то он и так собирался сразу во всём признаться, но Хёнджин превратил его кровь в жидкий огонь. — Он сам меня попросил, — небрежно отвечает Сынмин. — И ты просто отдал ему браслет? — недоверчиво спрашивает Чанбин. — Ты ещё и в наши телефоны залез? — В такое время?! — рычит Хёнджин. — Это очередная часть твоей мелочной мести? Ты пытаешься угробить Феликса?       Сынмин выпрямляется, на его лице появляется жёсткая гримаса. — Мелочной? Знаешь, что действительно мелочно? То, что ваш лидер уже несколько недель не показывает своего грёбаного лица, — говорит Сынмин, вставая и приближаясь к Хёнджину. — Мелочно то, что ты не способен увидеть дальше собственной боли и чувства брошенности, поэтому цепляешься за чужие проблемы так, будто они твои. Феликс не жертва и не ангел, которого можно возвести на пьедестал. Ты не можешь наказывать его за то, что он не соответствует твоему идеальному образу.       Хёнджин бледнеет, и Сынмин понимает, что попал в больное место. — Именно поэтому ты сидишь там, а не здесь? Все остальные по очереди делают свою часть работы и несут нагрузку поровну, так что не надо делать вид, будто ты переживаешь за Чонина, — говорит Сынмин, приближаясь ещё на шаг. — С Феликсом всё в порядке. Феликс умнее, чем вы все думаете. Он умеет манипулировать, он хитрый и прекрасно знает, как выживать на улице. Если запереть его в стеклянной башне, безопаснее он не станет. И никто безопаснее не станет. Пора вашему лидеру усвоить это на собственном горьком опыте. — «Вашему лидеру», — повторяет Джисон, выходя вперёд. На его лице появляется хмурое выражение.       Грудь Сынмина сжимается. С Джисоном они будто находятся на равных. Здесь есть и отдача, и ответная реакция. — Ты не считаешь его своим? — Пока он сам не скажет мне это в лицо, — тихо отвечает Сынмин.       Хёнджин всё ещё тяжело дышит. Его лицо словно парализовано болью, которую Сынмин только что обрушил на него — довольно бесцеремонно. — Он вытащил меня из того места. Привёз сюда. Следит, чтобы я не ушёл. Он сделал меня своей ответственностью, а теперь сам продолжает сбегать? Я принимаю лекарства. Вижу мёртвых людей у себя в голове. Разговариваю с главным врачом Минхо. Позволяю вам всем смотреть на меня так, будто я кусок дерьма. Я не сбегаю. Я сталкиваюсь с тем, что сделал. Он привёл меня сюда. Теперь он тоже должен с этим столкнуться. — Ну тогда, блять, пошли, — говорит Джисон.       Все поворачиваются к нему, уже готовые возразить. — Что? Вы издеваетесь? Браслет уже снят. Я не собираюсь сидеть и ждать, пока ещё один человек взорвётся. К чёрту правила Чана, если его самого здесь нет, чтобы их соблюдать. — Я не брошу Чонина, — тихо говорит Хёнджин. — И не придётся, — пожимает плечами Джисон. — Я его сам отведу. Может, Минхо в этот раз сможет навестить его и напомнить, что на самом деле он его не ненавидит. — Очень смешно, — сухо отвечает Минхо. — Ладно. Делайте что хотите, но когда найдёте его, передай ему всё, что я о нём думаю.       Последнее он говорит Сынмину, и тот кивает, слегка ошарашенный.       Он начинает выпроваживать Хёнджина из комнаты. Тот виновато оглядывается через плечо. — Ах да, — Минхо останавливается и оборачивается. — И проследите, чтобы наш Феликс вернулся целым и невредимым. Давно он так не выводил Чана из себя.       Сынмин поднимает брови, но смотрит, как Минхо уходит. — Ты идёшь? — спрашивает он Чанбина.

Тот вздыхает.

— Не обязательно было так на него давить, — говорит Чанбин.       Сынмин прищуривается. — На Хёнджина, я имею в виду. — А, конечно. А когда на части рвут меня, всё нормально, — шипит Сынмин. — Точно, забыл. Я должен сидеть тихо, как мышка, пока вы все меня поливаете дерьмом. Это и есть моё наказание, да? — Я ему уже высказал и тебе, блять, тоже выскажу, потому что это неправильно, — резко отвечает Чанбин. — Так не разговаривают с человеком, который тебе дорог. И не делай вид, будто тебе плевать, будто ты, блять, не сжимаешься весь, когда он выходит из комнаты.       Всегда было очевидно, что Чанбина правильно воспитали: его мораль оставалась непоколебимой, а верность была вплетена в каждое его слово.       Он был до безумия предан каждому из них. Даже Сынмину, которого пока ещё не мог простить. — Прости, хён, — выдыхает Сынмин, потирая лицо. — Я знаю, что всё ещё остаюсь здесь плохим парнем. Просто это тяжело. Он меня так бесит. — Ну, это Хёнджин, — вставляет Джисон. — Рот свой ебучий закрыть не может. Тебе не нужно постоянно извиняться. Ты сделал то, что сделал, и признаёшь это. Всякое бывает. — Как же ты умеешь подбирать слова, Хан Джисон, — вздыхает Сынмин.       Джисон фыркает. — Разве это не ты тогда умолял меня вырезать мои красивые слова на тебе?       Он ухмыляется и пожимает плечами. — Вы оба такие невыносимые, — со страданием вздыхает Чанбин. — Вы правда просто так от всего этого отошли? — Меня это тоже выворачивало, хён, ты же видел! — защищается Джисон. — Я реально был в бешенстве, понимаешь? Он нарушил правила. Но, блять... злиться – это столько энергии. А я всё ещё его хочу. Я вырезал наше имя прямо у него на груди. Теперь он наш. Он никуда не денется. Что мне, сидеть и дальше страдать из-за всей этой ситуации, как ты? Спойлер: это, блять, отстой.       Сынмин на мгновение раздражается, несмотря на то, что Джисон, по сути, защищает его. — Вы действительно все живёте одними инстинктами, да? — спрашивает Сынмин, качая головой. — А как же мораль? А как же боль, которую я вам причинил? А как же правила?       Потому что насчёт правил у них хотя бы было взаимопонимание. — Я понял. Крыс убивают, но Чан позволяет мне нарушать правила, потому что я особенный. И ты, очевидно, тоже, блять, особенный, так что, наверное, поэтому тебе тоже можно нарушать правила, — говорит Джисон, будто только что совершил величайшее открытие. Слово «особенный» он произносит с двойным смыслом, что должно было бы ещё сильнее задеть Сынмина, но тот уже настолько раздражён, что почти понимает логику Джисона и пропускает это мимо ушей. — Теперь всё сходится. А злиться — отстой, поэтому я больше не злюсь.

Всё просто. Идеально.

Сынмин это ненавидит.

— И всё? Вот так просто? — спрашивает Сынмин, и в его голосе слышатся одновременно недоверие и слабая надежда. — Ты сейчас серьёзно?.. О господи, — перебивает Чанбин.       Недоверие в его голосе совершенно не похоже на то, что звучит в голосе Сынмина. — Можешь идти без меня. Я пойду, блять, вздремну. Иисусе, выеби меня в задницу. — Не думаю, что именно это они имели в виду в католической школе, — ухмыляется Джисон, явно развлекая сам себя. — Значит, только мы, сумасшедший ублюдок? — О, прекрасно, — отвечает Сынмин, пытаясь сделать вид, будто его не приводит в восторг перспектива наконец остаться с Джисоном наедине. После той ночи в душе они толком не разговаривали. — Я сейчас довольно сильно под кайфом, так что всё твоё отношение ко мне сейчас даже не царапает, солдатик, — ухмыляется Джисон, ведя его к выходу из квартиры. Впервые за несколько недель Сынмин действительно выходит наружу. — О, блять, подожди. А я вообще могу тебя так называть? Ты хоть когда-нибудь был солдатом? Уф, это так неловко. Придётся придумать тебе новое прозвище.       Сынмин должен был бы ответить чем-нибудь остроумным и язвительным, но страх гулко бьёт в груди, пока он выходит за дверь.       Он не может удержаться и цепляется за руку Джисона, словно за спасательный круг. — Нет, нет, всё нормально, — тихо говорит Сынмин, не в силах остановиться. — «Солдатик» подходит идеально.

В конце концов, он ведь всю жизнь был солдатом, правда?